АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 1

Он идёт к финишу своего долголетия.

Тушумах шёл вперёд и уже улыбался в полный рот, обнажив заточенные иглами зубы.

***

Себай выдался из тени и начал поднимать топор. Широкий стальной полумесяц всходил в пыльный небосвод, нависая над колдуном.

Смотритель маяка дрогнул. Вспомнил, как много веков назад поднялся с колен посреди замкнутого круга из стен и присягнул на верность, обретя силу и бессмертие. Которое наскучило, всё так- но холодная мгла нетленной пустоты, что сулит окончательная смерть, теперь по-новому взглянула на него. В упор: жёлтым глазом, подёрнутым белёсой плёнкой.

Усталость и разочарование были ничем по сравнению с просторами, раскинувшимися за провалом зрачка. Они, просторы, и являлись — Абсолютным Ничем. В котором ему плыть, возможно, вечно.

Тушумах запаниковал. Он пожалел, что пригласил людей.

Тень поднятого топора упала поперёк его лица.

Колдун понял, что не успеет собрать достаточно запахов и теней, чтобы оживить ментальные щупальца. Но он попытался: втянул уголком глаза тень жирного паука под потолком вместе с узором паутины, судорожно вдохнул запах пота Себая и конденсат камня. Потянулся к мёртвым телам. бесполезно, их густые ароматы не так быстро проглотить.

Человек ударил его топором.

Тушумах попытался сделать шаг назад — всё, на что сподобилось его тело, — но тень топора прыгнула, впилась, прошла насквозь. Лезвие срубило голову чуть выше тонких губ, так быстро и чисто, будто откинулась крышка чудовищной пепельницы. А потом была кровь. Тёмный фонтан ударил в потолок и опал раскрытым зонтом.

Голова скатилась по плечу колдуна, тяжело застучала по полу и замерла, сочась красным, будто разбитая бутыль вина. Себай посмотрел вниз и наткнулся на чёрный взгляд. Ошибка.

Смотритель маяка ещё был жив.

Обезглавленный, он двинулся на Себая. Глаза человека опустели. Руки Тушумаха тянулись к собственному палачу, который пятился, свободной рукой отирая лицо от содержимого вен и артерий колдуна — словно кто-то разбил ему о голову пузырь с кровью.

Себай забыл об оружии, холодные нити сковывали мозг, сотни запахов обволакивали мысли, а ярость того удара, что лишила колдуна головы, бесследно исчезла. Топор выпал из ослабшей руки, едва не отхватив пальцы левой ноги.

Тело Тушумаха сделало шаг, ещё один, и ещё, ухоженные пальцы скользнули по груди Себая и сорвались с жалким трофеем: чёрной, как глаза Смотрителя маяка, пуговицей.

— Уйди, — прохрипел Себай.

В голосе была надежда ребёнка, натягивающего на голову одеяло, чтобы прогнать монстров.

Кровь пульсировала из рубленой раны, тошнотворный фонтан иссякал — слабые, затухающие толчки.

Человек упёрся спиной в стену и приготовился умереть.

Неожиданно бессилие отступило, и Себай поднял руки, защищаясь. Не пришлось. Тело Тушумаха покачнулось, острые колени подломились, и колдун завалился назад, как и подобает обезглавленным телам.

А потом Себай увидел Чена. Лёжа на полу, мальчик обнимал отрубленную голову Тушумаха, словно мягкую любимую игрушку. Спустя два удара сердца Себай осознал новые детали. Кровавые разрезы на месте глаз колдуна — от виска до виска через переносицу — и рукоять ножа, торчащую из черепа. Мальчишка лишил Хозяина маяка глаз и насадил на сталь, как яблоко.

Себай опустился на колени. Даже без головы, Тушумах едва не прикончил его: вот откуда это бессилие тряпичной куклы, навалившееся безволие. Только сейчас человек понял, что произошло — целиком. Если бы не Чен.

Возвращение к полному контролю над сознанием было тяжёлым, Себай усиленно дышал.

— Она смотрела на тебя. — сказал мальчишка, — с пола. и ты выронил топор.

— Ты молодец, — Себай попытался встать. — Как нога?

Чен не ответил — видимо, потерял сознание, свернувшись калачиком вокруг окровавленного куска плоти, головы Ту-шумаха. Или умер.

