Коротко про неприязненных женщин

Патриция Хайсмит

Коротко про неприязненных женщин

Рука

The Hand

Молодой человек попросил у отца руки его дочери и получил ее — левую, в посылочном ящике.

Отец: «Ты просил ее руку, ты ее получил. Хоть и сдается мне, что тебя интересовало кой-чего другое и это другое ты взял без спросу.»

Молодой человек: «Что вы имеете в виду?»

Отец: «А вот как по твоему, — что я имею в виду? Ты не можешь отрицать, что я порядочнее тебя, потому что ты кое-что стибрил в моем доме, а я, стоило тебе попросить руки моей дочери, тут же ее отдал.»

На самом-то деле молодой человек ничего такого уж бесчестного не сделал. Просто папаша оказался подозрительным типом с разнузданным воображением. Он воспользовался возможностью законным образом взвалить на молодого человека содержание своей дочери и тем пустить его по миру. Ведь молодой человек не мог отрицать, что получил ее руку, — даже при том, что он в припадке отчаяния успел ее схоронить, поцеловав напоследок. К тому времени она пролежала у него уже две недели.

Молодой человек хотел повидаться с дочерью — и даже сделал такую попытку, но не смог к ней пробиться сквозь осаждавшие ее толпы торговцев. Дочь все подписывала чеки правой рукой. Она отнюдь не умерла от потери крови и вообще оказалась чрезвычайно предприимчивой особой.

Молодой человек надумал объявить через газеты, что она ему больше не жена. Однако для этого следовало доказать, что она ею когда-то была. Они же ведь не «сочетались браком» — ни на бумаге, ни в церкви. Хотя никаких сомнений в том, что руку ее он получил, не было, потому что, когда ему доставили посылку, он расписался на квитанции.

«Да причем тут ее рука? — кричал в суде молодой человек; он впал в отчаянье, потому что лишился последнего пенни. — Ее рука вообще зарыта у меня саду!»

«А, так ты еще и преступник в придачу? Не просто человек, ведущий распутный образ жизни, но к тому же и психопат? Ты случаем не оттяпал своей жене руку?»

«Нет, не оттяпал, она и женой-то мне не была!»

«Руку ее он получил, а женой она ему не была! — глумливо сообщил служитель закона. — Ну, что нам с ним делать? Разумных доводов он не понимает, он, может быть, ненормальный.»

«А надо упечь его в сумасшедший дом. Правда, у него нет ни гроша, так что психушку придется выбрать казенную.»

И молодой человек попал в сумасшедший дом, а девица, чью руку он получил, раз в месяц приходила полюбоваться на него сквозь проволочную сетку, как оно и положено преданной жене. И как большинству жен, сказать ей было нечего. Тем не менее, она улыбалась, и не без приятности. В сумасшедшем доме он кое-что зарабатывал, а денежки получала она. Культю она прятала в муфте.

Поскольку молодой человек питал к ней теперь такое отвращение, что не желал даже смотреть на нее, его перевели в отделение построже и там, лишенный книг и общения, он и взаправду спятил.

Когда он сошел с ума, все происшедшее с ним, — как он просил руки своей возлюбленной, и как он ее получил, — все это как-то смешалось у него в голове. Он понял, какую ужасную ошибку и даже преступление совершил, каким это было варварством — просить, чтобы ему отдали руку девушки.

Он обратился к своему санитару и объяснил, что теперь понимает, какую он совершил ошибку.

«Какую такую ошибку? Руку просил? Я тоже просил перед тем, как жениться.»

Тут молодой человек осознал, что ему не вылечиться, раз он не в состоянии ни с кем столковаться. Много дней он отказывался от пищи и в конце концов лег на кровать, повернулся лицом к стене и умер.

Уна, веселая пещерная женщина[1]

Oona, the Jolly Cave Woman

Она была малость волосата, не досчитывалась одного переднего зуба, но сексуальная ее притягательность ощущалась с расстояния в двести ярдов, словно запах, каковой эту привлекательность, скорее всего, и образовывал. И была она вся округлая — округлый живот, округлые плечи, округлые бедра, и всегда улыбающаяся, всегда веселая. Вот потому-то мужчины ее и любили. Она вечно что-нибудь варила в стоявшем на огне котле. Она была простодушна и никогда не сердилась. Ее столько били дубиной по голове, что выбили всякое разумение. И не потому, что овладеть ею можно было только огрев как следует дубиной, а просто таков был обычай, а Уна даже и увернуться не пробовала.

