Коротко про неприязненных женщин

«Это бездоказательно!» — завопил девичий голос.

«Как насчет отмены алиментов?! Может быть, ты и против этого?» — требовательно спросил ещё кто-то. Это была ее дочь Барбара.

Лица превратились в размытые пятна. Памела узнала некоторые из них, лица своих давних соседей, но почему-то не могла узнать их в новой роли нападавших, в роли врагов. «Что касается алиментов, — продолжала Памела, все еще стоя, — то это обязанность мужа содержать семью, не так ли?»

«Даже когда жена гуляет?» — спросил кто-то.

«Вы знаете, что некоторым женщинам сходит с рук убийство, и от этого у них дурная репутация?»

«Каждый случай развода должен рассматриваться отдельно!» — крикнул другой голос.

«Женщины превратятся в жертв! — кричала Памела в ответ. — Отмену алиментов назвали лицензией для кобелей, и это действительно так! Заработная плата — вот что погубит женщин!»

Взрыв! Будто масло в огонь плеснули. Возможно, слова были выбраны неудачно — заработная плата — но, во всяком случае, вся паства, или, скорее, толпа, принялась ходить на ушах.

При виде этого у Памелы подскочил адреналин. Вдобавок она поняла, что должна себя защитить, потому что атмосфера внезапно стала неприятной и враждебной. Но она была не одна: по меньшей мере четыре женщины, все ее соседки и все почти таких же средних лет, как Памела, были на ее стороне, и Памела видела, что спорщики собираются в группы или в кружки. Голоса стали еще громче. Понеслись благословения.

Хрясь!

«Ренегаты!»

«… бляди!»

«Ты еще, как пить дать, против абортов!»

Яйцо попало Памеле между глаз. Она вытерла лицо бумажной салфеткой. Откуда взялась это яйцо? Но у многих женщин, конечно же, имелись с собой сумки с покупками.

Похожие на красные бомбы, по воздуху полетели помидоры. Вслед за ними яблоки. Этот галдеж напоминал громкое кудахтанье кур или какой-то другой птицы, сильно потревоженной в замкнутом пространстве. Ряды драчунов были нестройными. Группы сражались друг с другом в упор.

Йоп! Это на голову женщины обрушилась консервная банка с чем-то, в отместку, как утверждали нападавшие, за что-то более тяжкое с ее стороны. Зонтики, по крайней мере три или четыре, тоже теперь пошли в ход.

«Послушайте, что я говорю!»

«Ты сука!»

«Прекратите драку!»

«Сесть всем! Где председатель?!»

Памела заметила, что некоторые женщины уходят, давясь у парадных дверей. Затем, к своему собственному удивлению, она обнаружила, что держит в руках здоровый складной стул и собирается швырнуть его. Сколько она уже бросила? Памела уронила стул (себе на ноги) и как раз вовремя пригнулась, чтобы не попасть под качан капусты.

Но это была двухфунтовая[3] банка печеных бобов, которая была запущена в Памелу и попала ей в правый висок. Она умерла в течение нескольких секунд, а нападавший так и не был опознан.

Настоящая прожженая блядь, или просто Жена

The Fully-Licensed Whore, or, The Wife

Сара была уже не новичок в этом деле, но пока все это было простое любительство. С замужеством, в двадцатилетнем возрасте, у нее, что называется, появилась лицензия. В довершение всего, бракосочетание состоялось в церкви на виду у родственников, друзей и соседей, может быть, даже у Бога в качестве свидетеля, ибо он, конечно же, был приглашен. Она была вся в белом, хотя вряд ли была девственницей, будучи на втором месяце беременности и не от мужчины, за которого выходила замуж, по имени Сильвестр. Теперь она могла стать профессионалом, имея защиту закона, одобрение общества, благословение священника и финансовую поддержку, гарантированную ее мужем.

