Помоги проекту - поделись книгой:
— Сама не знаю, — всё так же тихо сказала она. — Сначала тебя встретила. Потом ты позвонил. А потом — не знаю. Стало так страшно. Не по себе. Честно, не понимаю, что на меня нашло. Там, в квартире, что-то не так, всё не так. Холодно, жутко, какие-то голоса, я не знаю, — быстро, заплетающимся языком, постоянно сбиваясь, отвечала она.
Он обнял её, притянул к себе, принялся успокаивать, утешать. Пригласил поехать с ним. Его знакомая сомневалась, но стоило вспомнить происходящее на квартире, и всё решилось.
Клаус вызвал такси. Кэб примчался почти сразу. Уточнили адрес, сели, поехали. Соламит всё ещё трясло.
Алексей очень изменился. Снова в военной форме, строгий, суровый, уверенный — она ведь помнила его другим. Куда он её везёт? Он же вроде бы жил в совсем другом месте. Но уже от одних мыслей об этом снова возвращалась предательская усталость.
Происходящее нравилось всё меньше и меньше. Ослабленная, она чувствовала, как силы совсем покидают её. Выйти из машины — но куда? Выскочить на ходу, убежать — зачем?
Голова кружилась, к горлу подступил комок, щёки горели. В ушах гудело, словно у пьяной, хотя к бутылке она не прикасалась уже несколько месяцев — по запрету парня. Парень… Ах, да, Дима. Может, позвонить ему? Но телефон где-то в квартире. Это так далеко. Куда-то приехали. Огромное высотное здание в девять этажей. Алексей её несёт чуть ли ни на руках. Подъезд, лифт. Глаза слипаются. Железная дверь. Щелчок по ту сторону. Резкий запах каких-то трав. Какая-то музыка.
Благая Смерть сидела на подоконнике и наигрывала на гитаре, качаясь в такт высекаемым нотам, медленно перебирая струны. Прежний мир напоминал ей огромную тюрьму, за решёткой которой она сидела. Не было ощущения реальности происходящего. Всё слишком глупо, всё слишком временно. Но не теперь. Встретившись со Скучающей Принцессой, увидев свой город, она обрела новую жизнь, новую цель. Узнала истинное счастье.
Услышав дверной щелчок, она отложила инструмент и легко спорхнула в прихожую встречать гостей. Завидев Клауса и желанную гостью, просияла.
Длинные спутанные чёрные волосы, тёмная футболка, простые джинсы, тяжёлый взгляд полуприкрытых глаз, округлые правильные черты лица, румянец на щеках — она напоминала ей её когда-то. Давно. Отпечаток из прошлой жизни. Высокая, прямая, такая замкнутая, неуверенная в себе — истинное дитя своего города.
— Здравствуй, дорогая, — улыбнулась хозяйка квартиры. — Я ждала тебя. Ты выглядишь совсем усталой, напуганной, что случилось с тобой?
Она ходила вокруг неё, смотрела, аккуратно взяла за руку. Та не нашла в себе сил отдёрнуться или сопротивляться, просто легко кивнула.
— Ты хочешь прилечь? — склонила Яна голову набок. — Пойдём, солнышко, я с тобой.
Клаус помог ей провести гостью в спальню, опустить на кровать.
Соламит не разбирала слов, всё вершилось как будто в тумане. Две размытых фигуры что-то говорят ей, куда-то её ведут. Очень вяло она пыталась сопротивляться, что-то шептала — её не слышали или делали вид. Холодные касания тонких пальцев, свободное от всяких одежд тело. Жёлтое марево длинных золотистых прядей, ласковое прикосновение нежных губ. Снова звон колокольчиков, снова тонкие струи забытых флейт и тихие трели скрипки. Её ноги как будто обвили плющом диких роз. Острые шипы пронизывали её плоть, окропляя приятно-предательским ядом. Лёгкий укус.
Гостья слабо вскрикнула — и её уста сплелись в поцелуе с некогда страшной, а теперь — манящей, любимой Благой Смертью.
Вместе с тёрпко-жгучим касанием холодных губ в сознание девушки вторглись видения странного ночного Некрополя.
Соламит дёрнулась от пронзающей сознание вспышки. Яркий белый свет — а за ним сумрак и улицы незнакомого места. Подле — юная дама в белых одеяниях. Прекрасная, царственная, с длинными локонами в тон золотых колосьев, она улыбалась, манила её за собой.