Уна вечно была беременна, при том, что тяготы созревания ее миновали, — собственный отец овладел ею, когда ей было пять лет, а следом за ним ее братья. Первого ребенка она родила в семилетнем возрасте. И даже на сносях ей не давали покоя: мужчины нетерпеливо пережидали с полчасика, или сколько там времени отнимали роды, и тут же снова наваливались на нее.

Как ни странно, но она-то и поддерживала в своем племени более-менее постоянный уровень рождаемости, а если что и норовило сократить численность племени, так это пренебрежение мужчин к своим женам, вызванное тем, что мужчины думали только об Уне — ну и еще их обыкновение время от времени убивать друг друга подравшись из-за нее.

Саму Уну убила одна ревнивая женщина, муж которой не притрагивался к ней многие месяцы. Этот мужчина был первым из людей, кому удалось влюбиться. Его звали Випо. Друзья насмехались над ним, потому что в те времена, когда Уна бывала недостижима, он не брал других женщин, и даже на свою жену не смотрел. В драках с соперниками Випо лишился глаза. Он был такой — некрупный. И всегда приносил Уне лучшую добычу, какую ему удавалось убить. После долгих и тяжких трудов он сделал из кремня украшение, так что он же стал и первым художником в племени. Остальные-то вырезали из кремня только наконечники для стрел да ножи. Украшение он отдал Уне, чтобы она носила его на шее на кожаном гайтане.

Когда жена Випо из ревности зарезала Уну, Випо из негодования и гнева зарезал жену. После этого он запел громкую трагическую песнь. Он все пел и пел, словно безумный, и слезы катились по его волосатым щекам. Племя подумывало, не убить ли и его, поскольку он ненормальный и вообще отличается от всех, и люди его боятся. Випо рисовал очертания Уны на мокром песке, потом на плоских скалах ближней горы, эти изображения было видно из далека. Он вырезал из дерева статую Уны, потом другую — из камня. Время от времени он с ними сожительствовал. Из грубых слогов своего языка он составил фразу, вызывавшую Уну всякий раз, как он эту фразу произносил. Он был не единственным, заучившим и произносившим эту фразу, не единственным, кто знал Уну.

Випо зарезала ревнивая женщина, мужчина которой не притрагивался к ней месяцами. Этот ее мужчина купил одну из статуй, сделанных Випо, купил за большую цену — дал огромную шкуру, сшитую из нескольких бизоньих боков. Випо сделал из нее прекрасный непромокаемый дом и у него еще на одежду осталось. Он сочинил несколько новых фраз про Уну. Из мужчин одни очень любили его, другие ненавидели, а женщины — те ненавидели все до единой, потому что он смотрел на них, как на пустое место. Многие из мужчин опечалились, когда Випо не стало.

Но в общем смерть Випо принесла людям облегчение. Он был странный, некоторые даже плохо спали из-за него по ночам.

Кокетка

The Coquette

Жила одна кокетливая особа, у которой был надоедливый поклонник, от которого она никак не могла избавиться. Ее признания, обещания он воспринимал как серьезные и не собирался сдаваться. Он даже верил в ее намеки. Ее это раздражало, так так служило препятствием для новых необязательных знакомств, с их подарками, лестью, цветами, приглашениями поужинать и так далее.

В конце концов своего поклонника Бертрана Ивонн грубо отторгла и в буквальном смысле слова ничего ему не дала — это было даже меньше того, что доставалось от нее другим ее друзьям мужчинам. И все же Бертран не прекращал своих ухаживаний, потому что считал ее поведение нормальным и женственным, связанным с излишней скромностью. Она даже прочитала ему что-то вроде лекции и впервые в жизни сказала правду. Непривычный к правде, ожидая ложь от хорошенькой женщины, он воспринял ее слова как откровение и продолжил свои посещения как кавалер.

Ивонн пыталась отравить его мышьяком у себя дома, добавляя яд в чашки с горячим шоколадом, но он пришел в себя и счел это еще более убедительным и очаровательным доказательством ее страха потерять с ним невинность, хотя она уже потеряла ее в возрасте десяти лет, когда сказала матери, что ее изнасиловали. Вот так Ивонн отправила в тюрьму тридцатилетнего мужчину. Она уже две недели пыталась его соблазнить, рассказывая, что ей пятнадцать лет и она без ума от него. Ей доставляло удовольствие разрушить его карьеру, сделать его жену несчастной и опозоренной, а их восьмилетнюю дочь оставить обескураженной.

Другие мужчины давали Бертрану наставления. «Мы все через это прошли, — говорили они, — может быть, даже спали с ней один или два раза. У тебя даже этого не было. И нет в ней ничего путного!» Но Бертран думал, что в глазах Ивонн он совсем другой, и думал, что понимает, ее упорство это не обычные принятые условности, он считал, что это проявление ее добродетели.