Сара не теряла времени даром. Сначала это был служащий, снимающий показания газового счетчика, чтобы, так сказать, размять передок, затем мойщик окон, чья работа занимала разное количество часов, в зависимости от того, насколько грязными, как она говорила Сильвестру, были окна. Иногда Сильвестру приходилось платить за восемь часов работы плюс немного сверхурочных. Иногда мойщик окон был там, когда Сильвестр уходил на работу, и все еще там, когда он возвращался вечером домой. Но это была мелкая сошка, и Сара перешла к их семейному адвокату, который имел преимущество, потому что за любые услуги, сделанные им для семьи Сильвестра Диллона, платить было не надо, теперь уже три.

Сильвестр гордился маленьким сыном Эдмундом и краснел от удовольствия, когда друзья говорили о его сходстве с самим собой. Друзья не лгали, а только говорили то, что, по их мнению, они должны были сказать, и то, что они сказали бы любому отцу. После рождения Эдмунда Сара прекратила сексуальные отношения с Сильвестром (не то, чтобы у них когда-либо было много этих отношений), сказав: «Одного достаточно, не так ли?» Она также могла сказать: «Я устала» или «Здесь слишком жарко». На самом деле бедняга Сильвестр был хорош только из-за своих денег — он не был богат, но вполне обеспечен — и еще он был достаточно умен и презентабелен, не настолько агрессивен, чтобы быть помехой и… ну, это было почти что все, что требовалось, чтобы удовлетворить Сару. У нее было смутное ощущение, что ей нужен защитник и сопровождающий. Почему-то было гораздо весомее написать «Миссис» в конце письма.

Три или четыре года она с наслаждением возилась с адвокатом, потом с их доктором, потом с парочкой праздношатающихся мужей из числа их знакомых, было несколько двухнедельных загулов с отцом Эдмунда. Эти люди посещали дом в основном во второй половине дня с понедельника по пятницу. Сара была очень осторожна и настаивала — фасад ее дома был виден нескольким соседям — что ее любовники звонят ей, когда уже находятся поблизости, чтобы она могла сказать им, достаточно ли чисто на горизонте, чтобы они могли пристать к ее берегу. Час тридцать пополудни — самое безопасное время, когда у большинства людей время ланча. В конце концов, на карту были поставлены постель и жизненный уровень Сары, и Сильвестр начинал беспокоиться, хотя пока еще ничего не подозревал.

На четвертом году брака Сильвестр немного засуетился. Его собственные ухаживания за секретаршей, а также за девчонкой, работавшей в магазине канцелярских принадлежностей, были мягко, но решительно отвергнуты, и его эго было на исходе.

«А мы не можем попробовать еще раз?» — это было дежурной темой Сильвестра.

Сара контратаковала, как дюжина батальонов, чьи орудия годами готовились к стрельбе. Можно было подумать, что это она была той, с кем поступили несправедливо. «Разве я не создала для тебя прекрасный дом? Разве я не хорошая хозяйка — лучшая по мнению всех наших друзей, не так ли? Разве я когда-нибудь пренебрегала Эдмундом? Разве я когда-нибудь, ожидая, когда ты вернешься домой, не ждала тебя с горячим обедом?»

«Я бы хотел, чтобы время от времени ты забывала о горячей еде и думала о чем-нибудь другом», — хотел сказать Сильвестр, но был слишком хорошо воспитан, чтобы произнести эти слова.

«Кроме того, у меня есть вкус, — добавила Сара в качестве последнего залпа. — Наша мебель не только хороша, но и хорошо ухожена. Я не знаю, чего еще ты можешь от меня ожидать».

Мебель была так хорошо отполирована, что дом походил на музей. Сильвестр часто стеснялся пачкать пепельницы. Ему хотелось бы больше беспорядка и немного больше тепла. Как он мог выразить это?

«А теперь иди и съешь чего-нибудь», — сказала Сара более ласково, протягивая руку в порыве невиданной для Сильвестра за последние несколько лет близости. Ей только что пришла в голову мысль, один план.

Сильвестр с радостью взял ее за руку и улыбнулся. Он съел всю добавку, что она ему наложила. Обед был, как всегда, хорош, потому что Сара была превосходным, педантичным поваром. Сильвестр также надеялся на счастливое завершение вечера, но в этом его постигло разочарование.

