Действие шестое. Мистерия усопших
Места действия: подземелья Пыльного Города; парк; церковь в Проклятом Саду Действующие лица: Сильфа (рассказчица) Извозчик Актёры мистерии: Вдова повешенного Её дети Жрица мёртвого бога Город опускается под землю в ожидании ангела с небес. Все ждут Еву-спасительницу, что оградит своего Адама от вестников свыше, и Харьков успел зарыться уже достаточно глубоко, даже небожителей не понадобилось. Да и Ева к нему не спешит: дети страдают в достаточной мере, чтобы уничтожить мир, но одного их страдания едва ли хватит, чтобы его спасти. Мир произрос из любви, и лишь она способна исцелить дитя, даровав ему крылья. Но в царстве, где за любовь держат сладострастие, рано или поздно начинается смерть.
Всегда хотелось верить, что ад — он страшный, мерзкий, противный. Словом, достойное место для наказания за никчёмную жизнь. Но истина оказалась страшней: он такой же, как и реальный мир. В своих мыслях, стремлениях, деяниях человек достиг того, что собственными руками смог воплотить кошмар на земле, без какого-либо божественного вмешательства. И чем больше дерьма создаёт человек, тем мрачнее видится загробная черта — как надежда на то, что всё ещё может быть хуже.
Состав неумолимо двигался к нужной остановке метро. По-другому в это место не попасть.
Ад может затянуть. Он чувствует слабости непрошеных гостей и играет с ними, оттого мне сейчас тяжело.
Станция пустовала. Но, может, оно и к лучшему. Если в пекле остались безлюдные места, значит, ещё не всё потеряно. Впрочем, это место — скорее, исключение из правил. Подземелья всегда пустые: детям в вагонах не до них. А мне — мне наверх, и там ждёт мой кэб.
Быстрыми шагами поднимаюсь по лестнице, легко проскальзываю к выходу. Вот и возничий. Аккуратный камзол, густой белокурый парик, чистая свежая бледная маска. Ног у него нет — накрепко врос в своё сидение, чтоб от работы не отвлекался. Наверное, при жизни работал таксистом.
Дохлые клячи смирные, только спины напряглись, ожидая кнута.
— Платим кармой или усладами? — это ехидный голос из-под маски.
— Кармой, — быстро ответила я и протянула руку.
Возничий кивнул, коснулся моей ладони. Я ощутила лёгкое жжение, вздрогнула. Оно всегда так. Когда ты платишь кармой, душа получателя принимает на свой счёт доброе дело и повышает свои шансы на искупление. В ответ человек обязуется исполнить твоё поручение, соглашаясь с грехом рабовладения.
Я села в кэб. Раздался шумный удар хлыста, повозка тронулась.
Под колёсами раздался скрежет зубов лиц на камнях брусчатки, а в ночном небе клубился лёгкий серый туман.
Вскоре проступила аллея фонарей, что сияли то алыми, то лазурными огнями: мы приближались к назначенной цели.
А вот и дом божий. Широкая оградка, высокие стальные ворота, статуи мучеников в саду на паперти. Наверное, эти скульптуры — единственные святые в сём храме. Трудно представить место более порочное, чем церковь, переоборудованная под бордель. Убранство оставили прежним, а порядки сменили. Здесь не читают проповеди о любви, здесь её культивируют.
У главных дверей меня встретила девушка.
Невысокая, с длинными прядями рыжих волос, в аккуратной маске юной леди.
Я знала её при жизни. В Харькове её тоже можно встретить, но реже, лишь в воспоминаниях знакомых. Умерла от передозанаркотиков, стала общим приходом своих друзей. Теперь она живёт здесь и заведует детским хором. Первую часть службы её подопечные поют мессы, а вторую — играют на флейтах. Зрителям нравится наблюдать, как те исторгают из инструментов прихожан самые сокровенные ноты души.
Все монахини — это невесты Христа, а послушники — его женихи. И лишь одну душу он зовёт своим мужем — одинокий Скрипач, что никогда не посещает святой земли, дарит партии ореолу чёрной луны на алтаре разбитых сердец.
Сегодня намечалась особая служба — мистерия в честь скорого венчания девушки, которую Город избрал себе в жёны. Я слышала о ней и пару раз даже видела на здешних улицах в окружении её детей. Должно свершиться венчание, после которого она навсегда покинет мир людей, чтобы явиться сюда.