Жертва неуверенно озиралась, не понимая смысла видения. Подобно юбке её стан овила стайка чёрных сумеречников, что хлопали крыльями и осыпали бледные оголённые ноги пеплом.
Незнакомка протянула руку, приглашая на танец. Та поддавалась ей, подавалась к ней. Неуверенный шаг вперёд — подошла. Низкий поклон, разворот — снова шаг, и ещё, и ещё, — и вот, они сплетались в вальсе под трели скрипки и пение флейт. Яркие чёрные звёзды сияли за лиловыми облаками, окутывая пару чарующим ореолом. Обнажённые, чистые, искренние — они вместе в этом странном городе вечной ночи. Нет никакого желания покидать его. Забыться, остаться, отдаться. Быть с ней, быть вместе, быть рядом.
Снова вспышка, тяжёлый вздох. Сознание проясняется, зрение возвращается к ней.
Окна задёрнуты алыми занавесками, погружая комнату в приятный полумрак. Копна чёрных волос размётана на подушке. Соломит тяжело дышит. Ей холодно и тепло одновременно. Её тело сковано объятиями странной незнакомки, чьё имя теперь ей известно. Та называет её своим чадом, согревает её.
Девушка понимает, что не хочет расставаться с ними. Даже больше: именно с ними — счастье. Они знают путь в этот загадочный город, смогут её привести туда.
Навострив уши, Старый Пёс чинно отдыхал в углу помещения. Его сон был спокойным, но чутким: новая душа пришла к хозяйке и тут же покорилась её власти. Он сам привёл её сюда, так ему приказали. А слово владычицы — наивысший закон.
Клаус любовался дамами. Его госпожа счастлива, и это хорошо. Благая Смерть уловила взгляд своего Графа и, улыбнувшись, поманила к себе.
— Не бойся, Цветок, — прошептала она Соламит, — он с нами. Он — твой отец, а я — мать. Мы любим тебя.
И они любили друг друга, нежась в собственном одним только им ведомом счастье до самой ночи.
Орфей и Эвридика встретили Флору, Клаус и Яна — Чёрный Цветок. Пустые казематы, призрачный Некрополь — люди искали потерянный рай, ключ к которому в их сердцах.
Но был ещё один человек, которого гостья бы хотела видеть в их общем царстве. Ему, наверное, будет сложно её принять, но она сделает всё возможное, чтобы разделить новый мир с ним. Ведь ей одной в Городе будет тоскливо. Она спросила Королеву, можно ли позвать его.
— Можно, дитя моё, — отвечала Благая Смерть, улыбаясь. — Царство скучает без новых детей.
В небе медленно восходила, опуская на Харьков сонную пелену, пробуждая заблудшие души к новому балу, призывая к себе. И — словно эхо — звучала служба, первая служба к новому дню.
Действие восьмое. Чёрная влага рассвета
Соламит так и не вернулась в семью той ночью: у неё был теперь новый дом.
Где-то там ещё вились мысли о том, что родители и сестра могут волноваться, но не всё ли равно? Мать видела в ней успешную домохозяйку, а отец и вовсе никак не интересовался её жизнью. Оба только и знали, что наперебой расспрашивали, как там Дима, всё ли с ним хорошо, всё ли в порядке. Сыт ли он, хорошо ли ему с ней, справляется ли на работе — всё это так утомляло. Вообще, с тех пор, как она решила связать своё бытие с этим молодым человеком, что-то в её семье надломилось. Родителям настолько понравился её личный Аполлон, что свою родную дочь они очень скоро начали воспринимать, как довесок к будущему сыну. Конечно же, так-то его было за что любить: крепко сложенный и мускулистый, высокий, светлые волосы до плеч — и такой же ясный ум. В Греции таких величали титанами мысли, а в наши дни путают с качками. Прекрасный математик, которому пророчили счастливое будущее и должность учёного, он не поехал за границу лишь потому, что решил остаться со своей девушкой. В какой-то мере она ему сломала жизнь, но с другой стороны, остаться здесь — осознанный выбор. И лучше бы он уехал.
Расспрашивая о досуге, карьере и жизни, родители Соламит всегда забывали о самом важном — никогда, ни единого случая не было, чтобы мать или отец спросили её о том, каково ей вместе с ним. Они не видели шрамов на её спине, закрывали глаза на худобу и синяки под глазами, как и на то, что на запястьях всё чаще проступали рубцы. Что до младшей сестры — у них редко представлялся повод для личной беседы. Всё то время, пока Соламит находилась дома, её занимали старшие. А вне отчей квартиры о связи с кем-либо не могло быть и речи: журнал вызовов просматривался, сообщения Вконтакте читались — говорить что-либо в таких условиях сложно.
