МЕДИАНН №3, 2020

— Ты выглядишь обеспокоенным.

— Завтра штурм царства Хань, — пробормотал мужчина. — Много людей погибнет и с нашей, и с их стороны. Вы останетесь здесь, а мы снимемся поутру и двинемся быстрым маршем к Ханю.

Мирца провела пальцем у него за ухом, поправляя выбившиеся из заплетенной косички волосы.

— Мы одержим победу, вернемся, и я сделаю тебя самой богатой хатун в курене. Одарю шелками и кружевами, куплю тебе мыльной пены и поставлю латунную ванну.

— Ванну? Настоящую? Как у женщин из Амадиса? — Глаза Мирцы округлились, как у ребенка.

— Настоящую. С краном и ручками. Чтобы ты купалась сколько захочешь в чистой воде.

— А где мы ее поставим? В юрте?

— Нет же, глупая! — он рассмеялся. — У нас будет дом! Дом в Амадисе, настоящий дом с несколькими комнатами. Я накоплю достаточно денег и уеду туда, а тебя заберу с собой.

— А Юми?

— Ну… Ее, наверное, тоже. Нам нужна будет служанка.

— Не бери ее, — прошептала Мирца на ухо мужу.

— Почему?

— Она меня не любит. Хочет навести порчу. Говорит, у нее бабка была колдунья.

— Слушай больше старую. Но я думал, что ты нравишься Юми, — удивленно пробормотал сотник.

— Она как змея! Ты не возьмешь ее? Обещай, что не возьмешь!

Есуген кивнул, чувствуя, как слипаются глаза, и он проваливается в сон. Однако отдыха дрема не несла — там, в глубине похожего на омут забытья щелкали склизкие черепа на макушке голодного Ямараджи…

* * *

Он проснулся весь в поту, холодном, несмотря на духоту в юрте. За пологом Юми ругала за что-то мальчишку, приносящего кумыс. Фыркал конь, хлебая воду из корыта. Свечение эфира стало совсем уж невыносимым, отчего стены юрты казались прозрачными.

За стенками на улице переругивались двое молодых воинов. Жужжал жирный овод, влетевший через дымовое отверстие. Весь стан монголов был наполнен предвкушением чего-то кровавого, злого, плещущегося мутной противной гущей на глубине человеческого сознания. Как если бы вытащили наружу все то потаенное, что есть в человеке, и вывернули наизнанку. Даже окрики сотников из соседних джагунов казались зловещими, преисполненными радости по поводу предстоящего ритуала.

Укутавшись в домашний халат, Есуген выбрался наружу, взял чашку кумыса у Юми и выпил теплый напиток двумя резкими глотками.

Утер усы рукавом и спросил:

— Где Мирца?

— Ее забрали… — Юми потупила взор, чем вызвала еще большее раздражение у Есугена своей дурацкой покорностью. Или хитростью?..

— Нукеры Тенгрикута?

— Да. Сказали тебя не будить раньше времени.

— Я знаю. Дай еще кумысу.

Выпив еще, он снял халат, размял мышцы, стараясь не обращать внимания на глупую Юми, и с ее помощью надел походный доспех — облегченный бронежилет, наколенники и мягкую подложку для седла, предварительно смазав зад кремом. Из джагуна прибежал один из ребят, Есуген дал необходимые указания по поводу предстоящего марш-броска. Взяв под мышку офицерский шлем-сферу с открытым забралом и заткнув в кобуру пистолет, сотник направился в центр стана в сопровождении увязавшегося за ним молодого нукера.

Говорят, по Спирали выше Амадиса невозможно находиться из-за проклятого эфира, который светит и светит без остановки, вызывая у некоторых людей слепоту. Здесь еще терпимо. Но все равно Есуген щурился, всматриваясь в движение повозок и людских сборищ, пытаясь угадать в этом хаосе какой-то центр притяжения. В итоге, спросив у прохожего насчет ритуала, он направился в сторону центра стана, где уже гулко били барабаны, а в воздухе над стойбищем витал серый дым, поднимающийся вверх, к повисшей вверх тормашками цветущей долине с недосягаемой столицей Дорая в центре. Где-то там, в эфирной лазури, скользили гладкие овалы дорайских аэростатов, называемых «дирижаблями», чернели косяки птиц, летящих по Спирали — наиболее коротким путем между витками.