Кристина — так звали мою старую подругу в маске, — взяла меня под руку и провела в главный зал, где зрители уже собрались на таинство. Все прихожане успели занять места на широких лавках. Явились без одеяний — только нагая плоть и аккуратные бледные маски поверх начищенных добела черепов. В ногах каждого из посетивших мессу сидел служитель — юноша или девушка, по выбору зрителя, — призванный ублажать гостя или гостью во время спектакля.
Воздух пронизанный пряным ароматом ладана, дурманил дух, развращал мысли. Я опустилась на свободное сидение, и ко мне подвели милого парня с длинными волосами цвета воронова крыла. Он опустился на колени, припадая к моим ступням. Я закурила из пачки, что лежала подле, слегка раздвинула ноги и позволила ему коснуться себя. Вздрогнула, улыбнулась: его язык был хорош. Да, он не владел им в достаточной мере, чтоб говорить, но зато — чертил его кончиком узоры любви.
Речь моя отнялась, а тело оцепенело. В сознание вторгся чужой низкий голос. Он заполнил все мои мысли. Сначала я пыталась сопротивляться, но чем больше старалась его заглушить, тем громче он звучал. Из-за подступившей головной боли я рисковала проснуться, потому пришлось сдаться, внимать, наблюдать за происходящим.
На кафедру перед распятием вышли двое детей — мальчик и девочка. Кудрявые, с внешностью ангелов, они походили друг на друга, как две капли воды. Широко улыбнувшись, они раскинули руки и поклонились, давая сигнал к началу действа. Тяжёлое раскатистое органное эхо прокатилось вдоль стен низким утробным воем, и вмиг померкли свечи под потолком.
Сгустившуюся мглу и следующую за гулом тишь разорвало карканье ворон, быстрый взмах крыльев. Удар колокола знаменовал багряный рассвет. Где некогда стояла кафедра со священным писанием, теперь красовалась виселица, под сенью которой распласталась молодая дева в чёрных одеждах. Она лежала, скрестив руки на груди, а над ней мерно раскачивался покойник, по чьим лохмотьям стекали последние соки жизни. Женщина принимала их в себя, омывая плоть бледной массой, жадно вбирая влагу почерневшими от грязи и пыли животворящими устами. Отринув всякий стыд, представ нагой перед залом, она сложила своё платье в ногах усопшего и принялась собирать хворост вокруг себя. Затем под мерные настукивания там-тама она разожгла костёр, и по телу мертвеца потянулись алые языки, принимая его душу в утробу огня.
Одеяния девы обернулись змеёй и с протяжным стоном истлели вместе с лохмотьями её возлюбленного, возносясь едким дымом к серым утренним облакам. Затем, явившись вороной, женщина удалилась к далёким горам на утёсе у безбрежного моря.
Дневной и ночной диски сменяли друг друга на небосводе, а одинокая женщина сидела в своей пещере, то и дело выходя наружу, чтобы съесть ягоду белладонны или насытиться дождевой водой.
На двухсот семидесятом цикле луны затворница разродилась двойней. То были мальчик и девочка, близнецы, чьи лики были подобны друг другу, как звёзды на небосклоне. Взрослея с матерью под одним кровом, они не знали иной пищи, чем молока из груди родительницы. Когда мать была уже не в силах дарить им жизнь, они, подобно ей, также принялись лакать слёзы дождя и собирать земные плоды. С годами зов плоти взял своё, но не было рядом иных людей, чтобы дети могли унять его. Брат впервые познал сестру, матерь приняла ласки сына, а дочь нежилась со своими единственными возлюбленными. С новой охотой припадали дети к груди кормилицы, но теперь она дарила им иную пищу — ту, которую желаешь лишь тогда, когда сыт. Благодарными поцелуями осыпали они её лоно, что некогда выпустило их в свет, и бесконечно-трепетными касаниями осеняли её стан, предаваясь любовным играм.
Но женщина старела, а младые росли. Еды становилось всё меньше, а тучи всё реже клубились под чистыми небесами. Некогда юная девочка стала прекрасной женщиной с кудрями цвета льна, а мальчик превратился в дивного юношу с ликом купидона. Всё реже мать дарила им свою негу, и всё чаще дети покидали утёс, стремясь отдаться друг другу на краю бескрайнего моря.