Идея Сары состояла в том, чтобы убить Сильвестра хорошей едой, добротой в некотором смысле, женским долгом. Она собиралась готовить все более и более тщательно. У Сильвестра уже был животик, доктор предупреждал его о переедании, недостаточной физической нагрузке и прочей ерунде, но Сара знала достаточно о контроле веса, чтобы понимать, что важно то, что ты ешь, а не то, сколько упражнений ты делаешь. А Сильвестр любил поесть. Почва была подготовлена, она это чувствовала, и что ей было терять?

Она начала использовать более насыщенные жиры, гусиный жир, оливковое масло, готовить макароны с сыром, более густо намазывать бутерброды маслом, использовать молоко как великолепный источник кальция для выпадающих волос Сильвестра. За три месяца он прибавил двадцать фунтов[4]. Его портному пришлось переделать все его костюмы, а потом сшить для него новые.

«Теннис, дорогой, — озабоченно сказала Сара. — Что тебе нужно, так это немного размяться». Она надеялась, что у него случится сердечный приступ. Теперь он весил почти 225 фунтов[5] и притом он был невысокого роста. Он уже тяжело дышал от малейшего усилия.

Теннис не помогал. Сильвестр был достаточно мудр или достаточно тяжел, он просто стоял на корте и позволял мячу лететь к нему, а если мяч не летел к нему, то он не собирался бежать за ним, чтобы попасть в него. Поэтому в одну жаркую субботу, когда Сара, как обычно, сопровождала его до теннисного клуба, она притворилась, что падает в обморок. Она пробормотала, что хочет, чтобы ее посадили в машину и отвезли домой. Сильвестр старался что было сил, тяжело дыша, так как Сара и сама была не из легких. К несчастью для планов Сары, из клубного бара прибежали на подмогу два парня, и Сару легко погрузили в «Ягуар».

Оказавшись дома, закрыв входную дверью, Сара снова упала в обморок и отчаянным, но слабым голосом пробормотала, что ее нужно отнести наверх, в постель. Это была их большая двуспальная кровать, два марша верх по лестнице. Сильвестр подхватил ее на руки, думая о том, что он не выглядит романтично, с трудом, шаг за шагом, поднимаясь по лестнице, задыхаясь и спотыкаясь, пока несет свою возлюбленную к постели. В конце концов ему пришлось взвалить ее на одно плечо, и даже тогда он упал ничком, добравшись до площадки второго этажа. Тяжело дыша, он выкатился из-под ее обмякшей фигуры и попытался снова, на этот раз просто протащив ее по устланному ковром коридору в спальню. Он испытывал искушение оставить ее лежать там, пока не восстановится дыхание (она не шевелилась), но он мог предвидеть ее упреки, если она очнется в следующие секунды и обнаружит, что он оставил ее лежать на полу.

Сильвестр снова взялся за дело, вложив в него всю свою силу воли, ибо физической силы у него уже не осталось. У него болели ноги, спина доконала его, и он был поражен тем, что смог перенести эту ношу (примерно 154 фунта)[6] на двуспальную кровать. «Уф-ф-ф!» — произнес Сильвестр и отшатнулся назад, намереваясь рухнуть в кресло, но кресло качнулось и отодвинулось на несколько дюймов, заставив его приземлиться на пол, с глухим ударом, отозвавшимся в доме. Страшная боль пронзила его грудь. Он прижал кулак к груди и в агонии оскалил зубы.

Сара наблюдала за ним. Она лежала на кровати. Но она ничего не сделала. Она все ждала и ждала. Она почти заснула. Сильвестр стонал и звал на помощь. «Как хорошо, — подумала Сара, — что Эдмунд после обеда не дома, а с няней». Минут через пятнадцать Сильвестр уже не шевелился. Наконец Сара заснула. Когда она встала, то обнаружила, что Сильвестр совсем умер и уже остыл. Затем она позвонила семейному врачу.