Есугена вытолкнуло к обширному кругу, по краям которого колыхалась бурлящая, свистящая, кричащая толпа. Посередине круга был установлен жертвенник из трех камней. На нем предварительно зарезали старого барана и мерина, как во время большого тайлагана, и детишки уже растащили кусочки сырой печени, закусывая ее луком и черным хлебом. Туши животных отволокли в сторону — там сейчас женщины готовили кровяную колбасу из дотора, бараньих кишок, разворотив ножами дымящиеся теплым паром внутренности. Все происходило на белом полотне, олицетворяющем распластанную кожу Мангыса, злого духа. Смочив предварительно полотно кровью животных, барласы изгоняли злобных сущностей и могли общаться с богами.

Жертвоприношение Яме должно состояться последним.

В середину круга двое подручных буддака вынесли багряные парчовые полотнища — знамена барласов. Бэмбэрчины исступленно, со всей мочи заколотили по барабанам; вслед их ритмичному звучанию толпа раздалась, и по возникшему проходу в круг вывели женщину со связанными руками. Она не сопротивлялась. Это была Мирца.

Увидев жену, Есуген содрогнулся. Девушка была сильно избита: волосы слиплись от темной крови, а все тело покрылось кровоподтеками, красными и лиловыми. Лицо распухло в один огромный синяк, из-за чего она едва могла смотреть (глаза закрывали набрякшие темно-фиолетовые мешки). Мирца шаталась и наверняка упала бы, если бы ее под локти не держали солдаты.

Один из служек буддака-шамана поднес ей чашу, наполненную каким-то настоем, и сказал «пей». Она помотала головой. Тогда солдат справа ударил ее палкой под колено, девушка взвизгнула, но пить не стала. Ее повалили на землю. Один солдат удерживал ее, упершись коленом в спину, а второй бил палкой по пяткам. Раз, два, три… Десять. Каждый удар отзывался болью в сердце Есугена, и он хотел было уйти, но толпа не пускала — плечи людей плотно сомкнулись за спиной, так что пути назад не было. Придется смотреть до конца.

После избиения палками Мирцу поставили на ноги, и на этот раз она выпила из чаши. Служка настойчиво приказал пить до дна, и девушка допила, давясь и выливая часть жидкости на изорванный халат, вздрагивая от улюлюканья обступившей жертвенник толпы. Людей словно охватило безумие. Женщины, мужчины и дети корчили рожи и лезли вперед, но не пытаясь перебраться через низкую ограду. Есуген и сам почувствовал это возбуждение, почти сексуальное, граничащее с помешательством.

Кривляясь и подпрыгивая, пробежал по кругу, задевая лица людей вытянутой ладонью, служка буддака. Он был обряжен в костюм быка-первопредка — Буха-нойона. В обновленном тенгрианстве барласов все веры слились воедино, смерть зачастую символизировала жизнь, а жизнь была неразрывно связана со смертью, поэтому породивший все живое Буха-нойон стал одновременно несущим гибель Ямараджей. Как пожар очищает лес и дает ему новую растительность, так и смерть является основой продолжения жизни — так говорят шаманы.

Внутри круга происходило безостановочное движение. Каким-то образом свет померк, и эфир прекратил течь сквозь воздух; «Буха-нойон» продолжал бегать, причем все быстрее и быстрее, солдаты точили ножи, буддак пел свою тягучую молитву, а второй служка разводил новый огонь в черном углублении между трех жертвенных камней. Мирца закричала и бросилась бежать, но под смех толпы ее оттолкнули обратно в центр. Она внезапно заметила мужа.

— Есуген! Есуген, спаси меня!

Он сглотнул слюну. Он не мог ничего ей ответить. Все, чего он хотел, это уйти отсюда. И девушка, кажется, это поняла.

