Пляска Бледных

Очнувшись, Соламит улыбнулась, увидев, как некогда сильный и уверенный Дима теперь валяется в её ногах. Со спутанными волосами, расцарапанной спиной и в спущенных брюках, босой, он сейчас был очень милым. Такой слабый и ранимый, он едва дышал, всё ещё приходя в сознание. Это давалось ему с большой болью.

Опустившись к нему на кафельный пол, она перевернула парня лицом вверх, нависла над ним.

Член всё ещё стоял, вздрагивал от ласковых, кротких касаний. Поцеловала его, едва коснувшись кончиком губ. Обвила, погружая в томную влагу, вбирая остатки семени, поглощая почти целиком.

Поднялась, отстранилась, и снова припала, ощущая приятную дрожь, чувствуя, как он сжимается уже почти без сил. Поцеловала, села рядом, погладила, касаясь кончиками пальцев, играясь с ним, то поднимаясь, то опускаясь. Подалась вперёд, насаживаясь так, что перехватило дух и стало трудно дышать.

То вверх, то вниз, снова и снова, медленно и неспешно, поигрывая бёдрами, возвращая изнурённое тело к жизни.

Кончилось время неразделённой любви к ложным ожиданиям. Теперь здесь только они — двое бедных людей, что поставили на карту всё ради совместной жизни. И теперь они по-настоящему вместе. Он — слабый, почти истлевший, потерявший вкус к жизни и веру в лучшее. Она — некогда забитая и изнурённая, — теперь счастливая от того, что её оценили, её полюбили, в ней увидели настоящую личность.

Мрак их душ вторгся в квартиру вместе с табачным дымом.

В облаке туманов Соламит продолжала ласкать своего теперь лишённого всякой воли парня, отдаваясь свежим лучам нового ясного дня.

Действие девятое. Марево белого корабля

Место действия: Квартира Авдеи на Постышева за Георгиевским бором Действующие лица: Даниила (девушка, которой нужна семья) Авдея (её бабушка) Клаус Фюрст Благая Смерть

Советский ребёнок 60-х, которому папа однажды привёз пластинки из-за границы вечно загнивающего запада, становится отроком вечности. Он начинает задумываться, а так ли правая партия права, есть ли смысл в том, чтобы всё шло по плану, а если и да — то по какому. С течением времени он становится частью системы хаоса, выращенный на идеалах генералов песчаных карьеров, несущий в сердце романтику золотой лихорадки и твёрдые ритмы Владимира Семёновича, Булата Окуджавы, а позднее — Бориса Гребенщикова. Но никогда не покинет его сознания музыка, услышанная в детстве. Странный язык вражеской страны станет для него языком истины, языком чувств, подарит ему смысл и суть, которую он никогда не забудет. Избегая всякого дальнейшего образования, стремясь быть человеком из ниоткуда и зная, что «Билет в детство» ведёт на самом деле не в город, а на лужайку зелёных холмов, дитя перестанет верить чему либо, кроме своего собственного сердца, своих желаний.

Такой была бабушка Даниилы Авдея, которая к своим шестидесяти повидала почти все некогда шестнадцать социалистических республик, а ныне — независимых государств, вырастила сына, приняла участие во взращивании конопляного поля близ цыганского табора и, худо-бедно, но разжилась на собственную квартиру. Сейчас она жила отдельно от семьи — что ныне, что тогда, одиночество было её верным спутником, радовалась своей скромной пенсии и подачкам родных.

Из радостей жизни у неё были всё те же пластинки с Дэвидом Боуи, Pink Floyd, фантасмагоричным коллективом HP Lovecraft, названным в честь одного писателя 20-х, бессмертными Beatles, а еще любимая внучка, которая к ней захаживала на кружку доброго пива и косяк.

Родители Даниилы, зная темперамент беспокойной старухи, отпускали дочь к ней всё с меньшей охотой, что лишь способствовало сближению двух женщин потерянных времён.

