Пляска Бледных

Тот тактично молчал, и говорила Яна. Она отвечала, что они сблизились с ней. Что часто захаживали в гости, пили вино, слушали музыку, общались. Говорила, что Авдее понравился Клаус — напоминал её первого мужчину. Она уже знала, что умирает, и просила их проводить её на причал реки Скай, где её встретит капитан белой барки и отчалит с ней в долгожданные моря Земли Надежд. Она истосковалась по мужской ласке и просила Клауса подарить ей её хотя бы напоследок.

— Да, дорогой? — прервала Яна тогда свой рассказ, мягко коснувшись ладони возлюбленного.

Тот всё так же молча кивнул. Вид его был невозмутим, взгляд — спокоен.

— Ей, — покусывая губы, спросила Даниила, — ей хотя бы было хорошо?

— Да, — коротко и тихо ответил Клаус.

Яна прикрыла губы ладонью, пряча улыбку, опустила взгляд.

— Будешь курить? — предложила она девушке.

Та покосилась на чужой серый «West», немного скривилась — но всё же сдалась, пустила огонь, затянулась металлически-горькой скорбью.

Обычный табак, хоть на самом деле хотелось травы.

Травы и музыки, ничего больше.

Но в спальню возвращаться было горько: там жила Авдея. И её теперь нет.

— Куда ты уезжала? Откуда вернулась? — мягко расспрашивала Благая Смерть.

— На море, из ада. Родители хотели «подарить» мне каникулы в честь каникул, а вместо этого получился срач. Они всегда ссорятся, думают разводиться. Мать спит со своим хахалем, отец — со студенткой, у которой принимает курсовую. Они звонят своим любовникам, с ними общаются, никто ничего даже не старается скрывать. Обычно они на меня смотрят, как на причину всех бед — «жизнь сломала», «деньги высасываешь», «скорее бы школу кончила, работу нашла», «вечно к бабке шляешься», и всё такое.

Даниила шумно выдохнула, сделала новую затяжку, перевела дух.

— Потом, короче, ма посмотрела какой-то фильм, прониклась, показала его отцу, они что-то долго обсуждали, общались, потом решили, что что-то с их жизнью не так, решили попробовать исправиться. В качестве первого шага решили побыть для меня образцовой семьёй и утащили на море (в гробу я его видела, честно говоря). Всё не заладилось с первого дня. Ну и потом ссоры, опять вечные звонки, спать раздельно, ну и прочая фигня. Всё это на фоне попыток сгладить отношения, жить по-новому…

Тут она прикрыла веки, мотнула головой.

— Они слишком много решили, — продолжила, — и нифига не сделали. Это всё было так паршиво, вы бы знали. Видеть я теперь их не хочу. Жизнь им сломала? Да идите нафиг, сами всё поломали, а моей — мешаете! — воскликнула она в сердцах, стукнув кулаком по столу. — Вот Авдея… — Даниила снова прервалась, сдерживая подступивший к горлу комок. Выронила тлеющую сигарету в пепельницу.

Яна встала, обняла бедняжку за плечи, успокаивая, говоря нежности, утешая. Клаус подсел к школьнице, обвил её ладони своими сильными руками. Внимательно посмотрел в глаза.

Та опустила взгляд, стараясь подавить истерику, что едва не захлестнула её. Кивнула мужчине, прося освободить руки.

Одной — коснулась женских пальцев на своём плече. Другую вернула ладони Клауса.

Она не хотела, чтобы эти двое оставляли её. Эта пара — как бы странно они ни выглядели, но они влекли её. Почему-то хотелось им доверять. В них не чувствовалось ни отторжения, ни презрения, ни снисходительности. А вот тепло, любовь и забота — этого хватало с лихвой.

Немая суровость и серьёзность офицера, сидящего перед ней, и нежные объятья белой женщины за спиной — всё это успокаивало, давало надежду. Их хотелось считать своими. Эти двое не станут спорить по пустякам, не станут делать конфликтов там, где их нет, или скрывать что-либо друг от друга. Вот такими должны быть родители. Да, пожалуй, она сделала свой окончательный выбор и теперь была полностью уверена в своих словах: другие ей не нужны.