Для Сары все прошло хорошо. Люди говорили, что всего несколько недель назад они были поражены тем, как хорошо выглядит Сильвестр, розовые щеки и все такое. Сара получила кругленькую сумму от страховой компании, свою вдовью пенсию и потоки сочувствия от людей, которые уверяли ее, что она отдала Сильвестру все самое лучшее, создала для него замечательный дом, подарила ему сына, короче говоря, полностью посвятила себя ему и сделала его несколько короткую жизнь такой счастливой, какой только может быть жизнь мужчины. Никто не сказал: «Какое изощренное убийство!» — это было собственное мнение Сары, и теперь ей это было смешно. Теперь она могла стать веселой вдовой. Требуя от своих любовников небольших одолжений — мимоходом, разумеется, — она легко могла устроиться даже еще более лучшим образом, чем при жизни Сильвестра. И она все еще могла написать «Миссис» в конце письма.

Самка

The Breeder

Для Элейн замужество означало детей. Конечно, оно включало в себя и многое другое, например, обустройство собственного дома, умение поддержать мужа, быть веселой и всякое такое. Но прежде всего, дети — вот что такое замужество, то, для чего оно предназначено.

Выйдя замуж за Дагласа, Элейн стала воплощать свои мечты, и через четыре месяца ей это вполне удалось. Их дом сиял чистотой и очарованием, успешно проходили вечеринки, и Даглас получил небольшое повышение в своей фирме «Афинская Страховая Компания». Не хватало только одного: Элейн еще не была беременна. Консультация с ее врачом вскоре исправила эту проблему, что-то было не так, но еще через три месяца она все еще не забеременела. Может быть, это какое-то расстройство у Дагласа? Неохотно, несколько застенчиво Даглас посетил доктора и был признан здоровым. Что может быть не так? Были проведены более тщательные исследования, и было обнаружено, что оплодотворенная яйцеклетка (по крайней мере, одна яйцеклетка была оплодотворена) двигалась вверх, а не вниз, очевидно, вопреки силе тяжести, и вместо того, чтобы развиваться где-то, просто исчезла.

«Она должна слезть с кровати и встать на голову!» — сказал какой-то шутник из офиса Дагласа, как-то за ланчем выпив пару стаканчиков.

Даглас вежливо усмехнулся. Но, возможно, в этом что-то было. Разве доктор не говорил что-то в этом роде? В тот вечер Даглас предложил Элейн встать головой вниз.

Около полуночи Элейн спрыгнула с кровати и встала на голову, упершись ногами в стену. Ее лицо стало ярко-розовым. Даглас был встревожен, но Элейн вытерпела это, как спартанка, рухнув, наконец, почти через десять минут розовой кучей на пол.

Так родился их первый ребенок, Эдвард. Эдвард начал катать мячик, и, чуть меньше чем через год, появились близнецы, две девочки. Родители Элейн и Дагласа были в восторге. Стать бабушкой и дедушкой была для них такая же большая радость, как и стать родителями, и обе пары бабушек и дедушек устраивали вечеринки. Даглас и Элейн были всего лишь детьми, поэтому бабушка и дедушка радовались, что их род продолжится. Элейн больше не нужно было стоять на голове. Прошло десять месяцев и родился второй сын, Питер. Потом появился Филип, потом Мадлен.

Таким образом, в доме появилось шестеро маленьких детей, и Элейн с Дагласом пришлось переехать в квартиру чуть побольше, где была еще одна комната. Они переехали наспех, не понимая, что их домовладелец был скорее против детей (они солгали — сказали ему, что у них четыре ребенка), особенно маленьких, которые голосят по ночам. Через полгода их попросили съехать — тогда было очевидно, что Элейн скоро родит еще одного ребенка. К этому времени Даглас уже чувствовал себя ущемленным, но его родители дали ему две тысячи долларов, а от родителей Элейн они получили три тысячи, и Даглас внес первый взнос за дом в пятнадцати минутах езды от своего офиса.

«Я рад, что у нас есть дом, дорогая, — сказал он Элейн. — Но я боюсь, что нам придется считать каждый пенни, если мы продолжим выплачивать ипотеку. Я думаю — по крайней мере, на какое-то время — что нам не следует больше иметь детей. Семеро, в конце концов…» Прибавился маленький Томас.

Элейн уже заявляла, что сама будет предохраняться, что ему не нужно. «Я понимаю, Даглас. Ты совершенно прав».