Наступил месяц засухи, и не нашлось ягод, чтобы кормиться, и исчезла вода, чтобы пить. Тогда родительница — уже пожилая женщина на склоне лет, — взяла острый камень и, вспоров себе иссохшее от времени и голода чрево, наказала отрокам пить её кровь и поглощать её плоть, ибо только так они сумели бы насытиться. Брат и сестра страдали душой, но зов ноющих, бурлящих всеразъедающей желчью желудков был сильнее всяких терзаний. В скорбном молчании и со взглядом, полным слёз, отроки подошли к кормилице, принимая её последние дары. Снова их уста касались её груди, и вновь осыпали они её нагой стан поцелуями. Не любовными ласками, но алчностью жизни пропитаны стали их касания. Ни случайной капли, ни оставленного куска плоти не было к рассвету, лишь хрупкий, совсем маленький и слабый скелет того, что некогда было их матерью, смотрел на них сквозь пустые глазницы. И даже тогда в немом оскале белого черепа угадывалась счастливая, исполненная счастья, покоя и очищения улыбка.
Её останки были отданы морю, а близнецы обернулись в белоснежных лебедей и навсегда оставили отчий дом.
Скитаясь над серой пустошью пыльной земли, они никак не могли найти себе приюта, пока не узрели маленькое озерцо у лесной опушки. Плавно опускаясь к воде, они сошли на берег, и крылья их, и оперение опали на траву, вновь возвращая им лики людей. Снова брат и сестра познавали друг друга, и с новой силой лились соки жизни по их телам. В лесу было полно ягод, чтобы питаться, а в озере всегда доставало воды, чтобы пить. Днём они насыщали свою плоть, а с наступлением сумерек сплетались в единстве душ, и лишь безмолвные звёзды, ветхие деревья и тихая водная гладь были свидетелями их соития.
Снова солнце и луна сменялись над горизонтом, тянулись часы безмятежного покоя. В любви и гармонии с природой проводили близнецы свои дни. Уподобившись зверям лесным, они добывали пищу и жили в хижине под сенью ветхих осин. Когда им становилось тоскливо, они гуляли по своим угодьям, и заходили в своих прогулках всё дальше и дальше, пока однажды не отыскали дивный сад стальных роз, в котором стояли изваяния прекрасных холодных птиц. На оградках ли, на железных ветвях, в тени бронзовых ветвей, сидели странные твари, и в клювах своих хранили такие же мёртвые цветы.
Вид этого места испугал пару, от него веяло морозами, смертью, тоской, и близнецы поспешили убраться оттуда.
Однако их остановил незнакомый человеческий голос. Они услышали пение и, обернувшись на звук, увидали прекрасную обнажённую деву бесконечно чёрных волос. Она ходила у пруда жидкого золота и пела песню о странном городе, в котором она некогда обитала. О двух солнцах, что сияют над его водами, о чёрных звёздах на ночном небе, и о дивном короле, кто однажды вернётся туда. Кончив петь, девушка обернулась к своим случайным зрителям и поманила к себе. Пригласив их в свой небольшой домик в отдалении сада, она поила их вином и потчевала мясом. Вид мёртвых туш и пьянящие соки пробудили в людях желание, и не нашлось среди троицы того, кто молвил бы «нет».
Брат и сестра касались новой знакомой, одаряли её поцелуями, а она с большой охотой отвечала им. Опустив парня на ложе, женщина оседлала его, обвивая собою чужую плоть, ощущая приятный жар. Гостья же опустилась на лицо брата, потянулась к хозяйке дома, и их сплетение напоминало двух змей.
Громкие стоны, тяжёлые вздохи, пряные запахи — чары слияния полнили помещение дыханием новой жизни, в которой рождалась страсть.
Под музыку флейты желаний и утробный органный хор комната стала меняться, а стены вокруг — оживать. Металлические сплетения золотого виноградного плюща у окна пришли в движение и медленно потянулись к людям, что горели в огне соития, разняли их, овили крепкой хваткой, лишая движения. Распяв их нагие тела, плющ оплетал их ноги, давил живот, стискивал шею.
Брат тихо вскрикнул, ощущая, как шипы перехватили его чресла, проникая острием в напряжённую плоть. Пронзая внутри и охватив снаружи, чудище заставляло мужа испытывать невыносимую боль, смешанную с наслаждением.
Маленькие стальные нити вторгались в древко, укрепляя его. Эта хватка напоминала ласки сестры и матери, и потому была столь приятной. И тем болезненнее были соки отравы, что проникали в юношу в том лобзании. Тяжело дышал он, чувствуя, как плющ разрывает его изнутри, проходя меж ног, насаживает на себя, замыкает уста. С каждым новым движением стальное растение проникало всё глубже, окропляя белыми и алыми соками самое себя. Растянув мужчину, что на дыбе, чудище терзало тело, сдирая молодую плоть в кровь, становясь всё крепче с каждым исторгнутым стоном. Распятый муж походил на зверя, чьё тело насадили на вертел. Пронизанный плющом, он впитывал его яды в себя, изнемогая в агонии, разбавленной вожделением.
