АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 1

Дани молча указал мне на постель и уселся за монитор. На кровати был только голый матрас — ни простыни, ни одеяла, но в тот момент мне было на это наплевать. Я повалился на матрас и отрубился почти мгновенно. Когда я проснулся, уже рассвело. Дани все еще сидел за ноутбуком, у него на коленях лежала раскрытая книга, и он что-то сосредоточенно записывал в блокноте. Не думаю, что он конспектировал учебник по лексикологии…

Потом Дани окончательно забил на учебу. Я больше не видел его ни на лекциях, ни на семинарах. Не знаю, чем он занимался. Скорее всего, просто торчал в своей квартире, не вылезая из-за компьютера. За интернет, очевидно, тоже платили его родители — я ни разу не слышал, чтобы Дани где-то работал или подрабатывал.

Потом началась подготовка к зимней сессии, и мне стало не до него. О существовании Дани я вспомнил лишь накануне первого экзамена, когда наша группа собралась на консультацию. Проверив список присутствующих, куратор вдруг постучал по столу авторучкой и с ядовитейшей иронией в голосе спросил, где, собственно, Даниил Велесковский и жив ли он вообще?

Даниил — настоящее имя Дани. В аудитории начали растерянно переглядываться и пожимать плечами. Дани не общался ни с кем из группы, а в последнее время он у нас только числился, не появляясь в универе неделями. Большинство одногруппников уже не помнили, как он выглядит.

Не получив ответа на свой вопрос, куратор вздохнул и закрыл журнал.

— Ну что ж. Надеюсь, он в курсе, что будет отчислен, если не явится на сессию.

После этого я решил позвонить Дани.

Я не то чтобы встревожился — в конце концов, я его почти не знал. Но я чувствовал что-то вроде признательности. Если бы не Дани, мне пришлось бы тогда ночевать под дверью общаги.

В общем, когда закончилась консультация, я набрал номер Дани. Телефон молчал. Я набирал несколько раз — безрезультатно. Тогда я решил зайти к нему домой.

Домофон не отвечал. Я проскользнул в подъезд вместе с полупьяной парочкой — парень с девушкой, бурно осыпавшие друг друга ругательствами. Отыскав квартиру Дани, я нажал на кнопку звонка. Снова никакой реакции. Тогда я взялся за дверную ручку и потянул на себя. Дверь оказалась незапертой. При свете дня квартира выглядела еще более загаженной. Тут был полный разгром — и еще здесь воняло, как в бомжатнике.

— Дани, ты здесь? — крикнул я в пустоту коридора.

— Да.

Он лежал на матрасе, закинув руки за голову и глядя в потолок. Выглядел Дани не лучше, чем его загаженная квартирка. Его когда-то белая футболка сделалась грязно-серой, под мышками желтели пятна от пота. Сальные, давно немытые волосы липли ко лбу. Глаза запавшие, с воспаленными веками, будто он не спал несколько суток.

— Ты что, запил? — спросил я первое, что пришло мне в голову.

— Я? Нет, — безразлично ответил он, не отрывая глаз от потолка.

Ноут на захламлённом столе был отключен. Рядом лежал мобильный.

— На звонки не отвечаешь, — сказал я. — В чем дело?

Он слегка пожал плечами.

— Родители. Звонят каждый день. Спрашивают, чем я занимаюсь. Достали.

— Дани, послушай…

Шагнув к нему, я запнулся о край стола — на пол полетели пустые банки из-под консервов, скомканные клочки бумаги, блокноты с исписанными страницами. Я машинально поднял один из упавших блокнотов. На клетчатом листе было выведено гелевой ручкой:

н’гаи тавил э амр

кви'лл д'го

н'гаи

Бред.

Я аккуратно положил блокнот на стол.

— Дани, в универе сессия началась…

— Знаю.

Поразительно — в его голосе не было никаких эмоций. Вообще никаких.

— Препод грозился тебя отчислить.

— Ну и хер с ним, — коротко сказал Дани.

Он лежал всё в той же позе — затылок на ладонях, глаза в потолок. Интересно, сколько дней он пролежал вот так — не двигаясь, не реагируя на телефонные звонки?..

От затхлой вони меня уже начинало мутить. Я бросил взгляд в прихожую — входная дверь была открыта. Свалить бы отсюда…

— Кровь замерзла.

Его слова прозвучали так неожиданно, что меня передернуло.

— Чего?!

— У меня кровь замерзла, — тихо сказал Дани. — Не движется. Приходится гонять ее по телу усилием мысли.