Увы, однажды пасмурным зимним днем Элейн объявила, что снова беременна. «Я не могу этого объяснить. Я принимаю таблетки, ты же знаешь».

Даглас, конечно, так и предполагал. На несколько мгновений он потерял дар речи. Как они собираются все это одолеть? Он уже видел, что Элейн беременна, хотя уже несколько дней пытался убедить себя, что все это ему только кажется из-за беспокойства. Их родители уже дарили им и пятидесят, и сто долларов на их семейные дни рождения, — девять дней рождения, которые следовали одно за другим — и он знал, что они не могли внести чуть больше. Удивительно, сколько может стоить одна только обувь для семерых малышей.

И все же, когда Даглас увидел блаженную, довольную улыбку на лице Элейн, лежащей в больнице на подушках с маленьким мальчиком на одной руке и маленькой девочкой на другой, он не смог найти в себе силы пожалеть об этих родах, которые сделали их родителями девяти малышей.

Но они были женаты чуть больше семи лет. Если так пойдет и дальше…

Одна знакомая женщина заметила на вечеринке: «О, Элейн беременеет каждый раз, когда Даг посмотрит на нее!»

Для Дагласа ничуть не была забавной эта попытка подчеркнуть его отцовские способности.

«Тогда они должны заниматься любовью при выключенном свете! — ответил шутник из офиса. — Ха-ха-ха! Ясно же, что единственная причина в том, что Даглас смотрит на нее!»

«Даже не смотри сегодня на Элейн, Даг!» — крикнул кто-то еще, и раздались взрывы смеха.

Элейн мило улыбнулась. Она воображала, нет, она была уверена, что женщины завидуют ей. Женщины с одним ребенком или вообще без детей, по мнению Элейн, были просто засушенными бобами. Недозрелой зеленой фасолью.

С точки зрения Дагласа, дела шли все хуже и хуже. Был промежуток в целых шесть месяцев, когда Элейн сидела на таблетках и не забеременела, но потом вдруг забеременела.

«Я не могу этого понять», — сказала она Дагласу и своему врачу тоже. Элейн действительно не могла понять этого, потому что она уже не помнила, что прием таблеток выпал у нее из головы, и была уверена, что принимала их, — феномен, с которым ее врач сталкивался раньше.

Доктор ничего не ответил. Его этика не давала ему ничего сказать.

Словно в отместку за то, что Элейн на время отлучилась от плодоношения, за то, что она попыталась прикрыть рог изобилия, природа швырнула в нее пять близнецов. Даглас даже не показывался в родильном доме и пролежал в постели сорок восемь часов. Потом ему пришла в голову идея: позвонить в несколько газет, попросить у них гонорар за интервью, а также за любые фотографии, которые они могли бы сделать с близнецами. Ему было больно делать усилия в этом направлении, это была эксплуатация его потомства. Но газетчики не реагировали. Они сказали, что в наши дни у многих есть пятеро детей. Шесть близнецов могли бы их заинтересовать, но пять — нет. Они сделают фотографию, но ничего не заплатят. Фотография принесла только литературу от организаций по планированию семьи и неприятные или откровенно оскорбительные письма от отдельных граждан, рассказывающих Дагласу и Элейн, насколько они засоряют эту жизнь. В газетах писали, что после восьми лет совместной жизни их детей стало четырнадцать.

Поскольку таблетки, похоже, не действовали, Даглас предложил, чтобы он что-нибудь предпринял сам. Элейн была категорически против этого.

«Почему бы все это просто не оставить как есть!» — выкрикивала она.

«Дорогая, все будет по-прежнему. Только…»

Элейн прервала его. Они ни о чем не договорились.

Им снова пришлось переехать. Дом был достаточно большой, чтобы в нем поместились двое взрослых и четырнадцать детей, но из-за дополнительных расходов на пятерых новорожденных платить за ипотеку было невозможно. Итак, Даглас, Элейн и Эдвард, Сьюзен и Сара, Питер, Томас, Филип и Мадлен, близнецы Урсула и Пол, а также Луиза, Памела, Хелен, Саманта и Бриджит переехали в многоквартирный дом — официально так называлось любое строение, в котором проживало более двух семей, но в обиходе это были трущобы. Теперь их окружали семьи, в которых было почти столько же детей, сколько и у них. Даглас, который иногда приносил домой бумаги из офиса, затыкал уши ватой и думал, что сойдет с ума. «Нет никакой опасности сойти с ума, если я думаю, что схожу с ума», — сказал он себе и попытался приободриться. В конце концов, Элейн снова принимала таблетки.

Но она снова забеременела. К этому времени бабушки и дедушки уже не были в таком восторге. Было ясно, что количество отпрысков снизило уровень жизни Дагласа и Элейн — последнее, чего желали их родители. Даглас жил с тлеющей обидой на судьбу и с отчаянным предчувствием, что что-то — что-то неизвестное, возможно, что-то невероятное, может произойти, наблюдая, как Элейн с каждым днем становится все толще. Может, снова пятеро? Или даже шестеро? Ужасная мысль. Что за дрянь с этими таблетками? Или Элейн можно считать неким исключением из законов химии? Даглас прокрутил в голове двусмысленный ответ доктора на свой вопрос по этому поводу. Доктор говорил так туманно, что Даглас забыл не только слова доктора, но даже смысл сказанного. Да и кто вообще может думать в таком шуме? Козявки в подгузниках играли на мини-ксилофончиках и дудели во всевозможные рожки и свистульки. Эдвард и Питер ссорились из-за того, кто сядет на лошадь-качалку. Все девчонки разрыдались по пустякам, надеясь завоевать внимание матери и ощутить ее верность своему маминому делу. Филип был склонен к коликам. У всех пятерых близнецов одновременно резались зубы.

На этот раз это были тройняшки. Невозможно поверить! В трех комнатах их квартиры теперь не было ничего, кроме детских кроваток, плюс односпальная кровать в каждой, на которой спали по меньшей мере двое детей. Если бы у них была более существенная разница в возрасте, подумал Даглас, это было бы как-то более терпимо, но большинство из них все еще ползали по полу, и открыть дверь квартиры означало бы, что кто-то случайно заглянул в ясельную группу. Но увы. Все эти семнадцать существ были его собственным произведением. Новоприбывшие тройняшки качались в хитроумном подвесном манеже, на полу для них не было абсолютно никакого места. Их кормили, меняли подгузники через прутья ограждения, и Даглас подумал о зоопарке.

В выходные был сущий ад. Их друзья просто больше не принимали приглашений. Кто бы их мог упрекнуть? Элейн приходилось просить гостей вести себя очень тихо, и даже в этом случае что-то всегда будило одного из малышей к девяти вечера, и тогда вся компания начинала вопить, даже семилетние и восьмилетние дети, которые хотели присоединиться к вечеринке. Таким образом, их общественная жизнь стала нулевой, что было очень хорошо, потому что у них не было денег на развлечения.

«Но я чувствую себя удовлетворенной, дорогой», — сказала Элейн, успокаивающе положив руку на лоб Дагласа, когда он сидел над офисными бумагами в воскресенье после обеда.

Даглас, обливаясь потом от волнения, работал в крошечном уголке того, что они называли гостиной. Элейн была полуодета, это ее обычное состояние, потому что в процессе одевания какой-нибудь ребенок всегда перебивал ее, требуя чего-то, и Элейн все еще кормила грудью недавно родившихся. Внезапно у Дагласа что-то щелкнуло, он встал и вышел на улицу, чтобы дойти до ближайшего телефона. У них с Элейн не было телефона, и им пришлось продать свою машину.

Даглас позвонил в клинику и спросил насчет вазэктомии[7]. Ему сказали, что если он хочет сделать операцию бесплатно, то должен ждать четыре месяца. Даглас согласился и назвал свое имя. Между тем, нужно было выбрать: либо спать с женой, либо ждать ещё пополнения. Нет проблем. Боже правый! Уже семнадцать! В своем офисе Даглас был печален. Даже шутки пошли на убыль. Он чувствовал, что люди жалеют его и избегают говорить о детях. Только Элейн была счастлива. Казалось, она попала в другой мир. Она даже начала говорить, как дети. Даглас считал дни до операции. Он не собирался ничего говорить об этом Элейн, просто пусть будет так. Он позвонил за неделю до назначенной даты, чтобы подтвердить это, и ему сказали, что придется ждать еще три месяца, потому что человек, назначивший ему встречу, должно быть, ошибся.

Даглас с грохотом бросил трубку. Не воздержание было проблемой, а эта проклятая судьба, еще три месяца ожиданий. Он безумно боялся, что Элейн забеременеет сама.

Случилось так, что первое, что он увидел, войдя в квартиру в тот день, была маленькая Урсула, ковылявшая в своих непромокаемых трусиках, старательно толкая миниатюрную коляску, в которой сидела крошечная копия ее самой.

«Полюбуйтесь! — закричал Даглас, непонятно к кому обращаясь. — Едва научилась ходить, а уже играет в мамочку!» Он выхватил куклу из детской коляски и швырнул ее в окно.

«Даг! Что на тебя нашло?» — Элейн бросилась к нему с обнаженной грудью, к которой, как минога, присосался малыш Чарли.

Даглас толкнул ногой в бок детскую кроватку, затем схватил лошадь-качалку и разбил ее о стену. Он подбросил ногой в воздух кукольный домик, а когда тот упал, снес его одним ударом ноги.

«Маа-аа — Маа-аа!»

«Паа-пааа!»

«Ооооо-ооо!»

«Бу-хуу-у-у-хуу-у!» — разносилось из полудюжины глоток.

Теперь в доме поднялся ор, кричали, по меньшей мере, пятнадцать детей, плюс Элейн. Мишенью Дагласа были игрушки. В оконные стекла полетели шары всех размеров, за ними последовали пластиковые рожки и маленькие пианино, машинки и телефоны, затем плюшевые мишки, погремушки, пистолеты, резиновые мечи и трубочки-стрелялки, кольца для прорезывания зубов и головоломки. Он сжал две бутылочки с молоком и расхохотался в сумасшедшем восторге, когда молоко брызнуло из резиновых сосков. Выражение удивления на лице Элейн сменилось ужасом. Она высунулась из разбитого окна и закричала.

Дагласа пришлось оттаскивать от сооружения, построенного из детского конструктора, которое он крушил тяжелым основанием клоуна-неваляшки. Интерн ударил его кулаком по шее, и он отрубился. В следующее мгновение Даглас понял, что находится где-то в обитой войлоком камере. Он потребовал вазэктомии. Вместо этого ему сделали укол. Проснувшись, он снова закричал, требуя вазэктомии. Его желание исполнилось в тот же день.

Тогда он почувствовал себя лучше, спокойнее. Однако он был достаточно вменяем, чтобы понять, что его разум, так сказать, сказал ему «до свиданья». Он понимал, что не хочет возвращаться на работу, не хочет ничего делать. Он не хотел видеть никого из своих старых друзей, которых, как ему казалось, он потерял. Он не особенно хотел продолжать жить. Он смутно припоминал, что был посмешищем за то, что произвел на свет семнадцать детей в течение небольшого количества лет. Или все-таки девятнадцать? Или двадцать восемь? Он сбился со счета.

К нему пришла Элейн. Неужели она снова беременна? Нет. Невозможно. Просто он так привык видеть ее беременной. Она казалась отстраненной. Она была удовлетворена, вспомнил Даглас.

«Постой-ка снова на голове. Жопой кверху», — сказал Даглас с идиотской ухмылкой.

«Он чокнулся», — убежденно заявила интерну Элейн и преспокойно отвернулась.

Походная грелка

The Mobile Bed-Object

Есть много таких девушек, как Милдред, у которых нет дома, но всегда есть крыша над головой, и чаще всего эта крыша — потолок гостиничного номера, иногда холостяцкой берлоги, каюты на яхте, если пофартит, а также палатки или фургона. Такие девушки — это постельные принадлежности, такие вещи, как грелка, дорожный утюг, электрический чистильщик обуви, любая маленькая роскошь жизни. Это преимущество для них, если они могут немного готовить, но они, конечно, не должны подавать голос, ни на каком языке. Кроме того, они взаимозаменяемы, как конвертируемая валюта или международные почтовые купоны для оплаты ответного отправления. Их ценность может повышаться или понижаться, в зависимости от их возраста и того, кто в данный момент ими владеет.

Милдред считала, что это не такая уж плохая жизнь, и если бы она давала интервью, то сказала бы со всей серьезностью: «Это интересно». Милдред никогда не смеялась и улыбалась только тогда, когда считала, что должна быть вежливой. Она была ростом пять футов семь дюймов, светленькая, довольно стройная, с приятным чистым лицом и большими голубыми глазами, которые она держала широко открытыми. Ее походка была обманчива, манерна, она не шла как обычно, плечи сутулились, бедра двигались слегка развязно — так шагают лучшие модели, где-то она это читала. Это создавало вокруг нее томную, полную умиротворения ауру. Прогуливаясь, она выглядела так, словно шла во сне. Немного оживленнее она была в постели, и этот факт передавался из уст в уста или, если разговор шел на разных языках, мужчины кивали или слегка улыбались. Милдред знала свое дело, и надо сказать, выполняла его старательно.

Она барахталась в школе до четырнадцати лет, когда все, включая ее родителей, сочли бессмысленным продолжать учебу. Она рано выйдет замуж, думали ее родители. Вместо этого Милдред сбежала из дома, вернее, ее забрал продавец автомобилей, когда ей едва исполнилось пятнадцать. Под руководством продавца она сочиняла домой ободряющие письма, сообщая, что работает официанткой в соседнем городе и живет в квартире с двумя другими девушками.

К восемнадцати годам Милдред успела побывать на Капри, в Мехико, в Париже, даже в Японии и в Бразилии, где мужчины обычно бросали ее, потому что они часто от чего-то убегали. Она побыла в роли дополнительного приза для одного избранного американского президента в ночь его победы. Она была одолжена на два дня одному шейху в Лондоне, который наградил ее довольно странным золотым кубком, который она впоследствии потеряла — не то чтобы ей нравился этот кубок, но он, должно быть, стоил целое состояние, и она часто с сожалением думала о его потере. Если бы она когда-нибудь захотела изменить своему мужчине, то просто отправилась бы в дорогой бар в Рио или еще куда-нибудь, сама по себе, и подцепила бы другого мужчину, который с удовольствием добавил бы ее к своим расходам, а потом уехала бы в Америку, Германию или Швецию. Милдред совершенно не волновало, в какой стране она находится.

Однажды она была оставлена за столиком ресторана, как забытая зажигалка. Милдред заметила это, но Херб не замечал в течение каких-то тридцати минут, которые слегка беспокоили Милдред, хотя Милдред никогда по-настоящему не расстраивалась. Она повернулась к мужчине, сидевшему рядом с ней — это был деловой обед, четверо мужчин, четыре девушки — и сказала: «Я думаю, Херб отошел в туалет…»

«Что?» — переспросил плотный мужчина рядом с ней, американец. «О… Он скоро вернется. У нас сегодня были неприятные встречи, на которых обсуждались дела. Херб расстроен». Американец понимающе улыбнулся. Рядом с ним была его подруга, которую он подобрал прошлой ночью. Девочки не открывали рта, разве что для того, чтобы поесть.

Херб вернулся и забрал Милдред, и они отправились в свой гостиничный номер, причем Херб пребывал в полнейшем унынии, потому что совершенная сделка была для него невыгодна. Объятия Милдред в тот день не смогли поднять настроение Херба или его эго, и в тот же вечер Милдред была продана. Ее новым опекуном был Стэнли, лет тридцати пяти, пухлый, как Херб. Обмен происходил во время коктейля, пока Милдред потягивала свой обычный коктейль «Александр»[8] через соломинку. Херб получил девушку Стэнли, тупую блондинку с искусственно завитыми волосами. Блондинистость тоже была искусственной, хотя, как заметила Милдред, хорошая работа: макияж и прическа — это то, в чем Милдред была экспертом. Милдред ненадолго вернулась в отель, чтобы собрать чемодан, а потом провела вечер и ночь со Стенли. Он почти не разговаривал с ней, но много улыбался и часто звонил по телефону. Это было в Де-Мойне.