— Я хочу пойти с вами, — сказала она твёрдо, смотря в глаза своему новому отцу.

Тот приосанился, выровнялся, посмотрел на женщину за спиной школьницы.

Взгляда Яны Даниила не видела. Но, скорее всего, та кивнула.

Клаус снова опустился к девочке, внимательно посмотрел на неё. Какое-то время они играли в гляделки, после чего доселе строгий и чинный офицер улыбнулся и кивнул, вновь протягивая руку.

Ни слова не проронил. Просто пригласил с собой.

Даниила приняла его рукопожатие, а потом обняла, такого крепкого, могучего, сильного. Она не сомневалась в своём новом отце, равно как и в новой матери: с ними не пропадёт.

Проблемой оставалась Авдея.

У биологического отца Даниилы были виды на эту квартиру, и он ждал смерти старухи. Он давно перестал называть её матерью, почти отказался от неё. Но по наследству это место принадлежало ему. Он почти не интересовался ни здоровьем своей матери, ни её бытом. Иногда — редко, — расспрашивал дочь, на что та всегда бегло отвечала: «жива, нормально, всё хорошо». Девушка решила не рассказывать своим прошлым родителям о том, что произошло здесь.

В течение дня всю коллекцию пластинок вместе со старым проигрывателем перевезли на квартиру Яны.

Тело Авдеи осыпалось прахом. И, наверное, так даже лучше: она часто упоминала о том, что терпеть не может ни христианство, ни сырую землю. Только небо, только ветер, только радость впереди, — мечтательно вспоминала она песню из своего детства, когда задумывалась о том, что такое смерть. Куда бы не отлетела её душа на небесной барке, плоть земная более ей не нужна.

Домой Даниила этим вечером не вернулась: по привычке сказала, что ночует у бабушки. На той стороне провода даже не задавали вопросов: привыкли. Тем лучше. Но это по-своему взбесило: им настолько наплевать, настолько всё равно, что они и знать ничего хотят. Повесили трубку раньше, чем она сама успела что-либо добавить.

От этих мыслей школьница загрустила. Уже сейчас, сидя в новой, чужой квартире — «Яны, или как там её?» — в прихожей у телефона под вешалкой, она полностью дала волю слезам.

Много чего накопилось: ужасные каникулы, постоянные конфликты. Теперь — ещё и смерть бабушки. Всё это захлестнуло Даниилу тяжёлой волной беззвучной истерики. Авдея учила её не показывать своих слабостей никому, кроме самых близких. А теперь — что дальше? К новой семье нужно привыкнуть. Сейчас с ними хорошо. А завтра?

Свернувшись на обувной полке под завесой одежды, девушка тихо сидела, вцепившись зубами в запястье, и сквозь укус проступали её едва слышные всхлипы. Перед глазами стоял образ Авдеи, что светилась в своём безмятежном, почти детском счастье. Взгляд желанной смерти. Она не просто ушла, она хотела уйти. Ей был противен мир, в котором она живёт, она совершенно не думала о том, что её внучка, которая к ней столь сильно привязалась, будет грустить. Или — что ещё хуже, — думала и знала это. И оставила её в угоду собственной свободе. От этого стало ещё горше.

Сейчас, как никогда раньше, Даниила чувствовала себя брошенной, а странная пара — не отталкивали, но… Странно. Странно и смутно.

Её увидела Яна. В своей белой ночной рубашке, с длинными прядями цвета золотых колосьев, хрупкая и высокая, сухая в лице, она чем-то напоминала Авдею, только ещё молодую. Наверное, так она могла выглядеть в свои двадцать, грустно подумала девушка.

Благая Смерть опустилась перед ней на колени, обняла за руки и пристально посмотрела в глаза.

— Что ты хочешь, деточка? — мягко спросила она.

— Выпить, — не думая, ответила гостья.

Яна кивнула и пригласила пройти на кухню.