Себай пополз к мальчишке.

И тут с ним заговорил Маяк, так властно и порывисто, что не оставалось сомнений — к нему обращается живое существо, а не просто безумные старые камни, сложенные в пирамиду. Не сотни забитых мхом ртов-щелей, а монолит. Дух Маяка.

— Смотри, — сказало строение.

И Себай смотрел. Туман эпох окутал его, скрутил внутренности, выжег клеймо видений. Он видел, как вокруг Маяка возводятся и рушатся здания, горят костры, бушуют стихии, с корнями вырывая деревья и гребнями вздымая пыль. Как гниют деревянные домики, всасывая размокшие, кишащие личинками крыши, как высыхают болотные лужи и тянутся к небу новые постройки. Чтобы снова стать грудой камня и дерева. Чтобы разрастись концентрическими кругами вокруг несгибаемой годами пирамиды с линзами красного льда на вершине, с вечным зовом властителя — центра, пусть и крошечного, человеческого муравейника. Город менялся, Маяк стоял. Правил. Себай видел людей — в костюмах разных эпох, с мечами и пистолетами, — они приходили и гибли. Рядом, вокруг, иногда — внутри башни. Самых смелых тянуло сюда, самых безрассудных, наравне с простыми посредственностями. Лишь единицы знали причину этого зова, а самые никчёмные просто дохли, как жуки в огне. Убивали друг друга с перекошенными яростью ртами, и те, кто ещё мог идти — уходил. Игрушки Смотрителя маяка, Тушумаха. Или его несостоявшиеся убийцы.

Нет-нет, игрушки Маяка Человеческой Жестокости.

Потом ветер видений ослаб. Последнее, что видел Себай — свалку за толстыми стенами: джунгли ржавых конструкций, гнилых проводов, деревянного лома, изгаженного экскрементами животных и бродяг, и всякого разного мусора. Теперешние дни. Защитный ров древнего Маяка.

Город жил вокруг чёрного сердца, и ни завоеватели, ни эпидемии, ни стихии не смогли стереть его с лица Земли. Они лишь ломали и перестраивали его, как детский конструктор с пластмассовыми солдатиками, которых всегда можно заменить новыми. И где-то в предтечах каждого зверства пульсировала воля каменной твердыни.

Туман впитался в поры его тела и остался внутри. Себай постарался не думать об этом. Маяк был живой; Тушумах — всего лишь его руками, которые любили продавливать сквозь пальцы чужие жизни. Руки, которые устали служить хозяину, но в последний момент исступленно возжелавшие жить. Тушумах позвал Себая, выбрал его в качестве собственного палача, но близость пустоты испугала его.

Наверное, всё так и было, думал человек.

Он полз, его два раза вырвало желчью— казалось, мембрана желудка вытолкала наружу всё, даже внутренности. Добравшись до Чена, он прижал дрожащие пальцы к тонкой шее, стараясь нащупать пульс.

Мальчишка не дышал, сердцебиение — прямая безударная линия.

Себай попытался заплакать, и тут Маяк снова обратился к нему.

— Слушай! — приказал каменный монстр.

И Себай слушал. Не желал, но выбора не было. Сплетённые в косы голоса: вои, крики, шёпот, смех, песни. Его перепонки лопнули, но голоса не умолкли. Через минуту он улыбался им, пил, как ликёр. Разнооктавный шум, намотанные на бобину времени кишки человеческой речи.

— Вдыхай! — сказал Маяк.

О, как жадно он обонял. Каждый запах. Испарение его собственной рвоты, оставленной полосой на полу, дыхание сухой древесины массивного стола, аромат пыли, кожи, крови, железа, мёртвых насекомых. Он раскладывал эти запахи в своей голове, мешал из них коктейли, поглощал и копил, чувствуя, как силы напитываю разум. Он ощущал заплутавшего путника в квартале от свалки; ещё немного, несколько глотков — и он сможет подвести его к обитой железом двери, заманивая, точно голодного пса куском мяса, а после… заставить съесть свои пальцы. Всё что угодно.

Но ароматов не хватало.

— Возьми тень!

И он взял. Срывал рождённые светом серые кляксы. Колыхание грязных штор, клубы мрака под винтовой лестницей, гроздья теней от потолочной лампы. шкаф, балки перекрытий, тело Чена, останки Тушумаха, другие тела — он забрал их тени и сделал из них гарпун.