В следующую секунду ее сшиб с ног бегущий служка. «Бык» завалился на нее в своем несуразном костюме, и Мирца барахталась под ним, плача и призывая хоть кого-нибудь на помощь. Ряженый смеялся, рычал и крутил плоской башкой со стучащими черепами. Три глаза светились красным, будто в маску ритуального костюма вставили угли или фонари, в то время как сам костюм. Сам костюм! Есуген протер глаза кулаком. Ему почудилось, что лохматый наряд сросся с человеком под ним, превратившись в единое целое. А еще он вдруг с ужасающей ясностью понял, что никакой это не бог Ямараджа, и уж тем более не Буха-нойон, а нечто более страшное и материальное, хоть и неспособное проникнуть сюда, в реальный мир. И отлично, что оно не может сделать этого, — пришла мысль. В те несколько секунд, пока сотник видел, реально видел показавшийся из-за ширмы мироздания облик чудовища, ему стало не по себе. Там, откуда скалилась эта тварь, не было ничего хорошего.

Вдоволь поиздевавшись над жертвой, бык встал, схватил Мирцу за волосы, намотал их на кулак и потащил за собой в центр круга. Минутное наваждение прошло, и теперь он снова был всего лишь человеком в нелепом одеянии.

Мирца сорвала голос от крика и сейчас просто молча пыталась отбиться от мучителей — царапалась, брыкалась, била связанными руками. Солдаты лишь смеялись. Они накинули аркан на ее шею, натянули назад таким образом, чтобы при каждом движении веревка лишь сильнее впивалась в кожу.

Девушка наконец успокоилась, окончательно смирившись со своей судьбой. Ее положили спиной на деревянного осла, руки развязали и завели назад, где опять привязали как можно крепче. Остатки халата сорвали: столь любимые Есугеном полные упругие груди колыхались в отблесках горящего рядом пламени. Буддак подошел ближе, прервав свою заунывную песню, слепо нашарил руками тело жертвы и ласково, с какой — то иррациональной и неподходящей ситуации любовью провел пальцами по ее ступням, бедрам и животу, довольно цокая языком. После этого он засунул два пальца девушке в лоно (Мирца охнула и попыталась найти взглядом в толпе Есугена), вытащил и с интересом понюхал.

— Хорошая жертва! — крикнул он людям. — Боги будут довольны вами, барласы!

Барласское племя взорвалось единым воплем, словно все задержали дыхание и сейчас одновременно выпустили наружу этот звериный, яростный вой. Буддак улыбался. Он принял из рук солдата изогнутый жертвенный нож. Мирца при виде его заверещала, как поросенок, но не могла даже пошевелиться в своем положении, не говоря уж о том, чтобы как-то помешать палачу.

Священнослужитель провел кончиком ножа по животу девушки, который она инстинктивно попыталась втянуть, и громко возвестил:

— Великий Тенгри, ты восседаешь надо всем на небесах. Ты управляешь всем, и все есть не более чем твой замысел. Так смилуйся же над нами, ничтожными червями, и ниспошли нам удачу в нужный момент!

Нож неглубоко, самым кончиком, проткнул кожу живота. По блестящему от пота боку потекла алая струйка крови; служка подставил большую чашу под деревянного осла с распятой на нем девушкой.

— Галахан-эхэ, ты даруешь людям тепло и свет, счастье и богатство, разрушаешь зло, обессиливаешь коварство, очищаешь тело и душу человека; ты, воплощение чистоты, даруй нам смелость в наших сердцах для достижения цели.

Мирца завыла, негромко и безнадежно, словно сошла с ума. Она обмочилась от страха. Нож проткнул и рассек брюшину. Хлынувшая наружу кровь была темной и вязкой, будто застоявшейся. Повинуясь жесту буддака, служка раздвинул края раны пальцами.