Если джин-тоник — это два добрых духа, то водка — лучший психолог, который был так нужен Данииле. Её двух сестёр Марии и Хуаны, увы, сейчас не было дома, так что пришлось обходиться тем, что присутствовало в холодильнике. Девушке стало лучше, даже настроение на какой-то миг поднялось. Благая Смерть больше не казалась чересчур бледной, а Клаус — тот и вовсе похорошел. Смотря на его крепкое тело, ровное чистое арийское лицо и короткие светлые кудри, Даниила невольно вспомнила события утра и то, как он вёл себя с её бабушкой. Авдея очень часто рассказывала о парнях и, по её мнению, об их единственном преимуществе, которого ей порой так не хватало. В такие моменты она жаловалась на две вещи: на то, что сейчас почти все парни ходят без яиц, и что водка уже не та, что раньше. Её можно пить, как воду, и ты будешь трезв, как стёклышко.

Накрыло дикой грустью. После пятой рюмки взгляд Даниилы стал совсем тяжёлым, голова закружилась. Было грустно, грустно до невозможности. Именно теперь, после того, как напряжение дня пошло на спад, настало время подумать о вечности, которой попросту нет. Школа семья, смерть любимой — всё это очень сильно било. Особенно — последнее. Было настолько плохо, что не хотелось даже плакать.

Локтями на столе, подперев подбородок, она сидела и изучала своё размытое отражение в гранёном стакане. Синие кудри, пустые глаза, пьяный румянец на щеках — и тоска, тяжёлая тоска за стеклянным взглядом. На душе — кошки, в сознании — звон.

Благая Смерть опустилась рядом с девушкой, обвила её занемевшие пальцы холодной рукой. Та — слабо улыбнулась, кивнула ей.

Какое-то время женщины изучали друг друга. Держась за руки, встретившись взглядами, они смотрели глаза в глаза. Яна — понимающе, сочувственно, с тихой улыбкой, полной нежности. Даниила — с болью, смешанной с надеждой. Крепко сжав ладонь женщины, школьница сделала ещё глоток горького яда, совсем опустившись на стол, спрятав лицо между рук. Затряслась, мысленно жалея себя. Она не знала, ни куда ей теперь идти, ни что делать дальше. Ей казалось, что всё, что только может быть хорошего в её жизни, теперь потеряно. Исчезло без следа, не оставив ничего, кроме приятных воспоминаний о счастливых годах. Теперь этого всего нет, не будет, начнётся что-то новое. Если начнётся.

К родителям она не вернётся. Сокурсники и хиппари с ХАТОБа — лесом, чужие. Нет ни друзей, ни близких. Только Клаус, труп бабушки и Благая Смерть.

Она вздрогнула — крепкие руки обхватили её плечи, принялись разминать. Обездоленная вытянула спину, отдаваясь касаниям. Массаж был приятным, расслаблял. Голова кружилась, но уже не давила, мало-помалу становилось легче. Авдея всегда говорила, что любая жопа преодолима. Даже если твоё очко порвали на британский флаг, помни: этим флагом можно махать и сделать его своим знаменем.

От этих мыслей стало даже немного смешно, и Даниила улыбнулась, закрыв глаза.

Яна всё ещё держала её за руку, пока Клаус массировал плечи.

Школьница не хотела ничего, кроме простого человеческого тепла, которого ей в последнее время так не хватало. Сидя на кухне вот так, с двумя совершенно незнакомыми людьми, ей хотелось верить, что именно здесь, с ними её новый дом.

Подобравшись, она аккуратно встала, пошатываясь, мотнула головой, отказываясь от помощи. Тяжело привалилась к стене. Неспешно проползла вдоль неё к двери балкона, навалилась на неё всем телом, буквально вваливаясь в небольшую комнатку с открытым широким окном.

Там было просторно и прохладно: дело шло к ночи, поднимался ветер.

В углу балкона валялась подушка, на полу — плед. У дальней стенки — небольшой стол с цветущей геранью, пепельницей и зажигалкой.

От такого домашнего уюта девушка даже невольно прослезилась: прямо как детская у Адвеи.

Не хватало музыки. Вообще, сейчас было на редкость тихо. Настолько, что эта тишина оглушала. Но — это по-своему хорошо. Потому что Данииле хотелось тишины. Хотелось побыть одной.