Сестра его, прибитая к полу, пыталась сопротивляться, слабо дёргаясь, чтобы избежать слияния с чудищем, которое неумолимо пронзало её, связав, что тряпичную куклу, по рукам и ногам. Девушка силилась кричать, но растение заткнуло ей рот, войдя глубоко в глотку, так, что тонкая шея расширилась, а тело содрогалось в рвотных позывах. Груди девушки сковали шипы, пуская по её жилам отраву, прокалывая напряжённые сосцы. Раздвигая её бёдра и оплетая талию, плющ проникал в неё, заставляя исторгать тяжёлые стоны боли и потоки слез. Никогда раньше не знала она никого, кроме брата, и не допускала мыслей, что ласки могут оказаться столь мерзкими и вызывать лишь страдание и отвращение. И — хуже того, — она понимала, что ей это нравилось. Наблюдая за исказившимся лицом возлюбленного, она угадывала в его очах такое же чувство, осознавала, что он тоже наслаждался происходящим.
И лишь хозяйка дома, видимо, привычная к подобным играм, раскинулась на ложе, позволяя плющу всецело овладевать ею, сама с великой охотой отдаваясь ему. Она испытывала невозможное удовольствие. Ни один мужчина, не одна женщина никогда не дарили ей таких сильных и острых чувств. Плющ позволял ей направлять себя, управлять собой. Обуздав низменную страсть зверя, дама подчинила его. Листья у лона женщины смягчились, одаряя её негой, недоступной никому из людей. Охваченная страстью, она сплеталась с ним в объятьях, позволяя листьям целовать её, нежить, сходиться в единое целое. Раздался хруст костей и сдавленный стон. Близнецы забились в предсмертных конвульсиях, не выдержав соития со зверем. Ядовитое семя било фонтаном из обмякших тел, разрывая их в клочья, смешиваясь с грязной, пропитанной отравой кровью. Затем листья растения преобразились, обрастая шипами. С новой силой накинулись его путы на двух своих жертв, заглатывая их останки, растворяя в себе. Хозяйка дома наблюдала за происходящим, улыбаясь, отдаваясь тонким лианам слуги, вбирая сквозь его ветви новую жизнь.
Когда всё закончилось и чудище снова приняло вид плюща, устилающего собой стены особняка, женщина вышла в сад. Она направлялась к единственному живому дереву в этом царстве мёртвых цветов, на ветвях которого росли огромные жёлтые плоды. В сердцах этих плодов таились человеческие тела, готовые однажды родиться вновь. Девушка любовалась на новую ягоду в форме слезы. За покровом желтизны скрывался силуэт прекрасного мужа с девичьим ликом и пышной грудью. В его формах можно было угадать черты двух её недавних гостей. Приняв в себя всю дикую страсть прошлой жизни, не имея сил совладать с ней, они поглощены были своими же влечениями, и теперь стали единым целым, что однажды породится на свет. Когда придёт время, она примет этого нового гостя к себе, и будет с ним как любимая, как жена, как сестра, как мать. Ведь именно благодаря ей столь дивное, сильное и прекрасное существо придёт в этот мир.
Затем женщина прошла дальше, к сердцу своего сада, где высилось огромное распятие, овитое путами железных роз. Нельзя было разобрать маски человека, что висел на кресте, равно как и линий его стана, ибо оно было укрыто лохмотьями жёлтых тканей, и сложно понять, муж то был или дева. Раскинув руки, истощённые временем и палящим солнцем, обмякшее тело было намертво пригвождено к месту своих похорон, и лишь ветер, трепавший останки одежд, изредка создавал иллюзию жизни в этом существе. Плющи роз и винограда столь крепко впились в него, что казалось, будто они произрастают из дряблой плоти и сами являются ею.
Опустившись к ногам покойника, женщина обняла крест, склонилась в низком поклоне, исполненная счастья и благодарности. Распятое существо — её господин, а она всего лишь мать, исполняющая волю создателя. День за днём полнится её сад новыми плодами, из которых однажды родятся люди, готовые для нового, лучшего мира. А пока — наступала ночь, и звёзды в небе расступались на свои места. Под хор обнажённых детей, что спускались белыми силуэтами из облаков в окружении матерей-гиад, на кафедру падал занавес, оглашая конец спектакля.