Что до самой девушки — ей хотелось свободы. Сталкиваясь с вечным давлением со стороны семьи, неприязнью сверстниц и недалекими парнями, она понимала — ловить ей здесь нечего. То ли дело — закинуть ногу за ногу, прислониться к голой стене, слушать минорный голос Луи Армстронга и отдаваться дурману каннабиса.

В красных носках и белых брюках, лёгкой зелёной футболке, с тёмно-синими вьющимися кудрями, свежим округлым лицом и тёплым размытым взглядом таких же синих глаз, она часто сидела вот так на диване, полностью расслабившись и отдаваясь чарам, как ей казалось, неземных мелодий. Здесь она могла по-настоящему отдохнуть от всего, забыться и потеряться за гранью осязаемых миров, постигнуть невозможное счастье.

Упругие формы, округлая, полная грудь — Даниила пользовалась вниманием парней и не отвечала никому из них. Слишком скучные, слишком простые, да ещё и слишком уродливые, чтобы удостоиться её.

Лишь здесь, в светлой — всегда светлой — спальне в один диван, допотопный проигрыватель и полочку с пластинками, голые стены, стол и кресло, она могла расслабиться, быть собой.

Сама Авдея часто сидела кресле — дубовом, крепко сбитом, со съёмной подушкой и спинкой, — и курила — конечно же «Монте Карло», растворяясь в музыке, вспоминая мглистые пики царственных заоблачных гор.

Чёрная бархатная юбка до пят, старые чулки, аккуратный тёмный пиджак поверх такой же всегда глаженной белой рубашки и длинные седые волосы.

Высокий лоб, сухое вытянутое лицо, впалые скулы, волевой подбородок и добрый взгляд, подчёркнутый хитрой улыбкой тонких губ.

Тощие руки с длинными пальцами, сильные ноги с мощными стопами — она никогда не была слабой. Вёрткой — да, хитрой — естественно, чуткой и понимающей — редко, но никогда — слабой. Что по молодости, что сейчас — её называли Каменной Куницей, одинокой и вольной, знающей цену себе и своей жизни.

Даниила восхищалась своей бабушкой, мечтала стать похожей на неё. От неё она усвоила одно простое правило: самое главное в жизни — привлекать людей, не увлекаясь ими.

— Они должны любить тебя и восхищаться тобой. Тебе, впрочем, любить их и восхищаться ими не обязательно. Где бы ты ни была, будь своей, но своих людей выбирай осторожно, — говорила она, раскуривая траву и покачиваясь в такт заунывным напевам Белого Графа.

— Спи, с кем хочешь, бери, что нравится, но — не сближайся, не привязывайся.

Они часто говорили о парнях и девушках, о пиве и книгах, о музыке и веществах. После пятой-шестой кружки Авдея нередко вспоминала своих мужчин.

Но больше всего эта женщина любила старую балладу о Белом Корабле той самой группы HP Lovecraft. Их неземной голос, тягучие ритмы и музыка почти что из глубин мироздания возвращали её в счастливое детство. Ветер в голове и лёгкость на душе. Марево туманов земли надежд околдовало её вместе с чарами первого поцелуя, было с ней в миг пьянящего первого секса, с угаром водки и едким дурманом травы.

Знаковой эта песня стала и для самой Даниилы.

Это случилось несколько зим назад, в тот тёплый и тёмный период, когда стрелки на циферблате жизни сошлись к полуночи.

Смесь каннабиса, никотина и тёплого пива ударила ей в голову слишком сильно. Жара разморила её и без того плывущее сознание. Авдея — также хмельна — , и, как обычно, в таком состоянии ей хотелось объятий. Отставив бутылку, всё ещё держа самокрутку меж пальцев, она, накренившись, призраком проскользнула на диван к внучке, что качалась под космические звуки флейт, находясь сознанием уже там, на облачных палубах корабля.

Ослепшее сознание ребёнка растворилось в путах объятий, а скользящее дыхание у шеи заставило тело дрожать в странном, ранее незнакомом ей желании. Потом были горькие губы с привкусом терпкого яда. Длинные острые ногти оставляли следы вдоль плеч.

Голова кружилась, теряясь в нотах, сотканных из ласок и приятной истомы.

Даниила не помнила себя, не видела сидящую подле Авдею.

Футболка и лифчик легко соскользнули с её разгорячённого тела, равно как и брюки, и последовавшие за ними носки.

Дальше были туманы на склонах Лериона и заоблачные корабли Богов Земли. Попутные ветра реки Скай относили её к далёкой Земле Надежд вослед буревестникам, сквозь завесу которых просачивались приглушённые вздохи и лёгкий жар. Внизу живота — непривычно тепло и свободно. Щекочуще-нежно, так, что девушка невольно свела ноги. Пересохшие губы окроплены поцелуем, взгляд — размыт мглою за гранью снов.

Авдея любила свою внучку, одаряя её нежными и мерными ласками, столь же трепетно, словно это был её собственный первый раз. Скромно и осторожно она припадала к ней, чувствовала дрожь её тела, достаточно созревшего для подобных игр.

Пряный голос из старых советских колонок скрипел, смешиваясь с переливами флейт и ритмами там-тама, отдаваясь стуком в юном сердце.

Когда всё кончилось, Даниила почти сразу провалилась в сон до самого утра. Потом было похмелье и тяжёлая головная боль, но между ног всё ещё приятно ныло, а внизу живота — отдавало волнующим теплом.

Игривый взгляд Авдеи только дополнял картину: она-то тем вечером почти не пила.

***

С недавнего времени у Авдеи появились новые знакомые: молодая пара, парень и девушка. Одна — прекрасная, как влюблённая смерть, а другой — чинный, как палач перед публикой. Она назвалась Яной, он — Клаусом.

Нечасто, но хотя бы раз в неделю они навещали её, принося вино и марку — прямо, как в далёкие времена, когда можно было уехать в Крым или Сочи, или вообще на бурный Кавказ. Лицо обветренное, взгляд размытый, в голове — набат, а сердце — рвётся от станции к станции, предвкушая вокзал Берлина.

Под хриплый голос Марлен Дитрих Яна и Авдея водили вальс, а Клаус сидел в кресле с бокалом вина, любуясь женщинами. Старая и молодая, в тёмных и светлых тонах, обе — тощие, хрупкие, но — сильные и властные, словно Смерть и её Наместница.

Обвив осиную талию Яны, Авдея вела её, направляя в вихре прощального вальса, окружая волнами тёмных одежд, что смешивались с густым синим табачным дымом и белым платьем девушки. Шаг за шагом они растворялись в пляске, осенённые лучами бледной луны.

Медленно потягивая бокал белого полусладкого вина, офицер любовался своими фройляйн, а агат полного месяца был подобен старому фонарю забытой казармы.

Их визиты выпали как раз на то время, пока сама Даниила была в отъезде, и для обстоятельного знакомства у девушки с новыми друзьями её бабушки просто не было времени. Но, боже — что это было за время для самой Авдеи.

Вместе с ними она забыла о своём возрасте, утратила нить своей прошлой жизни, растворившись в неге чарующих воспоминаний о неугасаемой вечной молодости.

Эти двое — нет, они не любили смерть. Лучше: они были ею.

Хмурый Жнец в униформе СС — и его возлюбленная Дева белых одежд, две части одного целого, истинные наместники Аида на Земле.

На время разлуки с единственным по-настоящему близким ей человеком эти двое заменили ей всё.

Вернувшись в Харьков, Даниила бегло попрощалась с родителями и буквально ринулась к метро, спеша к своей бабушке. Три минуты на метро, потом — десять минут автобусом, и через лес, через частный сектор — к дому, отчаянно ища нужную ей высотку. Она сердцем чувствовала, что Авдея соскучилась по ней: целых две недели разлуки не проходят даром.

Вот она уже стоит у подъезда и звонит в домофон. Молчание. Бабушка обычно открывает на четвёртый звонок. Но сейчас было молчание.

Девушка испугалась. Набрала снова — и опять молчание. И только с третьей попытки из динамика домофона раздался приглушённый незнакомый голос: «Кто?»

Странный хриплый голос совсем не был похож на бабушкин, что вызвало ещё больше беспокойства.

— Даниила, — нервно ответила девушка. Ей открыли.

Она стрелой взметнулась на нужный этаж. Там не было заперто, даже стучать не пришлось. Но уже с порога она закашлялась от густого дыма с привкусом табака, едкой полыни и тягучего каннабиса. Добавлял своё пьяный дурман пролитого спирта и заоблачные трели арфы.

Во тьме коридора — там, где была дверь спальни, — её встретила незнакомка. Очевидно, та самая женщина, которая ей только что ответила. Вся в белом, до невозможности худая, с длинными светлыми волосами. Из-за нависшей мглы лица не разобрать, прослеживались только общие черты. Как покойница.

Школьница, всё ещё с рюкзаком через плечо, в джинсах и своей привычной оранжевой футболке, замерла, внимательно посмотрев на стоящую перед ней, всматриваясь в неё.

Чужая женщина двинулась к ней под торжественные настукивания там-тамов, окружённая маревом дурманов, ведомая арией запредельных флейт.

— Кто вы? — отшатнулась от неё Даниила, пятясь к дверям. — Где Авдея?

Женщина замерла на миг, смерила гостью испытывающим взглядом — и понимающе улыбнулась, кивнула.

— Твоя бабушка в спальне, — спокойно ответила она своим тихим, мягким голосом, который, однако, перекрывал все остальные звуки так, словно звучал в сознании девушки.

Её голос насторожил ещё больше. Странная женщина протянула тощую бледную руку, приглашая Даниилу пройти вместе с ней. Сомневаясь и медля, она всё же приняла приглашение, касаясь ладони незнакомки: холодная, крепкая, она цепко схватила её.

То, что происходило за дверью, заставило школьницу застыть в смятении, лишило её дара речи.

На старом советском диване, с задранной юбкой и рваных чулках, лицом в подушку лежала её бабушка. Руки отведены за голову. Над ней навис высокий мужчина в униформе немецкого солдата. Обхватив Авдею за плечи, он раз за разом входи в неё, от чего ноги женщины то и дело вздрагивали, стопы — сжимались. Приглушённые стоны растворялись в предательски-пьянящей музыке так, словно изначально были частью аранжировки.

Снова и снова офицер насиловал её, почти не давая пошевелиться. Её ноги сведены крепкими солдатскими коленями, а запястья стиснуты его рукой. Он проникал в неё, навалившись всем мощным телом.

Придя в себя, Даниила попыталась накинуться на него, но женщина в белых одеждах не пустила, велев смотреть. Хрупкой она была лишь на вид.

Солдат освободил руки Авдеи, припадая к ней, опускаясь на постель так, чтобы лечь на бок.

Теперь Даниила видела лицо своей бабушки, что вызвало ещё большее смятение: она улыбалась. Закатив глаза, закусив губы, она не различала ничего, радуясь давно желанному наслаждению. Снова и снова крепкий член Клауса чистил её зад — то, чего ей так давно не хватало, — и каждый новый удар всё явственнее захватывал её мглою белых туманов реки Скай, приближая к заветной гавани с одинокой баркой, что ждала сигнала к отбытию.

Вскинув руку, Авдея схватила внучку, притягивая её к себе, сжимая её в прощальных объятиях, исполненных блаженного счастья.

Горечь старческих губ снова слилась с соком молодых уст девушки, захватывая её сознание в долгом поцелуе.

В потоке попутных ветров бабушка и внучка стояли на причале, где ждал корабль. Парус готовы поднять. Звучит сигнал. Авдея дрожит в предвкушении. Якоря поднимаются, и капитан вскидывает руку к отплытию.

Даниила схватила свою единственную подругу, зарываясь в её объятья, чувствуя тепло её любимого тела.

Авдея коснулась губами её лба и ласково отстранила. Девушка протянула ладонь, молча прося остаться, но бабушка лишь качнула головой, отступая в сгущающийся туман. В глазах обеих — слёзы: слёзы признания счастья, смешанные с пониманием и отчаянием.

Последнее прощай — и корабль отходит в пустоту вечного пути Земли Надежд, оставляя девочку одну, и лишь флейты восточных ветров всё ещё напоминают ей о волшебном образе таинственной барки, о которой так мечтала её подруга, её любимая.

Видение рассеялось, возвращая Даниилу в залитую светом спальню. На постели — застывшее тело бабушки, в глазах её — безмятежная улыбка, вечное счастье молодого призрака, что давно замер в своём собственном мире по дороге в вечность.

Странная женщина в белых одеждах подошла к девушке, мягко обвив её плечи. К ним присоединился офицер, оправил свой жилет, опустив взгляд, прикрыв глаза, будто отдавая честь усопшей. Торжественно вскинул руку в знак прощанья.

Корабль ушёл, забирая душу ребёнка, что обрёл своё счастье.

Всё ещё дрожащая Даниила опустилась на пол, прислонившись спиной к дивану. Извлекла из кармана пачку синих «Верблюдов» — кораблей пустыни, что уходят в небо. Закурила. Она молчала, делая затяжку за затяжкой, нервно выпуская сизый дым в пустоту спальни. Снова и снова, без слов, без эмоций. Только блестящие линии вдоль щёк выдавали сейчас чувства девушки.

«По крайней мере, она умерла так, как мечтала».

«По крайней мере, я попрощалась с ней».

Девушка дрожала, продолжая курить. Пепел сыпался на колени, тлеющий фильтр жёг пальцы.

«По крайней мере, она счастлива».

Обхватив руками колени, девушка свернулась на полу в ногах у бабушки, тихо всхлипывая.

Благая Смерть опустилась подле неё, давая Клаусу знак скрыться: сейчас он лишний. Тот понимающе удалился.

Едва коснувшись слабой руки школьницы, женщина задала ей вопрос:

— Ты пойдёшь с нами?

Молчаливые всхлипы, дрожь, смешанная со страхом неизвестности. И лишь за ними — спокойствие. Немая тихая печаль.

— Да, — всё ещё сквозь слёзы, спрятав голову в колени, ответила она.

Действие десятое. Приблудный котёнок

Места действия: Квартира Авдеи на Постышева за Георгиевским бором; квартира Яны на Сумской Действующие лица: Даниила Клаус Благая Смерть

Данииле было сложно смириться со смертью своей бабушки.

Без шуток, Авдея стала для неё всем. Она заменила ей родителей и друзей. С ней у неё был первый сексуальный опыт. Она научила её тому, чего сама девушка раньше стеснялась. Позволила ей узнать свою свободу и свободу своего тела, дала возможность познать себя. Известие о смерти, тем более — личное присутствие при оной сильно ударили по девушке. Терять близкого человека — это всегда сложно. И ещё сложнее — примириться с тем, что ты утратил любимого.

Клаус и Благая Смерть — Даниила не винила их. Она видела счастье в глазах Авдеи, знала, что кого попало та к себе, тем более настолько близко — не впустит. Эта пара и смущала, и восхищала её. Они были странными. Общаться с ними было легко. Даже можно было дружить. Ещё тогда они переместились на кухню, где стоял стол и три простых табуретки — квартира была рассчитана на семью в двое родителей и одного ребёнка, как обычно.

Даниила спросила их, что они здесь делали и почему Клаус спал с её бабушкой.