— Встань, Смотритель, — сказал Маяк. Почти что нежно, мягко.

Себай встал.

— Как мне тебя звать?

Барский жест Маяка — видимость свободы выбора.

Себай на секунду задумался.

— Зови меня Тушумах.

И его чернильные глаза заслезились счастьем служения, ещё нетронутым тяжестью лет.

***

Город проснулся.

И в его центре возвышалась чёрная пирамида. Она смотрела на свои земли, изредка моргая створчатыми веками.

Элиас Эрдлунг

Нептунианские хроники,

или лаудановое откровение

…Было уже далеко за полночь. Македоний Меркадиевич поборол всего лишь первый из многочисленных ящиков, вмещающих в себя прадедовскую корреспонденцию; настал черёд взгромоздить на стол следующий. Этот ковчег содержал рукописные продолжения продолжений фамильных визионерских хроник, но уже руки его деда, Анкифиста Петровича. «Забавно, — подумалось Македонию, — отчего, в отличие от женского пола, мужской так стремится выплеснуть свои фантазмы на бумагу? Спору нет — сочиняют и те, и другие; но, всё же, отчего проклятием безудержного графоманства, многократно зафиксированным анналами мировой литературы, чаще всего наделяются обладатели именно непарных гоносом?»

Македоний тяжко вздохнул, проникаясь всей колоссальной необъятностью предпринятого им прожекта по реконструкции пыльных экстазисов былых времён, открыл первую тетрадь и стад читать.

***

День весеннего equinoxe[1]. Час Совы. Полёт ровный.

Около 70 капель лаудана несколькими минутами ранее.

Греховные мысли отпускают, я вижу ровное, тёплое сияние, исходящее из центра предметов. Звёздный свет ласково плещет на волнах моих эфироастраломентальных проекций. Что-то причудливое отделяется от меня, выползая на столешницу фосфорическим сгустком протоплазмы, оно шевелит длинными рачьими усами — я их совершенно не ощущаю, как и свои собственные. Кажется, мои усы вытягиваются, словно tentaculi[2] и живут собственной жизнью. Вот я поднимаюсь над своим нелепо склонённым телом; рука — словно краб, бегающий туда-сюда, зажавши тростинку победной хваткой фаланг. Думаю о ракообразных и прочих формах океанической фауны — и вот уже лечу над сияющим меркуриальным разумным океаном, наполненным неумолчным плеском первобытных существ. Это, должно быть, та самая планета, полностью состоящая из воды. по имени какого-то морского божества древних греков. Нерей… Ноденс? Нептун, точно. Все на букву N. Удивительно, всё-таки, что можно развить свою имаджинативную волю до той степени концентрации, которая позволит Колесничему, т. е активному менталу или волевому принципу, управлять пишущей рукой с Арктогеи, находясь при этом в мерцающем теле на Нептуне. Впрочем. что это там на горизонте? Вулканические хребты? Вот уж диковина. Какие-то девы-наяды плещутся у остроглавых рифов, призывая меня спуститься к ним и вкусить радость нептунианского эроса. Но нет — я уже делал так прежде, ничем хорошим такие утехи не заканчиваются. То ли дело — робкие, но пылкие чешуйчатые объятия прибрежных демогоргон, прячущихся в зловонных соляных гротах Мармагофароса… Хотя. Какой мощный луч света! Ба! Будто гигантская, флюидическая линза. Перст Демиурга? Никодемуса? Бетельгейзера? Гальванок-сиса? Что??? Опять меня хочет расчленить этот сияющий андрогинный паладин о двух головах, но я ему не дамся. Лучше уж быть пожранным непостижимыми какодемонами тибетских снежных пустынь или быть закопанным с мумиями египетских крокодилов-вампиров. Ха! Получи горящую картофелину, выдра! Куда хочу — туда лечу. Если надо — прокачу. Если надо — саранчу.