Дани наконец пошевелился. С трудом приподнялся на локте и взглянул на меня, будто не узнавая. Так смотрят на абстрактную живопись. Или на рисунок трещин на стене.

— Я знал, что так будет. Они предупреждали, — теперь он говорил быстро и взволнованно, от былого безразличия не осталось и следа. — Да, они предупреждали. Так бывает с некоторыми неофитами.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

— Кто… предупреждал?

Дани качнул головой и улыбнулся.

— Святители. В гротах огня.

— Твою мать!..

Это все, что я мог ему сказать. Потом я ушел. А как бы вы поступили на моем месте? Мне никогда не приходилось иметь дела ни с психами, ни с обдолбавшимися. Я не знал, как вести себя в такой ситуации. Я ничем не мог ему помочь. Ничем.

Дани все-таки выперли из универа. Его мать приезжала забирать документы из деканата. Сам он приехать не смог, ибо загремел в психушку.

Вполне логично. Я слышал эту историю краем уха. Когда Дани перестал отвечать на звонки, его встревоженные родственники примчались из Гродно в Минск. Их взорам предстали квартира, превращенная в вонючий бомжатник, и совершенно невменяемый Дани. Все правильно. Я на их месте тоже упрятал бы Даника в больничку. Подозревали наркотики, но все оказалось гораздо серьезнее. Его продержали в психушке месяц или около того, потом выпустили, прописав какие-то таблетки.

Я потерял его из виду почти на год. Понятия не имею, где он был все это время и чем занимался. Мне было не до него. У меня была своя жизнь. Я учился. Работал. У меня была девушка. Я строил планы на будущее.

Я хотел стать писателем. Именно для этого я и поступил на филологический. Мне советовали журналистику, но я отказался от этой идеи — не люблю писать под заказ.

Я уже пробовал сочинять небольшие рассказики. Получалось не очень. Технически, все было безупречно, я умел выстраивать фразы, формулировать мысль и все такое прочее. А вот с сюжетами у меня было неважно. Проще говоря, я не знал, о чем писать. О себе? Кому на хрен интересна моя биография? Детективы? Не разбираюсь в криминалистике. Хоррор, мистика? Даже не представляю, что тут можно придумать. Если бы только моя фантазия работала хотя бы наполовину так хорошо, как у Рея Харли…

Рей Харли. Кроме шуток — я был его фанатом. Одно время я считал его западным писателем, но оказалось, что он из наших, просто псевдоним такой. Его рассказы появлялись в каждом сборнике «Морганы». Серия мистики и ужасов, издававшаяся ежегодно. Все книги серии были напечатаны на скверной желтоватой бумаге, с массой дурацких опечаток. Издатель явно экономил на услугах корректора, а художник-иллюстратор, наверное, страдал галлюцинациями — с аляповатых, бездарно оформленных обложек, казалось, вот-вот закапает на пол красная кровь и зеленая слизь.

Да, конечно, студентам филологического факультета полагается читать Мольера и Канта, но мне безумно нравился Рей Харли. Он писал невероятно, дьявольски хорошо. Действие почти всех его рассказов происходило в начале двадцатого века. Это был его конек. «Ар-нуво», изысканный декаданс накануне революции, театральные кофейни, папиросы с опиумом, волоокие египтянки, рожденные в тени пирамид и принесшие в одряхлевшую Европу древние таинства аравийских пустынь. И в каждом рассказе — странные культы, пугающие ритуалы, кровавые жертвоприношения. Откуда только он брал эти сюжеты? Рей Харли был талантлив, чертовски талантлив. Он мог бы стать серьезным писателем, но предпочитал писать ширпотреб для дешевых изданий. Если б я обладал хотя бы ничтожной

3

Сегодня должна была прийти женщина-следователь, но вместо нее явился подпол. Удивительно — на сей раз он повел себя дружелюбно, почти по-отечески. Поздоровался. Положил на тумбочку у койки пачку сигарет. Благосклонно кивнул, узнав, что я не курю. Решил сменить амплуа. Интересно, для чего? Наверное, какой-то хитрый психологический приемчик, чтобы заставить меня расколоться. Зря стараются. Я уже рассказал им все, что знаю.

Что они хотят услышать на этот раз? С чего все началось? Я уже говорил. Началось все с Книги… Но нет, подполковник и слышать не хочет о Книге. Его интересует исключительно криминал. Ладно. Рассказываю снова.