Ивонн удается подговорить ее нового поклонника убить Бертрана. Такую готовность она получила, дав ему обещание выйти за него замуж, если тот избавит ее от Бертрана. Бертрану она сказала то же самое про своего нового мужчину. Этот новый воздыхатель вызвал Бертрана на дуэль, первым выстрелом дал промах, а затем заговорил со своей предполагаемой жертвой. (Оружие Бертрана вообще отказывалось стрелять.) Они обнаружили, что каждому из них было обещано замужество. И между прочим, оба мужчины дарили ей дорогие подарки и помогали деньгами в последние месяцы, когда у нее были небольшие затруднения.

Они были возмущены, но им никак не удавалось ухватить идею, как бы им заставить Ивонн безутешно страдать. Поэтому они решили прикончить ее. Новый поклонник заявился к ней и сказал, что тупого и упрямого Бертрана он убил. Следом в дверь постучал Бертран. Они оба притворились, что дерутся. В действительности, они затолкали Ивонн между собой и забили ее разнообразными ударами в голову. По их словам, она попыталась вмешаться и была по-случайности задета.

Поскольку городской судья сам страдал из-за кокетства Ивонн и был для горожан объектом насмешек, он втайне был доволен ее смертью и без лишних слов отпустил обоих. И еще он был достаточно мудр, чтобы понимать, что эти двое мужчин не могли бы убить ее, если бы не были влюблены в нее — это состояние и было причиной, которая отозвалась на его решении и которой он сочувствовал с того момента, как ему исполнилось шестьдесят.

Только горничная Ивонн, которой всегда хорошо платили и были щедрыми на чаевые, присутствовала на ее похоронах. Даже в собственной семье Ивонн ненавидели.

Писательница

The Female Novelis

Ее распирают воспоминания. Все дело в сексе. Сейчас она замужем в третий раз, успела родить троих детей, правда, не от нынешнего мужа. У нее есть что-то вроде боевого клича: «Послушайте, что я пережила! Это важнее моей теперешней жизни. Дайте мне рассказать о том, какой законченной свиньей был мой последний муж (или любовник)».

Прошлое ее смахивает на непереваренную, да может быть и неперевариваемую пищу, камнем лежащую у нее на желудке. Так и хочется, чтобы ее вырвало и дело с концом.

Она исписывает кучу страниц, повествуя о том, сколько раз она или ее соперница запрыгивала с ее мужем в постель. И о том, как она, бессонная, добродетельно отказывающая себе в естественном утешении, тяпнуть по маленькой, меряет шагами пол, пока ее муж проводит ночь с другой женщиной, совершая чудовищное и так далее, и насколько ей безразлично, что думают о ней друзья и соседи. Поскольку друзья и соседи либо вообще не умели думать, либо не интересовались ее переживаниями, что они себе думали и впрямь было неважно. Можно, пожалуй, сказать, что тут бы автору и проявить изобретательность, создать на пустом месте различные мысли и даже общественное мнение, но наша писательница выдумками себя не утруждает. Она предпочитает голую правду.

После того как три подруги просматривают и одобряют написанное, произнося «совсем как в жизни», после того как писательница в четвертый раз изменяет имена всех персонажей, мужчин и женщин, что пагубно сказывается на внешнем виде рукописи, и после того, наконец, как один ее друг (предполагаемый любовник), прочитавши первую страницу, возвращает ей роман с уверениями, что прочитал до конца и ему очень понравилось — рукопись отсылается к издателю. Следует быстрый, вежливый отказ.

Она принимает необходимые меры: осаждает знакомых писателей, добывая ценой завтраков и обедов, на которых рекой льется вино, невнятные, уклончивые рекомендации.

Тем не менее — отказ за отказом.

— Но я же знаю, то, о чем я рассказала, очень важно! — говорит она мужу.

— Как и жизнь той мыши важна для нее, если это не он, — отвечает муж. Он человек терпеливый, но от всего происходящего нервы у него уже на пределе.

— Какой еще мыши?

— Почти каждое утро я, стоя под душем, беседую с мышью. Насколько я понимаю, у нее (если это не он) очень плохо с едой. Их там двое. Кто-то из них вылезает из норки — у них нора в углу ванной — и я приношу ему что-нибудь из холодильника.

— Ты отвлекся. Какое отношение имеет это к моей рукописи?

— Да такое, что мышь заботит вещь более важная: пропитание. А изменял ли тебе твой прежний муж и страдала ли ты по этому случаю, ее решительно не волнует, пусть даже все происходило в таких красивых местах, как Капри или Рапалло. Что наводит меня на некую мысль.