Вот я влетаю в вулканическую пещеру — и оказываюсь в рукотворных чертогах удивительной красоты и размаха. Это тронный зал. В центре, среди грифонов, гиппокампов и базилисков, я вижу Императрицу. Несомненно, это госпожа Белладонна. Я любил её; у нас, помнится, был роман, достойный пера Виктора Гюго. Она улыбается мне и сейчас. Кожа её матово отливает бирюзой, на плечи накинут радужный хитон из какой-то невероятной материи. Когда-нибудь я нарисую тебя, о чаровница, или же это сделает мой сын, или внук, или Теофиль Готье, или Джамбаттиста делла Гьяццо, или Арнольд Барнс. Главное — передать эту изящную посадку безупречной нептунианской головы, потом — линию плеч, высокие аккуратные груди мраморной белизны с голубоватыми прожилками, несравненную талию античных пропорций, затем бёдра… что-то я увлёкся.

Мой эго-пузырь кружит над чертогом Белладонны, как беспокойный дух, а львиные маскароны с капителей и фризов внутренних святилищ рычат и плюются крабовыми палочками. Повсюду журчат фонтаны серебристой плазмы — это меркурий философов, не иначе. С двух сторон от трона Императрицы установлено по резной колонне; по левую руку — из чёрного обсидиана, по правую же — из матово-белого жемчуга. Кажется, первая зовётся Боаз, а вторая — Яхин, как то мне стало известно из обсценной энциклопедии чёрного масонства и каббалистики Мейстера Эккарта. От колонн исходит ритмическая пульсация. Слышны ангели-ческие хоралы. Кристальная ясность ума. Моё мерцающее тело начинает резонировать с шумовыми оркестровыми волнами рокочущего ультрафиолетового светозву-ка, сочащегося отовсюду. Меня зовут Кавалестро Ланкедоминикус. С высоты своего головокружительного эквилибрического либретто я прозреваю нарастающую суматоху и пёстрое тороидальное движение в тронном зале. Императрицу умащают благовониями огромные бронзовые рабы-берберы с бивнями и слоновьими ушами. О, Белладонна, о, повелительница приливов и отливов! Она делает знак рукой, и целый сонм крылатых бестий взмывает за мной, дабы заполонить и. Какие удивительные обезьяноподобные с драконьими головами и рыбьими хвостами!

Меня, могучего огненного духа, полонят и притягивают к земле когтями, лапами, щупальцами и арканами. Теперь, глядя на беспорядочную суету дворцовых карликов, мне, как в ослепительной вспышке мгновенного озарения, становится ясно всё! Императрица простила меня и устраивает по случаю моего визита великолепное пиршество с экзотическими блюдами и золотыми треножниками. Я целую Белладонну, чувствуя густой тягучий аромат её нептунианских духов. Меня не смущает, что это богиня-великанша, чьи пропорции превышают человеческие в несколько раз. Мы опускаемся на атласные подушки, за величественный пиршественный стол, на который карлики-придворные уже успели выставить самые немыслимые салаты, пунши, холодные и горячие закуски, блюда из крабов, омаров, мангустов, ондатр, броненосцев, морских чертей, электроскатов, желе из кракенов, каракатиц и прочее добро.

Рука Белладонны скользит по моим чреслам; я вижу, что она принимает человеческие размеры, в то время как плоть моя набухает и становится тверда, как скорпионье жало…

Тут герольды-каприкорны, одетые в сверкающую броню, трубят в медные трубы, и створки парадных дверей, размерами не уступающие Триумфальной арке, распахиваются. Это, вне всяких сомнений, почётные гости.

Самые причудливые средства передвижения, какие только может вообразить человеческое воображение, чинно вкатываются в грандиозный подгорный чертог. Колесницы, экипажи, кареты, паланкины, меркабы, квадриги, коляски — всё сливается в одну пёструю вереницу движения. Наконец, под оглушительный звон фанфар в зал на всех парах влетает египетская двуколка, запряжённая двумя львицами-сфинксами, чёрной и белой масти. Правит ими, стоя в благородной позе, некий бравый юннат с внешностью Диодора Сицилийского, закованный в серебряные латы. Глаза на его печальном и решительном лице сияют; все дворцовые химеры, карлики, грифоны, василиски, берберы и глашатаи тут же склоняются в почтении, как пред Солнечным божеством.

Я пытаюсь что-то вспомнить, но не могу. По телу струится атмосферное электричество, вспыхивая голубоватыми искорками в нервных ганглиях. Странная вещь: мой светящийся двойник стал будто прозрачная медуза.

— Наш внебрачный плод любви, — шепчут коралловые губы Императрицы.