— Милосердная Мать-Земля! Ты разостлала свои объятия от горизонта до горизонта, как простыню, раскинула свою кормящую грудь для нас, сынов твоих. Так сделай же так, чтобы у врагов наших, худых людей, были плохи дела во время боя, и копыта их коней попадали в барсучьи норы, ломаясь, и становилось им худо да бедно на поле брани…

Погрузив руки по локоть в живот Мирцы, буддак вытянул узловатые и блестящие лиловые кишки. В этот момент Есугена вырвало прямо на рукав стоящего рядом мужчины; тот даже не обратил на это внимания, завороженный зрелищем. Священнослужитель, ловко орудуя ножом и разрезая кишки, из которых на землю лилось жидкое дерьмо, бросал часть требухи в огонь, а оставшееся складывал на жертвенном камне, формируя узор. Едкий пахучий дым достигал ноздрей Есугена, и он бы, наверное, упал без чувств, если бы не бешеные крики напирающих сзади и по бокам людей. Он хотел закрыть глаза, чтобы не видеть все еще живую, хрипящую от нечеловеческой боли Мирцу, но стоило смежить веки, как из тьмы возникала скалящаяся морда твари, что прикидывалась Ямараджи. Это было куда страшнее.

— Ямараджа-хан! — продолжал молиться буддак. — Ты забираешь и приносишь искру жизни, ты раздуваешь и гасишь вечный огонь сердец людских, ты носишься над землею незримой тенью, всевидящей и мудрой, так даруй же нам победу в этой войне! Прими нашу жертву!

Резко взмахнув рукой, он что есть мочи ударил ножом посередине грудной клетки, навалился всем телом и рванул на себя, рассекая грудь на две части. В лицо буддаку хлынула кровь, он отряхнулся по-собачьи и схватился за одну часть раны, а служка — за другую. Вдвоем они разломали ребра девушки, после чего буддак запустил внутрь руку и проворным движением вытащил брызгающее багрянцем, ритмично стучащее сердце…

* * *

Монгольский тумен снялся с места и ушел в сторону царства Хань. Жертва принесена, знамена-туки окроплены человеческой кровью; враг сегодня будет повержен. В числе прочих на лошади впереди своего джагуна скакал сотник Есуген. Время от времени он оборачивался в сторону стойбища, где еще поднимался вверх столб сизого дыма — все, что осталось от его юной жены. Он чувствовал, что никогда больше не сможет спать спокойно: стук черепов Ямараджи вместе с криком Мирцы преследовали его неотступно, стоило прикрыть глаза.

На север и юг от царства Хань тянется непроходимая болотистая и озерная местность, обложенная редкими оборонительными редутами. Но ровная линия вражеской обороны начинается в западной и восточной части: здесь сепаратисты устроили настоящий укрепрайон по всем правилам военной науки. За десять километров от передовой линии Ханя основной тумен покинул отряд артиллериста Ивана; несколько пыхтящих грузовиков вскарабкались на холм, а выскочившие из кунгов инженеры принялись собирать артиллерийские орудия. Светловолосый русский пришлец сидел на капоте машины с сигаретой. Он задумчиво глядел на перепаханную валами и рвами местность, которую предстояло зачистить от неприятеля. Быть может, чужак размышлял об увиденном утром чудовищном ритуале. А вероятнее всего просто настраивался на длительный кровавый бой.

Есуген крикнул десятникам, чтобы разворачивали арбаны цепью. Впереди, в легкой дымке от всклокоченного тумана и сырости, явственно виднелась высокая стена Ханя, условная демаркационная линия с противопехотными заграждениями и пара километров изрытой траншейным пунктиром земли. Присутствовало даже некое подобие капонира, устроенного перед сухим наклонным рвом. Между траншеями мелькали точки людей, в полусогнутом положении перебегающих с одной позиции на другую. С их стороны раздались первые выстрелы, разрозненные и будто бы нечаянные. Есуген только успел нервно подумать, когда заработает артиллерия, и тотчас с холма ударил смертоносный залп: один из вражеских блиндажей разлетелся в крошево, осыпая окрестности комьями земли и бетона; монголы торжествующе засвистели в ответ. Кто-то выстрелил сдуру в сторону вражеских позиций, на что Есуген злобно прикрикнул, осаждая пыл солдата. Пока еще рано…

Артиллерия работала полчаса, разрушив передовые укрепления и редуты противника, после чего пушки заухали тяжелыми дальнобойными снарядами уже по стене самого Ханя. С воем и улюлюканьем всадники рванулись вперед, почуяв запах крови. Впрочем, в передовых траншеях им не было никакой поживы: если там и находился кто-то живой, то он бессильно корчился с развороченными фугасом кишками в горячей дымящейся земле. Барласы перепрыгивали через ямы и провалы, ловко стреляя на ходу и забрасывая гранатами еще работающие огневые точки. Две последних были предварительно уничтожены фугасами, а единственный уцелевший упорно отстреливался, пока ему за бруствер не закинули пару осколочных гранат. Со всего огромного тумена потери на данный момент составляли не больше сотни человек; из них трое из джагуна самого Есугена, не считая двух тяжелораненых, что сами по глупости напоролись на колючку.