В тот вечер Рей и Дани снова погрызлись. Я помню это так отчетливо, будто все произошло накануне. В нашей хибаре всего одна комната. Минимум мебели — продавленный диван, две койки, стол, пара табуреток. Сломанное кресло, заваленное одеждой, которое мы используем вместо платяного шкафа. Между прочим, очень удобно.

Тускло светит керосинка на подоконнике. Рей валяется на койке, вертит в руке пухлый конверт. У койки на полу стоит дряхлый раздолбанный магнитофон на аккумуляторных батарейках. Модель конца 90-х, с двумя отсеками — для компактдиска и для пленочной кассеты. В те времена компакт-диски были редкостью, и этот комбайн, наверное, считался продвинутой моделью. Магнитофон включен, и на всю хибару орет The House of the Rising Sun группы Animals. Любимая песня Рея. Дани ее ненавидит. Он ненавидит все, что имеет отношение к «грязным хиппи», в частности — западную музыку шестидесятых. Дани сидит за столом, обхватив голову руками, зажав уши ладонями. Невидящими глазами смотрит в раскрытую Книгу, пытаясь сосредоточиться.

Накануне они с Реем уже успели поругаться. Не слишком сильно, без мордобития. Рей продал издателю свой новый рассказ. Получил гонорар. Дани предложил сложить эти деньги в нашу общую кассу, Рей отказался. Далее состоялся их обычный обмен «любезностями» — я уже привык и почти не реагирую. Теперь Дани сидит в углу, пытаясь сосредоточиться над Книгой, а Рей валяется на койке, размахивая конвертом с гонораром. Будто нарочно для того, чтобы еще сильнее поддеть Дани.

Я лежу, натянув на голову одеяло. Пытаюсь уснуть. За время своей жизни в общаге я научился засыпать в любой обстановке — при включенном свете, при орущем магнитофоне, под ругань и пьяный гогот. Я зверски устал — от Рея, от Дани, от всего того, чем мы сейчас занимаемся. При других обстоятельствах наша компашка давно бы разбежалась на все четыре стороны, но мы зашли слишком далеко. Мы уже не можем остановиться.

Наконец Дани не выдерживает.

— Рей, выруби это дерьмо! — кричит он.

— Не нравится? — говорит Рей, осклабившись. — Иди читать на улицу. Там тебя уже ждут. А у гениального писателя сегодня праздник, он продал издателю свой очередной шедевр.

— Ты хер собачий, а не писатель, — рычит Дани. — Выруби музыку!

Рей недобро усмехается. Швыряет конверт, слезает с койки. Подходит к магнитофону и врубает звук на полную громкость. Теперь уже не выдерживаю я.

— Слушайте, заткнитесь вы оба! Дайте поспать человеку.

Они не реагируют на мои слова. Стоят посреди комнаты лицом к лицу, как две гиены, готовые наброситься друг на друга. Рей ухмыляется. Дани трясется от злости. Наконец он плюет Рею под ноги и выбегает из дома, с силой захлопнув за собой дверь.

— Куда это он? — говорю я.

Рей пожимает плечами.

— Пошел сочинять пятистишия в сиянии бледной Луны. Шизик.

Хмыкнув, Рей возвращается к своей койке и вырубает, наконец, магнитофон. В доме становится тихо, очень тихо. Слышен лишь оглушительный стрекот цикад за окном. В глубине леса с треском падает дерево. Потом еще одно.

— Слышал? — говорит Рей. — Надеюсь, наш невидимый друг отгрызет Данику его тупую башку.

Я не отвечаю. Рей садится на койку, начинает пересчитывать деньги. Он нервничает. Это заметно по его лицу, по трясущимся пальцам. Стрекот цикад просто невыносим. Рей сказал однажды, что древние арабы называли его «аль азиф». «Вой демонов». Им чудились голоса демонов в пении ночных насекомых.

Не знаю, что там на самом деле слышали арабы, но я в стрекоте ночных цикад слышу лишь голос Дани. Сейчас, когда он умер. Вот это по-настоящему невыносимо. Я различаю отдельные слова и целые фразы, но не могу уловить их смысл. Не могу. А надо бы. Дани пытается сказать что-то очень важное. Никто ведь так и не узнал, куда подевалась Книга, и где сейчас тот, кто бродил кругами вокруг нашей хибары, ломая деревья… Главное — не проговориться врачам. Решат, что у меня галлюцинации и увеличат дозу. Вот этого не нужно. От этих таблеток я и так чувствую себя полуидиотом.