Встреча с Алексеем — или Клаусом, как он теперь звался, — для неё стала отдушиной. Невероятно, неописуемо, непередаваемо то, насколько она обрадовалась его возвращению.
То, что произошло между ними — это счастье, которого она так давно искала. Он и его новая подруга, несмотря на всю странность, на всю дикость и отчуждённость этой пары, сделали её счастливой хотя бы на один вечер. Впервые за столько месяцев она радовалась тому, что её тело ноет: то была нежная истома чувственных ласок, тепла холодных губ и дрожи чутких пальцев. Внизу живота всё ещё приятно сжималось, немного побаливало — но то была хорошая, добрая боль, боль от бурного секса, по которому она истосковалась.
Нежность Яны разморила её, а крепкий член Клауса пронзил нутро красками нового мира. Он любил её, как истинный офицер: ритмично и со вкусом, достойным и звания, и своего нового имени. Достаточно мощно, чтобы привязать, но не так грубо, чтобы сломить. Каждое новое движение окутывало её потоком небывалых образов, заставляя тело сжиматься, просить ещё. Обвив плотный торс мужчины, она буквально вцепилась в него, стремясь поглотить без остатка, всецело отдаться тьме, что царила в нём.
Соламит закрыла глаза, тряхнув головой, отгоняя воспоминания.
Сейчас она стояла на лестничной клетке «сталинки»: пятый этаж, четырнадцатая квартира. Дубовая дверь без глазка, два замка. Сколько всего происходило там, внутри. Девушку снова передёрнуло, она сжалась от неприятных мыслей. Снова нажала на кнопку звонка. В кармане звенели ключи, но она продолжала звонить — они не принадлежали ей. Не теперь. Никогда.
Наконец, за дверью послышались шаги — признаки жизни. Щелчок, за ним и второй.
И вот — заспанное несвежее лицо, скрытое прядями засаленных русых волос.
У Димы был выходной, и он опять ночь не спал. Тоже трахался, но с компом.
Узнав в непрошеном госте свою девушку, парень просиял, приветливо кивнул, приглашая войти.
Соламит проскользнула внутрь, погружаясь в полумрак помещения — и тут же зашлась диким кашлем, а глаза её заслезились: повсюду стоял едкий туман. Стоило всего на одну ночь покинуть квартиру, и дымовой завесе могут позавидовать уже даже печи Дахау.
Да что там завидовать — меж пальцев юноши всё ещё тлела сигарета, которую он даже не прятал, хотя и знал, что девушке это неприятно.
— Я последнюю, — он виновато улыбнулся, стряхивая пепел в урну у двери.
— Сигу или пачку? — прикрыв рукой рот, прошептала Соламит, пробираясь к ближайшему окну.
Дима не ответил, продолжая курить, наблюдая за своей благоверной. Блаженно выдохнул, скидывая пропитавшуюся потом рубашку: при такой жаре одежда ни к чему.
Девушка стояла на балконе, опираясь на перекладину, смотря в глубь квартиры. Пропитавшаяся пеплом и серостью кухня, паутина под потолком, грязная кастрюля на плите, плесень в вентиляционной шахте и аромат голодных сороковых из полураскрытых шкафчиков на полу.
Её парень тем временем скрылся в ванной, и вскоре, умывшийся и бодрый, уже копался в холодильнике.
— Молоко будешь? — бросил он из-за синей двери старого «Днепра».
— Разве что чёрное, — грустно усмехнулась Соламит.
— А это уже ближе к вечеру, — ответил Дима, наполнив стакан и досыпав в него растворимого какао.
Сел за стол, закинув ногу за ногу, извлёк из кармана джинсов пачку «Прилук», а следом — новую сигарету. Щелчок, затяжка — и воздух пронизан горечью сожжённых тел.
Соламит закатила глаза, ища внутреннее спокойствие. Сегодня всё должно быть по-другому. Должно. По крайней мере, ей очень хотелось надеяться на это. Слишком хорошо она знала этого человека, чтобы понимать: шансы велики.
А вообще это грустно.