Сам сотник передвигался в составе группы нукеров по центру сотни, пытаясь отслеживать происходящее на поле боя. Воняло порохом и жженым мясом; над полем стелился сизый едкий дым, смешанный с белесой дымкой пронизанного эфиром тумана. Уши привычно болели от разрывов гранат и свиста снарядов над головой. Есуген не ощущал давнего возбуждения, которое всегда испытывал в бою, во время подобных дерзких налетов и стычек. Наоборот, у него было тяжкое чувство, будто он выполняет нудную и вконец опротивевшую работу. Он командовал десятниками, отдавал приказы, посылал туда-обратно гонцов, прибегающих от штабной машины тумэнбаши Тенгрикута. Конь всхрапывал под ним, и Есуген, пригибаясь к холке животного, вполголоса успокаивал его, сам не веря тому, что говорит. Руки до боли сжимали поводья, будто он… будто он хотел…

И, внезапно поняв, чего хочет, Есуген ударил шпорами коня и погнал его вперед, в самую гущу боя, развернувшегося под образовавшейся в стене брешью. Артиллерия уже перестала бить снарядами, и сейчас к дыре стягивался авангард монгольского войска. Нукеры рванулись следом за предводителем, да и солдаты джагуна, увидев бесстрашно рванувшегося вперед предводителя, с бешеными криками понеслись вслед за ним, нарушая строй. Под окрики и свист бойцов он несся к стене Ханя, прижимаясь лицом к конской гриве и что-то крича, чувствуя стекающие по лицу соленые слезы. Перед его взором застыло навечно испуганное лицо растерзанной Мирцы, привязанной к деревянному ослу.

У самой стены конь споткнулся о рассыпанные по земле дымящиеся камни и вывернул копыто. Взвизгнув, животное рухнуло наземь. Есуген выпрыгнул из седла, рванулся в сторону, но очень больно ударился плечом о край разбитой стенной кладки. В глазах потемнело. Шатаясь, он поднялся на ноги, пошарил вокруг руками в поисках винтовки, но не нашел. Совсем рядом свистели пули; морду дергающегося рядом коня разворотило в настоящее месиво, отчего сотника окатило ошметками мяса вперемешку с кусочками костей. Есуген выхватил из кобуры пистолет и сделал несколько выстрелов наугад в сторону внутреннего периметра укрепления, где за бойницами засели ведущие безостановочный огонь люди. Что-то горячее, как капля расплавленного металла, ударило в грудь и отбросило назад, насквозь пробив бронежилет. Ртом сразу хлынула кровь, вязкая, густая, похожая на темную нефтяную жижу. Сотник отбросил пистолет и побрел куда глаза глядят, прочь от этого мельтешащего разъяренными человеческими лицами хаоса. Ему хотелось отдохнуть. Да, все, чего он хотел сейчас, — это толику покоя, которую давно заслужил за свою беспокойную дурацкую жизнь. К черту все, пришла крамольная мысль. Ты свое отвоевал, Есуген.

Цепляясь мокрой от кровяной юшки ладонью за щербатую стену, Есуген отошел в какое-то подворье, заваленное трупами людей. С трупов на доски стекала кровь, образовавшая немаленькую лужу, на которой сотник едва не поскользнулся. Не найдя места, где можно присесть, Есуген плюхнулся задом прямо на два сцепившихся в посмертной хватке тела, откинулся спиной к стене и уставился в клубы дыма, что виднелись сквозь прореху в соломенной крыше. «Да, вот это напоминает то небо, о котором рассказывал в детстве дед», — подумал умирающий сотник. Однообразная серость, скрывающая чертов эфир, без всяких витков Спирали.