Покачав головой, я отстранила юношу, выдохнула, поднялась. Время завершать начатое.
Я извлекла стеклянный сосуд из внутреннего кармана куртки, легко встряхнула, откупорила пробку. Сперма, смешанная с мочой и потом, потянулась ко мне тонкими струйками. Люди вокруг задрожали, вжались в сиденья, не желая расставаться с тем, что им так дорого — но какая разница, их грехи бесконечны, создадут ещё.
Постояв так какое-то время, дав флакону наполниться, я спокойно перевела дух: дело сделано. Можно покидать это место. Надеюсь, больше сюда не вернусь. Сестра-сестра, мы оба знаем, с чем играемся. Надеюсь, ты уверена в своих действиях. Мы обе видим наших врагов, и нам известно, что их сила в обмане. Но там, где любовь заменяют влечением, открываются врата в бездну. И эти врата открыты. Зверь выпущен наружу, и нам придётся приложить все усилия, чтобы остановить его. Наши союзники пока слишком слабы, и в текущей ситуации нужно полагаться только на нас самих. Нам ещё не верят, а когда одумаются — будет слишком поздно.
Ад грядёт, и его оружие — любовь.
Действие седьмое. Первая молитва
Места действия: Замок Благой Смерти; её квартира на Сумской; дом Соламит на Пушкинской; улицы Пыльного Города Действующие лица: Клаус Фюрст (граф) Благая Смерть Соламит (подруга Клауса) Где шестеро слуг возносят мольбу Владычице, там над замком сияет луна, а на парапетах цветут синие розы. Застывшие исполины-горгульи смиренно ждут своего часа, взирая тяжёлым взором на пустынный Некрополь, а в часовне беснуются в экстазе послушники, предвкушая приход правительницы. Раз в сотню лет этот замок появляется на склоне холма, чтобы распахнуть свои врата, впуская колесницу старого возничего в сером плаще и с косой через плечо. И раз в сотню лет в мире находится — смельчак ли, безумец, — который отправляется в обитель зла, чтобы уничтожить источник кошмаров.
Граф и его Королева встретили рассвет на балконе их личного замка. Нагие и чистые друг перед другом, они сплелись в объятиях и почивали под покровом своих одежд. Холодные касания Благой Смерти впитывали пламя души её избранника, забирая последние соки жизни, даря ему иной мир, иной свет. Старый Пёс мирно спал рядом в тени, скрывшись в развалинах комнаты с полуобвалившейся крышей.
Принцессы и принцы, графини и герцоги, весь сонм пирующих духов тихо покоился под сенью руин, дожидаясь следующей ночи, новой встречи в банкетном зале.
Жёлтая звезда жаркого солнца гладила влюблённых лёгкими лучами лиловой зари, неприятно обжигала плоть, слепила веки, гнала прочь.
Сказка начинается там, где романтизм сплетается с реализмом. Они были слишком светлы для реального мира, потому он подарил паре иную историю, со счастливым концом. Плоха та басня, которая завершается словами «они жили долго и счастливо».
Влюблённые не ведали, доколе им жить, потому правильный финал: «и пребывали они во счастье». А долго ли, коротко ли — не имеет значения, потому что счастье не имеет длины. Оно просто есть.
Возвращаясь домой, Клаус увидел знакомое лицо. Смутный образ из давно минувших дней. Дама смоляных волос и в одеждах в тон, высокая и уверенная.
Завидев старого друга, она подошла к мужчине — и отшатнулась, увидев Благую Смерть.
Широкая улыбка, искажённая любезным оскалом, и проницательный взор глубоких зелёных глаз — девушка не смогла выдержать этой маски, задрожала и опустила глаза.
Ни поздоровавшись, ни попрощавшись, странная незнакомка круто развернулась на каблуках и спешно зашагала в противоположную от пары сторону.
Эта забытая — Соламит, — она нравилась Клаусу когда-то. Одно время они даже встречались. Но это было давно, задолго до встречи с Яной. Теперь же, после всего, он понимал, что едва ли променяет свою возлюбленную на кого-либо другого. Что до самой Королевы — ей импонировала эта юная особа, и она попросила любимого свести их.
— Что толку от поля, когда там лишь сырая земля? — заметила она уже дома, в квартире. — Наш город ждёт новых детей. Нужно же с кого-то начинать. Такая невинная, — продолжала она, улыбаясь, сидя на подоконнике, склонив голову набок. — Я хочу её, Клаус.