Стоя на балконе у окна, она курила, смотря на восходящую луну. Серый «West» Яны горький, подходил хозяйке, но не гостье.

Любимый синий «Верблюд» всё ж и родней и ближе.

Вдали, виднелись купола Покровского монастыря, был слышен звон к вечерней службе. Шум проезжающих мимо машин, стук трамвайных колёс, случайные голоса людей — всё смешалось в единой песне вечернего города, а синий дым сигарет — как облака над небом мира потерянных душ.

Пустота ушла, оставив место приятной скорби — нет, не одиночества, но — осознания новой жизни, к которой следовало ещё приготовиться.

Она не поднимала вопросов о том, что делать и как жить дальше — об этом можно подумать позже. Сейчас наступило время покоя, время сна.

К ней подошла Яна, снова обняла её за плечи. Спросила, нравится ли ей здесь. Девушка коротко кивнула. Протянула пачку «Верблюдов» женщине. Та осмотрела, достала свои, прикурила от сигареты новой знакомой.

Снова их глаза встретились: благодарность с одной стороны и трепетная любовь пополам с надеждой — с другой.

Яна сладко выдохнула одновременно с гостьей, и туман пустынных кораблей сплетался с металлическим дыханием крематориев в единое густое облако, застилая молодую луну.

В мареве заоблачных фрегатов с парусами пепельных тонов, Благая Смерть обнимала школьницу за талию, а та опустила голову ей на плечо и прижалась к своей новой матери. Не было ощущения страха или неопределённости — нет, ничего подобного. Напротив, сладкое-сладкое блаженство и покой.

К ним вышел Клаус с бокалом вина, встал рядом, смотря в окно. Делая аккуратные, медленные глотки, он стоял так, что бледные лучи ночного солнца озаряли его свежее, четкое лицо, отбиваясь в бликах ясных голубых глаз.

Даниила заметила его короткий взгляд в сторону Яны — и то, как женщина мотнула головой, как отвечая на невысказанный вопрос.

Мужчина понимающе кивнул, продолжая пить. Посмотрел на Даниилу — и с доброй, отеческой улыбкой погладил её.

Сердце девушки учащённо забилось, и на глаза навернулись слёзы: так трепетно с ней ещё не обращались. Она вся сжалась, невольно потянулась к Клаусу, и тот позволил себя обнять.

Так и стояли: мать, отец и их новая приблудная дочь, которая сама избрала их своими родителями.

«Да, — в который раз сказала себе Даниила, — я остаюсь здесь. С вами и до конца».

Действие одиннадцатое. Уже ничто не важно под тенью синевы

Места действия: Zeppelin Pub на Пушкинской; Квартира Алины в Алексеевских трущобах Действующие лица: Алина (поэтесса) Малеус (гот) Клаус Фюрст

Если спуститься вниз по улице от метро Бекетова, то рано или поздно найдёшь подъезд с вывеской «Zeppelin Pub».

Это место — по-своему священное.

Здесь всегда царит своя, уникальная атмосфера музыки 80-х, хорошего пива и людей, знающих толк в жизни. Случайный путник или завсегдатай — если ты не унылое говно, то здесь всегда можно найти собеседника по душе. У барной стойки или за столиком в углу — ты всегда свой, тебе тут рады. Если ты не мудак, любишь хорошую музыку и выпить, то тебе — явно сюда. Многие приходят в это место отдохнуть после работы или пар на стаканчик-другой, посетовать на жизнь и послушать старый металл. Здесь можно расслабиться, а если стал совсем своим — то, по-своему, — жить.

Алина сидела в дальнем тёмном углу за кружкой хорошего ирландского пива, покачиваясь в такт рифам старой-доброй Master of Puppets, тихо подпевая Хетфилду, чей высокий голос бил из колонок на весь бар.

Искусство можно называть зеркалом, в котором каждый видит себя, молотком, которым художник раскраивает череп собственной жены, да чем угодно, метафор хватит на всех. Но прежде всего — это опиум для души. Человек алчет знаний, алчет красоты, оно необходимо ему в любой доступной форме, и ради него он готов пойти на всё. В конечном итоге, высшая форма искусства — это слияние с божественным началом, к которому люди подсознательно стремятся. Они могут называть его, как угодно, но сути это не меняет. Каждый художник в своей картине видит бога, отравляющего душу, заполняющего всё сознание, то, без чего дальнейшее существование лишено всякого смысла.