Прикрыв веки, Есуген ожидал в очередной раз услышать бряцанье черепушек Ямараджи, но не расслышал ни звука. Смерть оказалась неожиданно тихой и спокойной: умирая, он не ощущал ровным счетом ничего. Впрочем, хотелось бы надеяться, что удастся еще хоть раз увидеть Мирцу в любом из иных миров, чтобы просто попросить прощения. Ведь люди умирают там, чтоб перенестись сюда, в Медианн?.. Так ведь?.. Тогда и он, бравый сотник монгольской армии, обязательно должен куда-нибудь попасть после славной кончины на поле брани…

Открыть глаза он уже не смог.

* * *

На месте стойбища остались женщины, дети и несколько десятков вооруженных мужчин. Буддак возносил тихую молитву Ямарадже, сидя на своем помосте и равномерно ударяя в бубен ладонью. Дети доедали остатки прошедшего празднества: мяса убитых животных хватит еще надолго. Бабы-барласки чистили оставшееся оружие, ухаживали за конями, занимались прочими бытовыми делами. После утренней вакханалии к кругу жертвоприношения боялись подходить. Тело Мирцы, брошенное в углубление для огня, выгорело полностью. Остались лишь хрупкие, ломкие кости да закопченный череп.

Юми тихо пробралась в центр круга и села на один из камней, не боясь замарать одежду. Лицо старой монголки было счастливым. Она широко улыбалась, глядя на оскал черепа, чей разинутый рот будто застыл в вечном крике.

— Ну что, маленькая дрянь? Порезвилась с моим Есугеном? Он вернется, и мы уедем в Амадис. Будем жить богато, да. А ты. А ты оставайся там, где ты сейчас есть. — Юми даже сплюнула от избытка эмоций на прах соперницы.

После сказанного старуха наступила на череп подошвой гутулы и раздавила, напоследок повертев ногой. Молодая сучка умерла, отныне Есуген будет любить только ее, свою старую Юми. А дрянная девка пускай вечно горит в аду! И поделом.

Александр Агафонцев

Желанник

Как же мне хреново… Я безо всякого интереса ткнул вилкой хадесского тритона. Тот вяло дернулся, приоткрыв мутные глазенки. Впрочем, у меня сейчас взгляд не сильно лучше.

Поняв, что есть его пока не собираются, тритон смежил веки, продолжая ожидать расправы с хладнокровием истинного стоика. Сидящий напротив Секретарь уже разделал его сородича, противно скрежеща ножом по глиняному блюду.

— Это они хорошо с ядом сколопендр придумали! — Мой собеседник закинул под язык подрагивающую плоть и довольно улыбнулся. — Горчит! Но зато тритоны по тарелке не скачут.

— Давайте-ка ближе к делу, уважаемый, — я демонстративно зевнул, давая понять, что не собираюсь поддерживать разговор на отвлеченные темы.

— Как угодно! — Секретарь звякнул перстнями по бокалу, пригубив вино. — Хм, а недурно, знаете ли! Любопытный купаж. Эм. Прошу прощения, несколько отвлекся. Так вы обдумали мое предложение, виконт?

Мы оба соблюдаем приличия, поэтому я делаю вид, что даже не слышал разговоров о том, как мой собеседник доставлял товар хадесским работорговцам. Ну а как еще занюханному писарю пробиться наверх? А теперь он даже гордится своим прозвищем, мол, вон чего я достиг! Секретарь же взамен общается со мной так, будто я еще представитель славного дворянского рода, а не рядовой чистильщик.

— А как же. Тщательнейшим образом все взвесил, аж на целую кружку размышлений хватило.

— И?

— Не поведу я вас в Хадес. Dixi.

— Возможно, предложенная сумма была несколько. эээ. недостаточной, тогда.

Я покачал головой.

— Не в деньгах дело. Просто мне это неинтересно. Да и вам туда зачем? Желанник — это ж байка для рогачей. Демоны, конечно, много чего умеют, но такое даже для них перебор.