В глазах Графа проскользнула доля сомнения.
«Правильно ли я поступлю?» — подумал он. — «Ведь обратной дороги не будет. Она станет такой же, как мы. Жизнь изменится навсегда, и прежний мир перестанет существовать для неё».
Благая Смерть уловила сомнения в сознании возлюбленного, вздохнула и прошептала:
— Клаус-Клаус, совсем мне не веришь? Иди сюда, дорогой, — она поманила его к себе.
Легко спорхнув на пол, она подплыла к мужчине, простирая длань, тёплым холодом касаясь щеки.
От прикосновения его тело пробрал озноб, а в голове тихонько зазвучали тонкие ноты флейт, разлился лёгкий звон колокольчиков и трели скрипки. Снова явились картины ночного пыльного города, где слышался лишь детский смех и музыка одинокого скрипача, окружённого облаком чёрных мотыльков.
Некрополь нуждался в Клаусе. Благая Смерть избрала его, как защитника и помощника, и нет ему права на сомнения.
Яна тепло улыбнулась, одаряя любимого поцелуем: «Молодец, мальчик мой».
Соламит была приглашена.
Ещё у себя дома, при телефонной беседе, заслышав хриплые интонации старого друга и какую-то отстранённую пустоту в голосе, она ощутила, как в её сердце закралось едкое ноющее беспокойство.
Что-то подсказывало ей, что соглашаться на столь странное приглашение — плохая идея. Зачем ему внезапно понадобилось звонить ей и приглашать в гости? К тому же эта его новая подруга — она выглядела, как ненормальная. Что-то недоброе, опасное, неестественное ощущалось в её взгляде.
Снова и снова девушка видела перед собой то безумное, страшное лицо незнакомки. Будто на неё смотрел оживший скелет. При одной мысли о ней Соламит передёргивало.
Вдруг она там тоже будет? Девушка не сможет перенести ещё одной встречи с ней.
С кем связался её друг? Почему он смотрел на это чудовище такими восторженными, влюблёнными глазами? И почему сама Соламит так обеспокоена всем этим?
Тяжело выдохнув и отложив аппарат, хозяйка квартиры опустилась на диван. Просто выкинуть лишние мысли, не связываться с диковинной парой, забыть их и жить дальше.
Резкий порыв ветра леденяще скользнул вдоль плеч, и она оглянулась. Если окна заперты, а за ними — блеклая дымка жары, то откуда здесь взялся сквозняк?
Но мороз сковал не только ключицы — лоб укрылся испариной, пересохли губы, заныли колени.
«Заварить чай, укутаться в плед, сесть смотреть сериалы. Просто нездоровится, просто лишние мысли. Бывает».
Внезапно девушку одолела сильная усталость, голова пошла кругом. Попытка выйти на кухню завершилась разбитой чашкой: руки тряслись и болели, как после шести часов непрерывной мастурбации.
Квартира заполнилась сиреневым дымом так, что стало дурно дышать, сознание охватила паника: бежать, бежать без оглядки.
Её окружали странные голоса, тихий вкрадчивый шёпот, перекрываемый ветром.
Не видно ничего, кроме неизмеримого коридора света с мраком в конце тоннеля.
Лестничные пролёты казались бесконечными. Подобно змеям, они струились и вились, всё выше и выше. Оступаясь и шатаясь, буквально на ощупь Соламит пыталась найти выход. Спотыкаясь и дрожа, оглядываясь на каждый шорох, она спускалась вниз по винтовой лестнице, едва касаясь поручней: вослед несчастной тянулись длинные плети шипастых синих роз, а под ногами распускалась полынь.
Двери, наконец, двери. С силой навалившись на них, судорожно ища кнопку замка, она буквально вывалилась на улицу — и зажмурилась от невозможно яркого солнечного света.
Страх медленно отступал, сердце успокаивалось.
Опустившись на порог, она перевела дух и схватилась за голову, не понимая, что происходит. Откуда все эти видения? Почему вдруг стало так жутко? Что всё это было? Просто так? Едва ли.
— Что случилось?
Из забытья девушку вырвал знакомый голос. Подняв усталый, всё ещё напуганный взгляд, она снова вздрогнула. Перед ней стоял её друг.
— Лёша? — тихо спросила она.
Клаус кивнул, улыбнулся едва уловимо: откуда ей знать его истинное новое имя.
— Ты выглядишь встревоженной, — ответил он, опускаясь рядом. — Расскажи, что произошло?