— Его психоделичество, принц Николос! — гремят бронзовые глотки заводных гиппогрифов.

Я в замешательстве. Императрица смотрит на меня, едва сдерживая слёзы. Вдруг у меня создаётся ощущение, будто кто-то с удивительной силой тянет меня за пуповину. В отчаянии умопомрачения я тяну руки, превращающиеся в древесные корни, к своей возлюбленной, шепчу ей какие-то сантименты, ловлю её последний вздох, подобный порыву южного морского ветра — и в мгновение ока проношусь сквозь пучину космического пространства.

«…из вещества того же, что наши сны…» Откуда это? Кто меня трясёт? Ой! Живот! Горячо! Ой. Бо… Но как?! Я в своей постели уже третьи сутки? Горячка? Что это ещё за облатки? Нет, не нужно мне уколов морфия! Тре…»

***

На этом дописанная рукой деда часть новеллы — или опиумного галлюциноза? — обрывалась, оставляя ощущение чего-то вязкого и в то же время эфемерного. Оторвавшись от рукописи, Македоний Меркадиевич перевёл дух, смахнул прядь волос со лба, почесал ногу и решил выйти проветриться.

«Воистину странная вещь. Это какой-то литературный weird-chill, с примесью типичных бредовых иллюзий опиумных курильщиков; неплохо оформленный, впрочем, под Артура Мэкена или де Куинси. Но кто ещё такой этот принц Николос? Да уж, — сокрушённо вздохнул Македоний Меркадиевич и потянулся во весь свой рост, достигавший, к слову, доброй морской сажени, — что прадед, что дед, что отец — все были известными чудаками. Надобно сжечь всю эту чертовщину от греха подальше. Вот только чаю имбирного заварю».

В ореоле этих сумбурных мыслей Македоний Меркадиевич вышел из двери подвала, сходил в прихожую за курткой, трубкой и спичками и присел на крыльце, в глубокой задумчивости внимая вечерним шорохам, земным запахам, лаю собак в отдалении и блеску высыпавших на небо, как из дырявого сита, звёзд.

Но семена надвечного зла уже были посеяны в благородную почву души.

Владислава Гуринович

Манускриит

…Еще один кошмар

Зов над дальними полями

В черном небе разгорается рассвет…

Падают деревья.

Fields of the Nephilim, «Trees Come Down»

Хаос воплотится в одном из участников Церемонии.

Инстинкт подскажет тебе, в ком именно.

Неизвестный автор

1

Если идти пешком, то дорога от дома до шоссе занимает минут сорок. Сначала через скверный, сильно заболоченный лесок, потом по разъезженной колее через распаханное поле. Оно тянется справа от колеи до самого горизонта, а слева сплошной стеной поднимается еловый лес. Дальше начинаются дачные участки, за которыми расположено четырёхполосное шоссе. Путь довольно неблизкий; странно, что я не помню, как добрался до трассы.

Я не помню ничего с того момента, как начали падать деревья, а потом дверь распахнулась, и Рей начал орать. Не думал, что он способен так кричать — как истеричная баба. Наверное, в тот момент он сильно пожалел, что выбросил ствол. Кстати, о стволе. Когда меня повязали на трассе, он был у меня в руках. Я шел по трассе навстречу движению, сжимая в руке ствол с расстрелянной обоймой и не реагируя ни на свет фар, ни на рев автомобильных гудков, ни на визг тормозов, когда машины объезжали меня по касательной. Какая-то фура тормознула посреди дороги, водила-дальнобойщик высунулся из окна и долго матерился, поминая «этих чертовых наркоманов». Этого я тоже не помню. Мне рассказывали.

Они требуют, чтобы я вспомнил. Приходят чуть не каждый день. Женщина-следователь, довольно приятная, с белокурыми кудряшками и в больничном халате, наброшенном поверх бирюзового свитера и серой мини-юбки. Почему-то избегает униформы. Говорит тихим, мягким голосом. Относится ко мне почти с симпатией. Хотя, быть может, это просто игра. «Добрый полицейский».

«Злой полицейский» тоже есть. Этот всегда в униформе. В кителе со звездочками подпола. Смотрит на меня, как на дерьмо. Любит расписывать в красках, что на зоне делают с такими, как я.