Секретарь откинулся на стуле и щелкнул пряжкой высокого воротника, подпирающего выбритый подбородок. Значит, уходить не собирается. Вот только на что он рассчитывает? Вроде он теперь выполняет всякие сомнительные заказы для развлечения сильных мира сего. Но для меня вся эта братия плевка тритоньего не стоит.

— Мне в это верить необязательно, — пояснил Секретарь со снисходительной улыбкой. — Главное, чтобы в это верили мои клиенты.

Если они считают, что некто готов выполнить любое их желание — так тому и быть. Ну что вы упрямитесь, в самом-то деле? Или служба в команде зачистки устраивает? Так вас и там не сильно любят, наводил я справки. Только за последний месяц два покушения на вылазках.

— Опасность, знаете ли, бодрит кровь, — вяло парировал я и осторожно поднялся, стараясь особо не мотать головой. — Прошу меня извинить, надо бы малость освежиться.

Балкончик трактира выходил на утопающую во тьме площадь с гранитной статуей одного из мертвых полководцев древности. Компанию мне составил лишь взлохмаченный забулдыга в выцветшем камзоле. Он поприветствовал меня взмахом бутылки, едва не опрокинувшись за резные перила. Но от разговоров воздержался, чем сразу мне понравился.

Ну, что этот щеголь так в меня вцепился? Понятно, не каждый возьмется через те края его провести. Но неужели он не видит, как мне все здесь обрыдло? Я всю прошлую жизнь с другими арманьяками по колено в крови прошагал, кроме войны ничего и не видел. Думал, хоть на том свете отдохну. А тут то же самое. Сказать ему? Так не поймет, крючкотвор. Мол, какая тебе разница, кого резать — рогачей или бургиньонов? И вообще сделку обстряпаем, новую жизнь начнешь! Деньги решают все. Брат мой тоже так думал, аж целый Компьен под себя подмял. И что в итоге? Жена собственная придушила с любовничком на пару…

Я поморщился от очередного приступа тошноты и привалился к перилам, страдальчески закатив глаза. Так стало еще хуже — вместо облаков над городом нависал Червонный кряж, нацелив в меня иззубренные ветрами клыки горных вершин. Сколько лет уже в Танториуме, а никак не привыкну. В смысле — к перевернутому миру над головой. Похмелье-то еще в той жизни стало моим самым верным спутником.

Доходяга перехватил мой взгляд и засмеялся, расплескивая вино:

— И все здесь такое, да? Даже тритоны не те, кем кажутся…

Я вежливо кивнул, силясь удержать внутри содержимое желудка. Может, пора со всем покончить? Не осталось уже ничего от меня прежнего, изорвал Медианн в клочья всю душу. Услышь мои речи кто из братьев — не признали бы. Да что там, мысли даже и те будто не мои. Разве что убивать наловчился еще лучше, освоил орудия новые. Даже интересно было поначалу. Только и это уже приелось. Единственное, почему я за жизнь цепляюсь, это мысль, что после смерти на просторах славного Медианна можно куда-нибудь и похуже загреметь. Но сейчас и это уже не пугает. Головой вниз — и все, даром, что только второй этаж.

Сонную тишь нарушил грохот посуды и забористая ругань гарсона. Вот такое у меня посмертье. Даже счеты с жизнью спокойно свести не дадут.

Оказалось, шум поднял мой несъеденный тритон. Похоже, он оказался крепким парнем и оклемался от яда раньше обычного. И теперь грозно шипел, зажатый в угол прислугой.

— Тысяча извинений, господа, — дородный хозяин торопливо поклонился, вытирая руки о засаленный фартук, — сейчас ребятки его эта… мигом!

Я промолчал, зачарованно глядя, как тритон ловко увиливает от ударов. Но долго так продолжаться не могло, и вскоре вилы прибили его к полу, зажав между зубьями. Тритон тонко, почти по-человечески вскрикнул.

— Стоять! — рявкнул я.

Все обернулись ко мне. Даже секретарь выглядел несколько озадаченным. Я растолкал прислугу и высвободил свой несостоявшийся ужин. Тритон закашлялся, недоверчиво скосив на меня левый глаз, но сбежать не пытался.