Только посмотрите на него: один из величайших умов страны, третий разряд по шахматам, пять научных работ, публикации за границей, его хотели взять в Гарвард, а он — что он. Выбрал девушку, «сталинку» и шаражки на фрилансе. Великие знания налагают великую боль, и её парень — эталонный пример. Он искал этой боли, как избавления от ответственности, хотел страдания, как заменитель действительно тяжёлого бытия — и сам пустил свою жизнь под откос.
Стряхивая пепел в чашку, он искоса смотрел на ту, что выбрал себе в невесты.
Ему нравились худые, и он совершенно не хотел мириться с мыслью, что у его возлюбленной так много лишней плоти на её и без того широких костях.
Пять сотен грамм хлеба, сто грамм мяса, столько же сыра и сала — это паёк элитных советских военнопленных при власти Центральной наступательной группы. Ровно столько килокалорий хватало, чтобы поддерживать жизнедеятельность организма в условии отсутствия каких-либо изнурительных работ. И если русским солдатам этот рацион позволял просто продлить существование, то Соламит, не отягощённой проблемами службы и заработка, требовать больше — стыдно.
Сам Дима питался отдельно, в закусочных и кафе. Ей же денег выделял только на транспорт и строго контролировал, чтобы не съела лишнего.
Почти все финансы уходили на аренду квартиры, тренажёрный зал, сигареты, какао и пропитание: за собой-то он следил, что надо. Крепкие мускулы, свежее бритое лицо, почти идеальный торс олимпийца, подчёркнутый выцветшими брюками, которые едва держались на его широкой талии. Будь Геракл геем, он бы однозначно взял этого юношу в свои любовники: зад у него крепкий, сам — уважает силу и чтит героев. Истинный ариец, они бы сошлись.
Но нет, никакого сына богов поблизости не нашлось, а возможные кандидаты могли похвастаться лишь одним подвигом, и тот про ассенизацию ближайших сортиров.
Зато у него была Соламит, и чем дальше, тем больше она радовала его глаз: сломленная, изнурённая, истощённая, в простых синих джинсах, в своей тёмной монотонной футболке, босая и с понуренной головой, закинув ногу за ногу, она стояла на балконе, и чёрные пряди застилали овал лица, скрывали взгляд.
Лучи утреннего солнца играли на её руках, отбиваясь на бледной коже, обрамляя длинные шрамы вдоль запястий.
Дима выпустил густой клуб дыма, что, вбирая краски рассвета, осел свежим сизым облаком под потолком. Снова улыбнулся, но на сей раз — жадно, поглощая девушку горящими глазами. Соламит узнала этот взгляд. Ещё бы не узнать: сколько раз уже так повторялось.
«Ну да ничего», — улыбнулась с тоской про себя. Всё так же потупив взор, позволяя паутинам чёрных прядей ловить золотистые блики зари, протянула ладонь к мужчине, и бледная плоть тонких пальцев сияла, как никогда.
Тот — отставил стул, всё ещё держа сигарету. Медленно направился к избраннице. Глаза — горят, тело — дрожит в предвкушении.
Но сейчас Соламит это даже понравилось. Чуть качнувшись, подаваясь вперёд, она медленно двинулась навстречу. Зажмурилась звучавшему в сознании болезненному звону дождя малой октавы, смешанного с приглушённым плачем чёрных небес.
Повела босой стопой, оборачиваясь к парню спиной, изогнулась, вытянув тощие руки так, будто запястья обхвачены путами. Прогнула спину, опускаясь на балконную перекладину, зажмурилась. Стиснула зубы от сильного удара, свела ноги, сжимаясь, подобрала их под себя.
Шорох: джинсы сползли вдоль бёдер, к коленям — и ниже, обрамив ступни. Меж лопаток прошёл холодок. Щелчок — короткий вскрик, излившийся в приглушённый стон: сжалась, стиснула кулаки, приникла к перегородке, рефлекторно прячась от режущего пламени зажигалки.
А оно резало! Резало обнажённую талию, очерчивало круг поясницы — и — тут Соламит сбилась на слёзы — вдоль лобка, опасно задевая лживым теплом всё, что ниже.
Стонала, стонала так, когда уже не различить, боль ли это, удовольствие, подставляя кончику пламени оголённую часть вжатого, напряжённого живота, боясь пошевелиться, чувствуя, как ноги отказывают и как волнующе становится внутри.
Пытка огнём отступила — как раз настолько, чтоб девушка опустилась на колени, обернулась лицом к мучителю. Тот схватил её за подбородок и теперь вёл зажигалкой перед лицом.
Девушка завороженно смотрела на играющее пламя. Аккуратный тонкий язычок, совсем крохотный — а как плясал, как манил!