Алина часто писала об этом, но ни единая строчка, ни единое слово не могло передать то, что она чувствовала, что хотела донести. Слова пусты, а мысли слишком эфемерны, слишком воздушны и наивны.

Зато это был отличный повод выпить.

Едва ли ей хотелось с кем-то общаться.

Скорее — побыть одной и послушать хорошую музыку, которая здесь была всегда в цене. Тут можно было потеряться, расслабиться, выпасть из реальности, полностью растворяясь в атмосфере металла и выпивки, почувствовав себя жителем ещё той Америки, которой у нас никогда не было.

Вообще, постсоветское пространство характерно подражанием тому, о чём мы знаем только из книг, фильмов, музыки и рассказов друзей, но чего в личной жизни никогда не переживали.

Насколько правдоподобно получается воссоздать картинку мечты — это уже другой вопрос. Если нравится и кажется достоверной, это хорошо.

Приглушённый свет, патлатые парни в косухах у стойки, милые девицы в чёрном за бутылкой вина — здесь было, чему радовать глаз уставшей поэтессы.

Длинные огненно-рыжие волосы, вытянутое бледное лицо с тёмными тенями под глазами и яркой помадой на полных губах, высокие кожаные перчатки, оголенные плечи и изящный корсет — она походила на героиню с обложки низкопробных стимпанк-комиксов, что потерялась во времени, а теперь наслаждается своим бытием.

Закинув ногу за ногу, любуясь своими сапогами на высокой платформе, она медленно потягивала холодное хмельное варево и радовалась жизни.

Она любила захаживать сюда вечерами за вдохновением. В детстве по ящику крутили передачу, где рассказывали биографии разных писателей и поэтов начала века, анализируя их творчество с точки зрения той эпохи, во времена которой они жили и творили, указывая на ключевые моменты, которые подтолкнули автора к созданию очередного шедевра.

Их поколение называли потерянным, и немудрено: две войны подряд, Великая Депрессия, а если разбирать «наших» — революция, которая привела к гражданской войне.

Множество поломанных судеб, громкие лозунги о счастливом будущем и, как результат, — разрушенные надежды настоящего.

Потом она читала биографии творцов других эпох и в итоге пришла к мысли, что обстоятельства, вне всякого сомнения, влияют на творчество человека, но ключевым всегда был и остаётся сам человек.

Нет и не было такого времени, которое простаивало без искусства, просто у каждого поколения оно своё. Пока существует человек, будет существовать и культура как первый и основной способ делиться своими мыслями с окружающими, оставлять потомкам свою боль и свои воспоминания. Именно боль, и ничто другое. Редко человек творит то, о чём у него не болит, что не волнует. Ведь боль — она бывает разная, довольно часто — приятная. Это чаще всего волнующее чувство, чувство прекрасного в окружающем тебя мире и — одновременно, — горечи за него. Искусство нашего времени — это кривое отражение едва живого скелета в разбитом зеркале сквозь призму размытых алкоголем и кислоты глаз.

Музыка изменилась — теперь это был медленный, размеренный риф, который располагал к лирике. Такой вот перебор — и ничто не имеет значения.

К ней подошёл какой-то гот, весь в тёмном, с анкхом на шее, волосы разметались вдоль плеч. Под глазами — алые линии, в ушах — серьги-кресты. И длинные, чёрные, острые ногти на таких же длинных тонких пальцах.

Высокий, он изогнулся в театральном поклоне так, что пряди коснулись колена девушки, повёл рукой в знак приветствия, улыбнулся в оскале.

Алина тряхнула головой, вальяжно откинула ногу, приглашая присесть рядом.

— Малеус, — представился он, растягивая имя на вдохе, проводя пальцами так, словно ловит ладонью воздух.

Девушка улыбнулась, чуть откинувшись.

— Малефикарум? Или из сороктысячного столетия?