4

Поначалу я не воспринимал это всерьез. Для меня это было какой-то игрой. Я жил нормальной жизнью.

Был самым заурядным студентом-второкурсником. Писал рассказики, показывая их лишь самым близким друзьям. Рассчитывал со временем напечататься. Необязательно в солидном издании, для начала сойдет и «Моргана». А потом я снова встретил Дани. Встретил там, где меньше всего ожидал его увидеть. В музее киноискусства, на показе какого-то немого фильма 1920-х. Я не любитель таких фильмов, но они нравились моей девушке. Это она уговорила меня пойти. Черт! Если б я только мог знать заранее, чем все это кончится…

В фойе небольшого кинозала тусовались зрители. Типичная хипстерская публика. Тряпье из секонд-хенда, дреды, пирсинг. У Гели тоже был пирсинг. Геля. Моя девушка. Она носила маленький серебряный гвоздик в правой брови. Мне это не очень нравилось. Вообще не понимаю, к чему весь этот пирсинг на роже. Похоже на кожное заболевание.

В фойе меня окликнул Дани. Выглядел он гораздо лучше, чем в тот день, когда я последний раз видел его. Чудо-таблетки явно пошли ему на пользу. Внешне он мало изменился — все та же джинсовая куртка из секонда, армейские ботинки. Только волосы стали длиннее. С ним был Рей Харли. Тот самый, чьим писательским талантом я так восхищался. На самом деле зовут его Евгений. Звали. Но он настаивал, чтобы его называли Реем. Говорил, что это имя приносит ему удачу. Он подписывал этим псевдонимом свои произведения и ни разу не получил отказа от редакции.

Мне давно хотелось узнать, как на самом деле выглядит этот Рей Харли. В сборниках «Морганы» не печатали портреты авторов.

Среднего роста, рыжеватые волосы, блеклые глаза, лицо такого цвета, будто он сильно обгорел на солнце. Сказал, что ему двадцать шесть, хотя выглядел лет на десять старше. На нем был светлый пиджак, из-под которого выглядывала черная футболка с цветным принтом. Сказать по правде, представлял я его совсем по-другому. В его внешности было что-то отталкивающее. Не знаю, что именно было не так. Быть может, все дело в его выражении лица, в этой неподвижной, будто приклеенной, ухмылке уголками губ. Или в его манере держаться — в нем было что-то от плохого актера, ломающего комедию перед публикой.

Впрочем, Гелю он очаровал в момент. Они разговорились о кино двадцатых. С минуту я прислушивался к их разговору, пересыпанному словечками «киноэкспрессионизм», «Ланг», «Мурнау», «Тэда Бара». Потом, заскучав, я отошел к Дани.

— Ну ты как? Как жизнь вообще? — спросил я.

— Я нормально, — последовал ответ.

Он вкратце рассказал, что с ним произошло за этот год. Вначале он уехал к родственникам в Гродно, но пару месяцев назад вернулся в Минск. Снова живет в квартире родителей. Он убедил мать, что ходит на подготовительные курсы и собирается снова поступать в универ. Его родственники платили и за квартиру, и за курсы, на которых он ни разу не был. Он вообще не собирался учиться дальше. У него есть дела поважнее. Вместе с Реем они работают над Книгой.

Тут у меня отвисла челюсть.

— Дани, вы книгу пишете?! В соавторстве?

Дани мотнул головой.

— Да нет. Ничего мы не пишем. Работаем над Книгой.

Потом мы вчетвером сидели в меленькой студенческой кофейне у входа в метро и оживленно беседовали. Точнее, говорил в основном Рей. Геля была от него в полном восторге. По идее, я должен был приревновать. Но я тоже был от него в восторге. Было в нем что-то мерзкое и, в то же время, притягательное.

В разговоре Геля обмолвилась, что я пишу рассказы. Рей взглянул на меня с интересом.

— Вот как? Мы, стало быть, с тобой коллеги.

Я засмущался.

— Да какой я писатель. Так, графоманю потихоньку.

— И тем не менее. Если не затруднит, скинь мне на «мыло» парочку своих рассказов. Мне было бы интересно их прочесть.

Рей нацарапал на кусочке стикера свой электронный адрес и протянул мне.

На другой день я отправил на его электронную почту несколько рассказов. Вскоре пришел ответ. Ему понравилось. Написано хорошо, грамотно. Есть лишь небольшие замечания относительно стилистики и сюжетных ходов. Если я заинтересован, он может посоветовать мне полезную литературу для начинающих писателей.