Тяжело дыша, старалась спрятать взгляд, отстраниться, чтоб огонь не задел прядей. За пламенем — выпуклая тёмная ткань джинсов, оттопыренная ширинка.
Знала, что нужно делать.
Длинные пальцы привычным жестом расстегнули пуговицы, обвили крепкое, набухшее от подступившей крови древко. Парень закатил глаза.
Полные губы, ловкий язык. Обвивает, поглощает всецело, пропуская внутрь, сдавленно сглатывает.
Руки привычно отведены за спину, плечи дрожат.
Он схватил её за шею, направляя, подаваясь вперёд, вышел и снова вонзился, с силой, на всю длину, погружаясь в глотку, сжимая гортань.
Соламит невольно сглотнула, подавляя подступивший кашель, задрожала, пытаясь вырваться.
Дима желал другого. Ему нравилось то, как она вьётся, как пытается освободиться, отчего позволяет только ещё глубже проникнуть в себя. Кратко и неспешно он двигался внутри, то касаясь нёба, проводя вдоль языка, то вновь вбивался вглубь, чем провоцировал рвотные позывы, содрогаясь от наслаждения, всё сильнее сдавливая шею.
Ему нравилось видеть, как она плачет, как отчаянно вздрагивает в попытках поймать хоть капельку воздуха. Почти теряет сознание.
Он замер, снова затаив дыхание, ослабил хватку, чуть-чуть отстранился, позволяя ловким пальцам возлюбленной проникнуть в него, исторгнув тихий стон.
Соламит ускорила движения, чувствуя, как набухает его плоть, и вскоре он сам с силой вырвался, желая взять своё.
«Узница» обмякла, обвисла, что кукла. Мелко и часто дышала, пытаясь найти в себе силы встать.
Снова щелчок зажигалки — и крик боли, подстёгивающий к действу.
Резко поднявшись, подавшись вперёд, она обвила торс «надзирателя» ногами, позволяя войти, отдаваясь его крепким рукам, прижимая к себе.
Смотрит в глаза — и видит безумие, смешанное с болезненной страстью. Ничего у него в жизни не осталось: только девушка и тлен несбывшихся надежд. Ради неё он бросил всё, а теперь её же винил в этом, всячески напоминая о том, где её место. Называя тупым животным и трахая её, он старался забыться, уйти от тяжёлой реальности, которая теперь была противна.
Соламит поймала его взгляд, уловив блеск проступивших слёз — и впервые за столь долгий срок улыбнулась, назвала его любимым, потянулась к нему, позволяя обнять.
Их уста сплелись в долгом, сладком поцелуе, погружая разум во мрак. Охватившая пару страсть завлекла их пеленой жёлтых туманов соития в порочной мгле небесных могил, где душам не тесно.
Обволакивая возлюбленного собой, она, как могла, крепко прижалась к нему, выгнула спину, отдаваясь его сильным объятьям. Впилась в плечо, укусив больно, исторгая из его уст тяжёлый стон наслаждения, от чего парень только сильнее притянул девушку к себе, зарываясь в морок её тёмных волос.
Их секс — ода взаимной боли, немого отчаянья.
Сжимая его член в себе, двигая бёдрами, она только сильнее притягивала Диму, позволяя излить всю тьму внутрь неё, вобрать и разделить, приумножить её. Воздушно, как дым, и остро, как пламя, они слились в единое целое, отдаваясь мыслями к небу над пыльным асфальтом, что горел от сбитых звёзд.
Тяжёлыми и сильными ударами он входил в неё, подставляя плечи укусу, а спину — длинным ногтям. Всё больше кровавых следов проступало на нежной плоти, столь охочей и чувствительной к боли.
Они любили друг друга, как никогда раньше. И, наверное, как никогда не станут потом. Сейчас они были подобны двум змеям, что пляшут под ритмы безумного маэстро, чьи руки направляли их тела, словно кукол. Двигаясь в общей пляске тяжёлых звуков проливного дождя низких нот, они отдавались друг другу, сходясь волнами пепельного дыма, силясь вобрать тела и души друг друга, сжаться как можно крепче, сойтись в едином облаке едкого яда — и раствориться под кровью жаркого солнца.
Дима задрожал, изливаясь внутрь, отдаваясь сжатому лону возлюбленной. Её створки ныли, раз за разом сокращаясь, крепко обволакивая орган парня. На мгновение сознание окутала тьма.
Поделиться книгой: