Коротко про неприязненных женщин

Вместе со Стэнли Милдред отправилась в Чикаго, где у Стэнли была своя маленькая квартирка, а также жена в каком-то доме, как он сказал. Милдред не беспокоилась о жене. Только однажды в своей жизни ей пришлось иметь дело с ревнивой женой, которая ворвалась в квартиру. Милдред взмахнула разделочным ножом, и женщина убежала. Жена обычно просто тупо смотрит на нее, а потом ухмыляется и уходит, явно намереваясь отомстить мужу. Стэнли уходил на весь день и не давал ей много денег, что очень раздражало. Милдред не собиралась долго оставаться со Стэнли, если только это возможно. Однажды она открыла сберегательный счет в каком-то банке, но потеряла свою сберегательную книжку и забыла название города, где находился банк.

Но прежде чем Милдред успела предпринять разумные меры, с прицелом уйти от Стэнли, она обнаружила, что ее отдали другому. Это был натуральный шок. Тот, кто умеет считать, мог бы сделать вывод об ускользнувшей валюте, и Милдред тоже. Она поняла, что Стэнли остался в барыше, ударив по рукам с человеком по имени Луис, которому он отдал Милдред, но хрен с ним, — ей, к тому же, было только двадцать три. Но Милдред знала, что это самый опасный возраст, и с этого момента ей лучше вести свою игру осторожней. Восемнадцать лет — это пик, он уже пять лет как пройден, и чего она добилась? Бриллиантового браслета, на который мужчины смотрели с жадностью, и который ей дважды пришлось вытаскивать из ломбарда с помощью какого-то нового ублюдка. Норковая шуба — та же история. Чемодан с парой красивых платьев. Чего же она хотела? Ну что ж, она хотела продолжать ту же самую жизнь, но с чувством большей защищенности. Что бы она сделала, если бы ее действительно приперло к стенке? Если бы ее прогнали, может быть, даже без гроша, пришлось бы идти в бар, и даже тогда она не смогла бы заинтересовать кого-то больше, чем на одну ночь. Ну, у нее есть несколько адресов ее бывших, и она всегда может написать им и припугнуть упоминанием их в ее мемуарах, сочинение которых, как она могла бы сказать, уже оплачено издателем. Но Милдред разговаривала с теми девушками, кому двадцать пять и старше, которые грозились написать мемуары, если их не возьмут на пожизненный пансион, и только об одной она слышала, что она своего добилась. Чаще всего, говорили девочки, их высмеивали или говорили «давай, пиши», а не какие-то там деньги.

Так что Милдред постаралась сделать все возможное в течение нескольких дней с толстым старым Луисом. У него была милая полосатая кошка, которую Милдред очень любила, но самое скучное заключалось в том, что в его квартире была одна комната с небольшой кухонькой и, в общем, было тоскливо. Луис был добродушным, но прижимистым. Кроме того, Милдред было неловко выходить украдкой, когда они с Луисом собирались пойти поужинать (не всегда, потому что Луис ожидал, что она будет готовить и делать небольшую уборку), а когда к Луису приходили люди, чтобы поговорить о делах, ее просили спрятаться на кухне и сидеть там без звука. Луис продавал пианино оптом. Милдред репетировала речь, которую собиралась произнести в ближайшее время. «Надеюсь, ты понимаешь, что не имеешь надо мной никакой власти, Луис… я девушка, которая не привыкла работать даже в постели…»

Но прежде чем она успела произнести свою речь, которая в основном сводилась к тому, чтобы потребовать еще денег, потому что она знала, что у Луиса их припрятано предостаточно, однажды вечером ее отдали молодому коммивояжеру. «Дэйв, почему бы тебе не пригласить Милдред к себе на чашечку кофе на всю ночь? — просто спросил Луис после того, как они все вместе поужинали в придорожном кафе. — Мне нужно лечь пораньше». — И подмигнул.

Дэйв просиял. Он был хорош собой, но жил, Боже мой, в фургоне! Милдред вовсе не собиралась становиться цыганкой, обтираться губкой вместо ванны, терпеть переносные туалеты. Она привыкла к роскошным отелям с круглосуточным обслуживанием номеров. Дэйв мог быть молодым и пылким, но Милдред на это было наплевать. Мужчины говорили, что женщины все одинаковы, но, по ее мнению, еще более верно было то, что мужчины все одинаковы. Все, что им было нужно, — это все то же, только одно. Женщины, по крайней мере, хотели иметь меховые шубы, хорошие духи, отпуск на Багамах, круиз куда-нибудь, драгоценности — на самом деле, довольно много вещей.

Однажды вечером, когда она была с Дейвом на деловом ужине (он был распространителем пианино и принимал заказы, хотя Милдред никогда не видела пианино в фургоне), Милдред познакомилась с мистером Заппом по имени Сэм, который пригласил Дейва пообедать в модном ресторане. Вдохновленная тремя «Александрами», Милдред безумно флиртовала с Сэмом, который не остался безучастным под столом, и Милдред запросто объявила, что уходит с Сэмом. У Дейва отвисла челюсть, и он начал шуметь, но Сэм — более пожилой и уверенный в себе мужчина — дипломатично намекнул, что устроит сцену, если дело дойдет до драки, так что Дейв отступил.

Это было большим улучшением. Сэм и Милдред сразу же вылетели в Париж, а оттуда в Гамбург. Милдред купила себе новую одежду. Номера в отеле были великолепны. Милдред никогда не знала заранее, в каком городе они окажутся. А теперь перед ней был человек, чьи мемуары чего-то стоили бы, если бы она только могла узнать, чем он занимается. Но когда он говорил по телефону, то говорил либо кодовым языком, либо на идише, либо по-русски, либо по-арабски. Милдред никогда в жизни не слышала таких непонятных языков, и ей так и не удалось выяснить, что именно он продает. Люди ведь должны были что-то продавать, не так ли? Или покупать что-то, а если они что-то покупают, должен же быть источник денег, ведь так? Так что же все-таки было этим источником? Что-то подсказывало Милдред, что скоро ей придется уйти на покой. Казалось, Сэм Запп был послан Провидением. Она трудолюбиво плела над ним свои сети, стараясь быть незаметной.

«Я бы не прочь остепениться», — сказала она.

«Я не из тех, кто женится», — возразил он с улыбкой.

Она не это имела в виду. Она имела в виду накопления, и он тогда мог бы помахать ручкой, если бы ему тоже захотелось. Но разве не потребуется несколько заначек, чтобы сложилась большая сумма? Должна ли она пройти через все это снова с будущим Сэмом Заппом? У Милдред кипело в голове от усилий заглянуть так далеко вперед, но она не сомневалась, что ей следует воспользоваться мистером Заппом, по крайней мере, пока он у нее есть. Эти идеи или планы, нестойкие, как поврежденная паутина, были сметены событиями в те дни, что последовали за этим разговором.

Сэм Запп внезапно пустился в бега. В течение нескольких дней это были раздельные места в самолетах, потому что он и Милдред не должны были перемещаться вместе. Как только полицейские сирены зазвучали у них за спиной, наемный водитель Сэма резко увеличил скорость и помчался по альпийской дороге, направляясь в Женеву. Или, может быть, в Цюрих. Милдред была в своей стихии, ухаживая за Сэмом смоченными в одеколоне носовыми платками, доставая из сумочки сэндвич с ветчиной, на случай, если он проголодается, или фляжку бренди, если почувствует, что у него колотится сердце. Милдред воображала себя одной из героинь, которых она видела в фильмах — в хороших фильмах — о мужчинах с их подружками, убегающих от ужасной и так несправедливо хорошо вооруженной полиции.

Ее мечты о гламуре были недолгими. Должно быть, это было в Голландии — Милдред половину времени не знала, где она сейчас, — когда машина, управляемая шофером, с визгом вдруг остановилась, точь-в-точь как в кино, и шофер на пару с Сэмом обернули Милдред толстым, грубым брезентом, в кокон наподобие мумии, а потом обвязали ее веревками. Она была выброшена в какой-то канал и захлебнулась.

Никто никогда не слышал о Милдред. Никто так и не нашел ее. Если бы ее нашли, то не смогли бы сразу опознать, потому что ее паспорт был у Сэма, а сумочка лежала в машине. Ее выбросили, как выбрасывают одноразовую зажигалку, когда она израсходована, как книжку в мягкой обложке, которую прочитали и которая стала лишней в багаже. Отсутствие Милдред никто никогда не воспринимал всерьез. Десятки людей, знавших и помнивших ее, рассеянные по всему миру, просто думали, что она живет в какой-то другой стране или городе. Однажды, предполагали они, она снова появится в каком-нибудь баре, в вестибюле какого-нибудь отеля. Вскоре они забыли о ней.

Безупречная юная леди

The Perfect Little Lady

Теадора, или Теа, как ее называли, была самой настоящей маленькой леди на свете. Так говорили все, кто видел ее с первых месяцев жизни, когда она каталась в белой атласной коляске. Она спала тогда, когда должна была спать. Проснувшись, она улыбалась незнакомым людям. Она почти никогда не мочила пеленки. Она легче всех детей в мире привыкла проситься на горшок, и поразительно рано научилась говорить. Следующим было чтение, когда ей едва исполнилось два года. Она всегда отличалась хорошими манерами. В три года она начала приседать в реверансе, когда ее знакомили с другими людьми. Конечно, ее этому научила мама, но Теа привыкла к этикету, как утка к воде.

«Спасибо, я прекрасно провела время», — бойко говорила она в четыре часа, делая прощальный реверанс, уходя с детских праздников. Она возвращалась домой в своем маленьком накрахмаленном платьице, таком же чистом и аккуратном, каким она надевала его. Она очень заботилась о своих волосах и ногтях. Она никогда не была грязной, и, глядя, как другие дети бегают и играют, лепят пироги из грязи, падают и обдирают колени, считала их совершенно тупыми. Теа была единственным ребенком в семье. Другие матери, у которых на руках было двое или трое отпрысков, более измученные, чем мать Теа, хвалили ее послушание и аккуратность, и Теа это любила. Теа также купалась в похвалах, которые получала от собственной матери. Теа и ее мать обожали друг друга.

Среди сверстников Теа бандитский возраст начинался в восемь, в девять или в десять лет, если это слово «банда» применимо для обозначения неформальной группы, которая колесила по окрестностям на роликовых коньках и велосипедах. Это был настоящий район среднего класса. Но если ребенок не играл в «крейзи покер» в чьем-то родительском гараже или не участвовал в бесцельных гонках на велосипеде по улицам, этот ребенок не высовывался из дома. Теа не появлялась на улице, пока там была эта компания. «Мне все равно, потому что я все равно не хочу быть одной из них», — сказала Теа матери и отцу.

«Когда мы играем, Теа жульничает. Вот почему она нам не нужна», — сказал десятилетний мальчик на одном из уроков истории у отца Теа.

Отец Теа, Тед, преподавал в местной начальной школе. Он давно подозревал правду, но молчал, надеясь на лучшее. Теа была для Теда загадкой. Каким образом он, такой обычный, неуклюжий парень, сумел явить на свет ребенка с готовыми повадками взрослой женщины?

«Маленькие девочки женщинами рождаются, — сказала мать Теа Марго. — Но маленькие мальчики не рождаются мужчинами. Они должны научиться быть мужчинами. У маленьких девочек уже есть женский характер».

«Но это не характер, — сказал Тед. — Это коварство. Для формирования характера требуется время. Подобно дереву».

Марго снисходительно улыбнулась, и у Теда возникло ощущение, что он говорит как человек из каменного века, в то время как его жена и дочь живут в век реактивных двигателей.

Казалось, главной целью Теа в жизни было заставить своих сверстников чувствовать себя ужасно. Она соврала про одну маленькую девочку, это касалось их сверстника, и девочка разревелась, и у нее чуть не случился нервный срыв. Тед не помнил подробностей, хотя имел возможность вникнуть в эту историю, когда впервые услышал ее, вкратце изложенную Марго. Теа умудрилась обвинить во всем другую маленькую девочку. Макиавелли не мог бы сделать лучше.

«Просто-напросто, она не из этих, — сказала Марго. — В любом случае, у нее есть Крейг, есть, с кем играть, так что она не одна».

Крейгу было десять лет, и он жил в трех домах отсюда. Какое-то время Тед не понимал, что Крейг тоже был отвержен, и тоже по той же причине. Однажды днем, проходя мимо Крейга по тротуару, Тед заметил, как один из местных мальчишек в зловещем молчании показал ему оскорбительный жест.

«Ублюдок!» — быстро ответил Крейг. И отбежал на всякий случай, если тот мальчик кинется за ним, но тот просто повернулся и сказал:

«А ты говно, такое же, как и Теа!»

Тед не в первый раз слышал такой язык от местных ребят, но, конечно, слышал он его нечасто, и был подавлен.

«Но чем они занимаются — совершенно одни, Теа и Крейг?» — спросил Тед у жены.

«О, они вместе гуляют. Не знаю, — ответила Марго. — По-моему, Крейг слегка влюблен в нее».

Тед уже думал об этом. У Теа была прелесть девочки-конфетки, которая обеспечивала ей присутствие ухажеров когда она подрастет, и Теа, конечно, уже сейчас была привлекательна. Тед не боялся неправильного поведения со стороны Теа, потому что она была из тех, кто умеет дразнить, а в основном была недоступна.

Чем Теа и Крейг тогда занимались, так это наблюдением, как сооружается подземное укрытие, с туннелем и двумя каминами на пустыре примерно в миле отсюда. Теа и Крейг ездили туда на велосипедах, прятались в кустах неподалеку, подглядывали и посмеивались. Дюжина или примерно столько ребят из уличной банды работали, как землеройки, таскали землю ведрами, собирали дрова, готовили печеную картошку с солью и с маслом, этим обычно завершалось все это рабство, длившееся до шести вечера. Теа и Крейг намеревались подождать, пока раскопки и отделка не будут закончены, а затем они хотели все это разгромить.

Тем временем ими был придуман «новый бейсбол», это было их кодовое слово для одной нехорошей схемы. Они отправили напечатанное на машинке объявление самой большой болтушке в школе, Веронике, в котором сообщалось, что девочка Дженнифер устраивает сюрприз на день рождения в такой-то день, передайте, пожалуйста, всем, кроме Дженнифер. Письмо, предполагалось, было от матери Дженнифер. Затем Теа и Крейг спрятались в живой изгороди и наблюдали, как их одноклассники появляются у Дженнифер, некоторые одетые в лучшие костюмы, почти все с подарками, а Дженнифер все больше и больше приходила в замешательство, встречая их на пороге и говоря, что ничего не знает ни о какой вечеринке. Поскольку семья Дженнифер была обеспеченной, все дети ожидали большого мероприятия.

Когда туннель и укрытие, камины и ниши для свеч были закончены, Теа и Крейг, каждый у себя в доме, притворились однажды, что у них разболелся живот, и не пошли в школу. Условившись заранее, они незаметно вышли из дома со своими велосипедами и встретились в 2 часа пополудни. Они приехали к укрытию и прыгали вдвоем над туннелем, пока он не обвалился. Затем они раскурочили дымоходы и раскидали аккуратно сложенные дрова. Они даже нашли запас картошки и соли и выбросили его в лесу. Потом сели на свои велосипеды и вернулись домой.

Два дня спустя, в четверг, во время школьных занятий, Крейга нашли в пять утра за вязами на лужайке перед домом Кнобелов, заколотым насмерть в горло и в сердце. На голове у него были безобразные ранения, как будто его неоднократно били камнями. Измерения колотых ран показали, что было использовано по меньшей мере семь различных ножей.

Тед был глубоко потрясен. К тому времени он уже слышал о разрушенном туннеле и каминах. Все знали, что Теа и Крейг отсутствовали в школе в тот вторник, когда туннель был разрушен. Все знали, что Теа и Крейг постоянно были вместе. Тед боялся за жизнь своей дочери. Полиция не могла возложить вину за смерть Крейга на кого-либо из членов банды, равно как и обвинить целую группу в убийстве или непредумышленном убийстве. Расследование завершилось предупреждением для всех родителей, чьи дети посещали школу.

«То единственное, что Крейг и я отсутствовали в школе в один и тот же день, не означает, что мы сообща отправились разрушать старый дурацкий туннель», — сказала Теа подруге своей мамы, матери одного из членов банды. Теа умела лгать, как опытный мошенник. И взрослый-то человек не смог бы так убедительно солгать.

Как бы там ни было, время, когда Теа донимала уличная компания, закончилось со смертью Крейга. Потом появились увлечения, мальчики, которых можно было подразнить, появились возможности для интриг и предательств, а также непрерывный поток все время сменяющих друг друга молодых людей в возрасте от шестнадцати до двадцати лет, некоторые из которых продержались с Теа всего пять дней.

Мы прощаемся с Теа, когда она, пятнадцатилетняя, прихорашиваясь, сидит перед зеркалом. Она особенно счастлива сегодня вечером, потому что ее ближайшая соперница, девушка по имени Элизабет, только что попала в автомобильную аварию, и у нее были сломаны нос и челюсть, и были повреждены глаза, так что она никогда не будет выглядеть так, как раньше. Приближается лето, со всеми этими танцами за ужином на террасах и вечеринками у бассейна. Ходят даже слухи, что Элизабет, возможно, придется обзавестись нижним зубным протезом, потому что многие зубы у нее были сломаны, но повреждение глаз должно быть наиболее заметным. Теа, однако, избежит любой катастрофы. Есть божество, которое защищает идеальных маленьких леди, таких, как Теа.

Молчаливая теща

The Silent Mother-in-Law

Эта теща, Эдна, слышала все анекдоты о тещах, и у нее не было ни малейшего желания стать мишенью для подобных шуток или попасть в какую-нибудь из ловушек, которыми так щедро усыпан ее путь. Во-первых, она живет с дочерью и зятем, так что ей приходится быть вдвойне или втройне осторожной. Ей и в голову не придет что-то критиковать. Молодые люди могли приходить домой в жопу пьяными, и Эдна никогда не делала никаких замечаний. Они могли курить травку (на самом деле иногда так и было), драться и швырять друг в друга посуду, а Эдна даже рта не открывала. Она уже достаточно наслышана о том, как тещи вмешиваются в отношения молодых, и держит язык за зубами. На самом деле, самое странное в Эдне — это ее молчание. Она, конечно, говорит: «Да, спасибо», когда ей предложат выпить еще чашечку кофе, и «Спокойной ночи, спокойного сна», но это и все.

Вторая выдающаяся черта Эдны — ее бережливость. Она даже не подозревает, что это головная боль для Лоры и Брайана, потому что они тоже стараются сделать все возможное, стараются быть вежливыми и никогда не вздумают сказать, что бережливость ее им вот уже где. Во-первых, бережливость явно доставляет Эдне огромное удовольствие. Она показывает огромный моток сэкономленной веревки, как другие тещи могли бы показывать одеяло, которое они сами сделали. Она складывает все до последнего апельсиновые зернышки в пластиковый пакет, предназначенный для компостной кучи. Отдельная квартира для Эдны обойдется Лоре и Брайану примерно в триста долларов ежемесячно. У Эдны есть немного денег, которые она вносит в их хозяйство, но если бы она жила одна, Лора и Брайан должны были бы тратить больше, чем она обходится им сейчас, так что они решили пока оставить все на своих местах.

Эдне пятьдесят шесть лет, она довольно худа и жилиста, у нее короткие вьющиеся волосы, серые и черные вперемешку. Из-за своей привычки к деловой суете, она имеет сгорбленную осанку и походку. Она никогда не бывает праздной и редко сидит. Когда она садится, то обычно потому, что кто-то попросил ее об этом, тогда она бросается в кресло и с внимательным выражением лица складывает руки на груди. У нее почти всегда есть что-то полезное, что тушится на плите, например яблочный соус. Или же она начинает чистить духовку каким-нибудь химическим средством, и это значит, что Лора по крайней мере еще час не сможет воспользоваться духовкой.

У Лоры и Брайана детей пока нет, потому что они люди дальновидные, и в своих сокровенных мыслях они пытаются придумать, как бы пристроить Эдну где-нибудь милостиво и комфортно, даже за свой счет, а после этого они подумают о прибавлении. Все это вызывает напряжение. Их дом — двухэтажный особнячок в пригороде, в двадцати пяти минутах езды от города, где Брайан работает инженером-электронщиком. Он питает большие надежды на продвижение по службе и в свободное время занимается дома. Эдна знакома с газонокосилкой и подстригает лужайку, так что у Брайана не так уж много дел по выходным. Но у него такое чувство, что Эдна подслушивает сквозь стену. Комната Эдны находится рядом с их спальней. Есть чердак, который не отапливается. На чердаке, который Брайан и Лора с радостью превратили бы в жилое помещение, Эдна собирает банки из-под джема, картонные коробки, деревянные ящики, старые подарочные коробки, оставшиеся от рождества, оберточную бумагу и разное другое, что может пригодиться в один прекрасный день. Брайан теперь и шагу не может ступить через порог, чтобы не опрокинуть что-нибудь. Он хочет взглянуть на чердак, чтобы понять, насколько трудно его будет утеплить и все такое прочее. Чердак каким-то образом стал территорией Эдны.

«Если бы она только говорила что-нибудь — хотя бы изредка, — сказал однажды Брайан Лоре. — Это все равно что жить с роботом».

Лора это знала. Она вела себя с матерью очень мило и непринужденно, надеясь, что это поможет раскрепостить ее. «Я просто положу это сюда … мм-м … и пепельница тоже пойдет сюда», — говорила Лора, слоняясь по дому.

Эдна кивала, улыбалась напряженной одобрительной улыбкой и ничего не говорила, хотя она всегда была рядом, чтобы помочь.

Эта атмосфера буквально сводила Брайана с ума. Он часто бормотал проклятия. Однажды вечером, когда они с Лорой были на вечеринке у соседей, Брайану пришла в голову одна идея. Он рассказал Лоре о своем плане, и она согласилась. Она уже выпила несколько рюмок, и Брайан предложил ей выпить еще.

Лора и Брайан вернулись домой после вечеринки, разделись в своей машине, подошли к входной двери и нажали на кнопку звонка. Долгое ожидание. Они захихикали. Было уже больше двух часов ночи, и Эдна лежала в постели. Наконец она появилась и открыла дверь.

«Приветик, Эдна!» — сказал Брайан и, кружась в темпе вальса, проник в дверь.

«Добрый вечер, мама», — сказала Лора.

Взволнованная и испуганная, Эдна моргнула, но вскоре достаточно оправилась, чтобы рассмеяться и вежливо улыбнуться.

«Ну, разве ты не удивлена? Скажи что-нибудь!» — воскликнул Брайан, но, будучи уже не так пьян, как Лора, он схватил диванную подушку и держал ее так, чтобы можно было прикрыться, ненавидя себя за это, потому что ему казалось, что он потерял все свое мужество.

Лора исполняла балетное соло, совершенно раскрепощенно.

Эдна исчезла на кухне. Брайан последовал за ней и увидел, что она готовит растворимый кофе.

«Послушайте, Эдна! — закричал он. — Вы могли бы по крайней мере поговорить с нами, не так ли? Все очень просто, ведь так? Пожалуйста, ради всего святого, скажите нам что-нибудь!» — Он все еще прижимал к себе подушку, но жестикулировал кулаком другой руки.

«Это правда, мама!» — сказала Лора с порога. Ее глаза были полны слез. Она была осуждающе истерична. «Поговори с нами!»

«Я думаю, что это позор, если ты хочешь, чтобы я что-то сказала, — сказала Эдна, это была самая длинная фраза, которую она произнесла за последние годы. — Пьяная и голая к тому же! Мне за вас стыдно! Лора, возьми плащ из прихожей, возьми что-нибудь! И ты — зятек!» — срываясь на визг, кричала Эдна.

В чайнике закипела вода. Эдна пробежала мимо Брайана и поспешила наверх, в свою комнату.

Ни Брайан, ни Лора почти ничего не помнили из того, что произошло потом. Если они надеялись, что навсегда нарушили молчание Эдны, то вскоре поняли, что ошиблись. На следующее утро, в воскресенье, Эдна была так же молчалива, как всегда, хотя и слегка улыбалась — почти как ни в чем не бывало.

Брайан, как обычно, ушел на работу в понедельник, а когда вернулся домой, Лора сказала ему, что Эдна была необычайно занята весь день. И при этом не сказала ни слова.

«Мне кажется, ей стыдно за себя, — сказала Лора. — Она даже не захотела пообедать со мной».

Брайан установил, что Эдна занималась укладкой дров, очищала яму для барбекю, чистила зеленые яблоки, занималась шитьем, натирала латунь, рыскала в большом мусорном баке — Бог его знает, зачем.

«А что она сейчас делает?» — спросил Брайан с легкой тревогой.

И в тот же миг он все понял. Эдна была на чердаке. Время от времени с верхнего этажа доносился скрип деревянных полов, стук коробки со стеклянными банками, когда она ставила ее на пол, или что-то в этом роде.

«Мы должны ненадолго оставить ее в покое», — сказал Брайан, чувствуя, что ведет себя ответственно и по-мужски.

Лора согласилась.

Они не видели Эдну за ужином. Они отправились спать. Судя по шуму на лестнице и на чердаке, Эдна работала всю ночь напролет. На рассвете раздался страшный грохот, о котором Брайан как-то предупреждал Лору: чердачный этаж был сделан из реек, в конце концов, просто прибитых к стропилам. Эдна провалилась сквозь пол вместе с банками джема, ящиками, малиновым вареньем, креслами-качалками, старым диваном, чемоданом и швейной машинкой. Треск, грохот, звон!

Брайан и Лора, вздрогнув в постели, мигом вскочили, чтобы спасти Эдну из-под завала, но еще до того, как прикоснулись к ней, поняли, что все. Бедняжка Эдна была мертва. Возможно, она даже не умерла от падения, но она была мертва. Таков был оглушительный конец молчаливой тещи Брайана.

Неразумная молодежь

The Prude

Шэрон никогда не считала и не будет считать себя чересчур горделивой. Она считала себя просто добропорядочной. Ее мать всегда говорила: «Будь целомудренна во всех отношениях», и когда Шэрон достигла совершеннолетия, ее мать подчеркнула важность того, чтобы оставаться девственницей до замужества. «А что еще женщина может предложить мужчине?» — риторически вопрошала ее мать. Так что Шэрон это соблюдала, и случилось так, что ее муж Мэтью тоже был девственником до свадьбы. Мэтью был прилежным студентом юридического факультета, когда Шэрон познакомилась с ним.

Теперь Мэтью был трудолюбивым адвокатом, и у них с Шэрон было три дочери, Гвен, Пенни и Сибилл, в возрасте от двадцати до шестнадцати лет. Шэрон всегда говорила своим подругам: «Я приведу их к алтарю девственницами, даже если это будет последнее, что я сделаю». Некоторые из подруг считали ее старомодной, другие считали эти надежды тщетными в те времена, в которые они живут. Но ни у кого не хватило смелости сказать Шэрон, что она растрачивает свою энергию впустую, или даже что она может быть обречена на разочарование. В конце концов, воззрения Шэрон и Мэтью были их собственным делом, а их дочери действительно были образцами юной женственности. Они были вежливы, интересны и хорошо учились.

«Знаете, переживания из-за девственности, — сказал Шэрон, хотя и уважительным тоном, приятель Гвен, — это занудство». Тоби был умным, трудолюбивым молодым человеком, готовился стать врачом. Ему было двадцать три года, и он учился в том же университете, что и Гвен, в пятидесяти милях отсюда. Тоби прихватил с собой две вырезки из женских журналов, которые, как он полагал, должны были произвести впечатление на мать Гвен (которую он справедливо считал источником угрызений совести Гвен). У него также была заметка из газеты на ту же тему, написанная социологом. Авторы этих статей занимали ответственные посты в бизнесе и в своей профессии, они не были какими-то выскочками, подчеркнул Тоби. «Видите ли, у девушки нет причин испытывать неприятное потрясение, когда она выходит замуж. Она должна чему-то научиться, и молодой человек тоже. В противном случае, если они оба девственники, это может быть неловким и даже смущающим опытом для обоих».

Шэрон была шокирована, сохраняя долгое молчание, длившееся больше минуты. Первым ее побуждением было попросить Тоби покинуть дом. Она отложила вырезки в сторону, на винный столик, как будто сама бумага, на которой они были напечатаны, была грязной. Шэрон было ясно, что главное желание Тоби только это, тогда как до сих пор он говорил о женитьбе на Гвен. Он даже обсуждал это с Мэтью, хотя о помолвке не было объявлено в газетах. Шэрон с ее мужем рассматривали это как официальную помолвку. Свадьба должна была состояться в июне следующего года, после выпуска у Гвен. Шэрон выдавила из себя слабую улыбку. «Осмелюсь предположить, что после того, как ты воспользуешься моей дочерью, ты будешь не заинтересован жениться на ней, не так ли?»

Тоби наклонился вперед и хотел встать на ноги, но не сделал этого. «Я уверен, что вы так и думаете, но это далеко от истины. Если кто-то и не захочет жениться, так это Гвен, но это ее полное право — знать, за кого она выходит замуж. Возможно, я ей не понравлюсь. Лучше сначала выяснить, не так ли?»

Нет, думала Шэрон. Сначала женитьба и никак иначе, все нужно сделать, чтобы было так, в этом было ее кредо. Иначе это будет занижение стандартов… Правильные слова подвели ее, хотя она была уверена, что была права. «Я думаю, что Гвен, возможно, не самая подходящая девушка для тебя», — сказала наконец Шэрон.

Лицо Тоби вытянулось. Он кивнул с ошеломленным видом. «Очень хорошо. Я не буду спорить. Я сам начал эту дискуссию». Он осторожно забрал свои вырезки.

Во время этого разговора Гвен незаметно находилась в саду. За ужином она была не в настроении. Были летние каникулы, и все три дочери были дома. Этот вопрос не упоминался. Тоби больше не появлялся в доме в течение двух недель, оставшихся до конца каникул, но Шэрон предположила, что Гвен встречается с ним. Когда наступили рождественские каникулы и Гвен вернулась домой из университета, она объявила матери, что потеряла девственность с Тоби. Гвен сияла, хотя изо всех сил сдерживала свое счастье, не желая выглядеть бесцеремонной.

Шэрон побледнела и чуть не упала в обморок.

«Но мы собираемся пожениться, всего через шесть месяцев, мама, — сказала Гвен. — Теперь это вернее, чем когда-либо. Мы знаем, что нравимся друг другу».

Шэрон сказала Мэтью. Мэтью помрачнел, не зная, что сказать Гвен, и потому промолчал.

Более серьезным событием было то, что Гвен рассказала сестрам, которые расспрашивали ее о перемене настроения у родителей, пока Гвен не рассказала им. В конце концов, подумала Гвен, одной сестре восемнадцать, а другой шестнадцать — обе достаточно взрослые, чтобы выйти замуж, если захотят. Две младшие сестры Гвен были очарованы, но Гвен отказалась отвечать на их распросы. Для Пенни и Сибилл это придавало еще большую загадочность опыту Гвен.

Они решили сделать то же самое, потому что, видит бог, их мальчики осаждали их с той же просьбой. Страшные удары обрушились на Мэтью и Шэрон в то Рождество. Пенни, а затем и малышка Сибилл, возвращались домой в два часа ночи вместо двенадцати, как было строго заведено, два уикенда подряд. Пенни не хотела отвечать на вопросы родителей, но Сибилл честно призналась матери, что сказала «Да», как она выразилась, восемнадцатилетнему Фрэнку.

«Вы обе, — сказала Шэрон своим дочерям Пенни и Сибилл, — больше не приведете ни Питера, ни Фрэнка в этот дом! Вы слышите меня?»

И тут Шэрон рухнула на пол. Это было вечером в тот день, когда Сибилл сообщила ей свою новость. Вызвали врача. Шэрон пришлось дать успокоительное. Мэтью, который в присутствии доктора чуть в гневе не ударил Сибилл, был уговорен семейным врачом, чтобы он ему тоже сделал укол успокоительного. Но, в отличие от Шэрон, Мэтью был в сознании.

«Вы, девочки, не выйдете из дома, пока не получите моего разрешения!» — воскликнул Мэтью, прежде чем, пошатываясь, поднялся по лестнице в свою спальню, которая была отдельно от спальни его жены.

«Они все, все отдали единственную вещь, которую они могли предложить мужу», — сказала Шэрон Мэтью, и позвала своих глупых дочерей в свою спальню, чтобы сказать им то же самое.

Дочери опустили головы и казались пристыженными, но в душе это было не так, и, выйдя из спальни матери, средняя сестра Пенни сказала старшей сестре в присутствии юной Сибилл: «Разве весь мир не на нашей стороне?»

Все три дочери были счастливы от переживаний первой любви.

«Да», — убежденно произнесла Гвен.

Тем временем Шэрон, все еще лежавшая в постели, что-то шептала Мэтью, который навестил ее. «Все наши усилия напрасны. Грандиозное турне по Европе… — Два года назад они взяли своих дочерей во Флоренцию, Париж, в Венецию. — Частные уроки французского, игры на фортепиано… Примеры цивилизации…»

Доктору пришлось снова прийти с успокоительным, хотя он и посоветовал Шэрон немного походить.

И тут обрушился настоящий удар. Сибилл набралась смелости и спросила отца, может ли ее друг Фрэнк переехать к ним в дом. Родители Фрэнка были согласны, если Мэтью будет согласен. Мэтью не мог поверить своим ушам. А тем временем Фрэнк будет продолжать посещать школу в городе, сказала Сибилл.

«Что, черт возьми, подумают соседи? — возмутился ее отец. — Тебе это никогда не приходило в голову?»

«У Эстеллы ее бойфренд живет дома!» — ответила Сибилл, прежде чем покинуть кабинет отца. Она имела в виду Томпсонов, живущих дальше по улице. Но разве можно ждать чего-то путного, когда у тебя тут одни зануды? Они кого угодно заставят сбежать из дому. Ее отец, наверно, никогда в жизни не слышал о противозачаточных.

«Мне хочется окатить их водой из ведра», — сказала Шэрон со своей кровати, подразумевая бойфрендов ее дочерей. Она вспомнила времена, когда обливала водой из ведра котов, преследовавших их сиамскую кошку, но это ее не защитило, и ее незаконнорожденный сын даже сейчас был членом их семьи.

Мэтью всеми силами старался удержать всех вместе. «Есть кое-что хорошее, — сказал он. — Ни одна из наших дочерей не беременна. И свадьба Гвен состоится». Он вспомнил о семье Эстеллы Томпсон, живущей по соседству, и о том, что в доме живет ее друг. Мэтью не мог сказать об этом жене, это могло ее убить. Это обстоятельство сделало серьезную брешь в его собственной защите. Но не лучше ли немного уступить, чем быть полностью побежденным?

«Это не одно и то же, — ответила Шэрон, мрачно отворачиваясь. — Гвен больше не будет чистой».

Понимая, что переезд Фрэнка в дом глубоко ранил бы ее родителей, Сибилл переехала к Фрэнку. Это потрясло Мэтью, у него задрожали руки, и он несколько дней не выходил на работу. Ему было стыдно даже показаться на улице. О чем только думали соседи?

На самом деле соседи больше не были шокированы подобными вещами, и некоторые считали, что это способствует стабильности среди молодежи.