Не знаю, чего они добиваются. У них уже сложилась общая картина. Ствол в моей руке — достаточно очевидное доказательство.

Но все же что-то у них не складывается. Например, деревья. Некоторые были вывернуты с корнем, некоторые сломаны почти у самых верхушек. И еще Дани. Точнее, его труп.

Этого они не могут объяснить. Моя версия их не устраивает. Они пытаются докопаться до истины. Найти рациональное объяснение. Наверное, поэтому они заставляют меня рассказывать об этом снова и снова, хотя я не могу сказать им ничего нового.

2

Началось с того, что Рей и Дани опять погрызлись. В последнее время они схлестывались беспрестанно, из-за любой мелочи. В своей жизни я нечасто встречал людей, которые бы настолько ненавидели друг друга. Их ссоры иногда заканчивались рукоприкладством. Однажды мне пришлось оттаскивать Дани от Рея, который валялся у стены с разбитой рожей, почти без сознания. Я держал Дани за ворот, пытаясь выхватить нож из его побелевших пальцев. Рею определенно нравилось доводить Дани до белого каленья, когда тот становился практически невменяемым. Иногда мне казалось, что в своей каждодневной грызне и разборках они начисто забыли, для чего мы здесь.

За аренду дома мы платили сущие копейки. Впрочем, «дом» — слишком громко сказано. Времянка, кое-как сбитая из досок и крытая толем. Всё, что осталось от деревни, которую снесли после того, как померла последняя бабка из местных. Здесь вроде бы собирались строить коттеджный поселок, но что-то не срослось; в итоге возвели несколько фундаментов, и на этом дело закончилось. Теперь они стояли среди заросшего бурьянами пустыря, щетинясь ржавеющей арматурой, как заброшенные бункеры.

Мы были здесь единственными жителями. Времянка стояла у края заболоченного леса, возле грунтовой дороги. Она тянулась в противоположную шоссе сторону, петляя среди пустынных полей и перелесков. Километрах в десяти отсюда находилась небольшая деревня — вымирающая, но пока не вымершая окончательно, а за нею — лес и болото. По осени местные собирали на болоте клюкву и продавали ее водилам у обочин шоссе. Наверное, это было неплохим приработком.

По шоссе можно было добраться до города. Из нас троих авто было только у Рея — белая «Ауди», которую он не доверял никому. Сам мотался в город — затариться продуктами и керосином, который он покупал на строительном рынке. Электричества в доме не было, и с наступлением темноты приходилось зажигать керосинку.

Мы были практически отрезаны от внешнего мира. Мобильная связь тут отсутствовала. От населенных пунктов нас отделяли километры безлюдных полей и лесов. Идиллия. Идеальное место, чтобы «работать над Книгой». Дани так это называл. Работать над Книгой.

Мы с Дани были знакомы еще со времен нашей учебы в универе, но, по сути, я почти ничего о нем не знал. Его родители были разведены и жили в Гродно. В Минске у них была двухкомнатная квартира, купленная еще до развода. Квартиру отдали Дани. Это было редкостной удачей — большинство из нас, иногородних, жили в общагах и на съемных квартирах, по нескольку человек в комнате. За квартиру платили родители Дани. Они же оплачивали ему учебу после того, как его выперли за прогулы и он перевелся на платный факультет. Тогда я тоже учился на платном — не хватило нескольких баллов при поступлении.

Общались мы мало — он почти не появлялся на лекциях. Один раз я одолжил ему конспект по лексикологии, который он так и не вернул. Пару раз мы распили по бутылочке пива во дворике за универом. Однажды он пустил меня переночевать к себе в квартиру, после того, как комендантша общаги захлопнула дверь у меня перед носом, предварительно обозвав меня «пьянью». Накануне мы отмечали день рожденья одногруппницы.

Тогда я впервые увидел, как живет Дани. В ту ночь я был практически в дымину, но увиденное меня озадачило. В квартире был полный срач. Повсюду валялась скомканная одежда, грязные тарелки, пластиковые контейнеры с остатками засохшей пищи, какое-то тряпье. В обеих комнатах и на кухне было темно — Дани сказал, что все лампочки перегорели, и у него нет времени их заменить. Включенный ноут с открытыми страничками интернета и аккуратная стопка книг на столе выглядели чужеродно в этом свинарнике.