— На какую? — с некоторым беспокойством спрашивает она.

Впервые за несколько месяцев муж улыбается. Ему, наконец, выпало несколько мгновений покоя. По дому больше не разносится треск пишущей машинки. И жена действительно глядит на него, ожидая того, что он ей скажет.

— Это уж ты сама догадайся. Ты же у нас человек с воображением. К обеду меня не жди.

Вслед за чем он покидает квартиру, прихватив с собой записную книжку и оптимистически добавив к ней пару пижам и зубную щетку.

Она подходит к пишущей машинке и смотрит на нее, думая о том, что возможно этот вечер положил начало новому роману и может быть ей стоит махнуть рукой на тот, с которым она так долго маялась, и приняться за этот новый? Прямо нынешней ночью? Или даже сейчас? А с кем он будет спать?

Танцор

The Dancer

Они чудесно танцевали вместе, парящие по танцполу назад и вперед в эротических ритмах танго, а иногда вальса. Они, Клодетт и Родольф, стали любовниками когда им было двадцать и двадцать два, соответственно. Они хотели пожениться, но их наниматель считал, что когда они не женаты, это больше возбуждает посетителей. Так они остались сами по себе.

Ночной клуб, где они работали, назывался «Рандеву» и был известен среди некоторых пресыщенных мужчин средних лет как верное лекарство от импотенции. Просто приходите посмотреть, как танцуют Клодетт и Родольф, говорили все. Журналисты, пытаясь придать остроты своим новостным зарисовкам, описывали их танец как садомазохизм, так как Родольф часто представлял, что он напрочь душит Клодетт. Он вцеплялся ей в горло и шел вперед, изгибая ее, или отступал — это было не существенно — удерживая ее горло в своих руках, иногда сотрясая ее шею так, что ее волосы вздрагивали в дикой пляске. У публики спирало дыхание, она смотрела зачарованно вздыхая. Барабанная дробь трио-оркестра звучала все громче и все более настоятельно.

Клодетт перестала спать с Родольфом, потому что считала, что недостающая близость разожжет его аппетит. Клодетт было легко возбудить Родольфа, когда она сперва танцевала с ним, а затем бросала его взволнованным, удаляясь под аплодисменты, иногда под смех зрителей. Они и не подозревали, что Родольф был действительно брошен.

Клодетт была переменчива, без каких-либо планов, но вот она завела знакомство с толстым мужчиной по имени Шарль, добродушным, щедрым, богатым. Она с ним даже делила любовное ложе. Шарль громко аплодировал, когда Клодетт и Родольф сходились в танце, Родольф обнимал руками изящную белую шею Клодетт, а она откидывалась назад. Шарль мог позволить себе свой смех. Попозже он собирался лечь с ней в постель.

Поскольку их выручка были у них общей, Родольф предложил Клодетт прекратить общение с Шарлем, иначе он не будет выступать с ней. Или, по крайней мере, не будет выступать, обхватывая руками ее горло, как будто намерен задушить ее в избытке страсти, за этим публика и шла сюда. Родольф говорил искренне, и Клодетт пообещала больше не спать с Шарлем. Она сдержала свое обещание, Шарль остался в стороне, в «Рандеву» его видели нечасто, и он был грустным и печальным, и в итоге перестал приходить совсем. Но постепенно Родольф осознал, что Клодетт принимает еще двоих или троих мужчин. Она начала с ними встречаться, и дела пошли еще лучше, чем с богатеньким Шарлем, который в конце концов был всего лишь один человек, с одной компанией друзей, которых он мог привести в «Рандеву».

Родольф попросил Клодетт бросить всех троих. Она обещала. Но либо они сами, либо их посыльные с записками и цветами по-прежнему околачивались в грим-уборной каждый вечер.

Родольф, который уже пять месяцев не спал с Клодетт, но каждый вечер прижимался к ней всем телом на глазах у двухсот человек, — Родольф однажды вечером исполнял великолепное танго. Он, как обычно, прижался к ней, и она отклонилась назад.

«Сильней! Сильней!» — кричала ему публика, в основном мужчины, когда руки Родольфа сжали ее горло.

Танцуя, Клодетт всегда делала вид, что страдает, от любви к Родольфу и от страсти в его руках. На этот раз она не встала, когда он отпустил ее. И он не помог ей, как обычно. Он задушил ее, это было так сильно, что она не могла закричать. Родольф сошел с маленькой сцены и оставил Клодетт, чтобы ее подобрали другие люди.

Та, что не может ходить и плавает, как топор

The Invalid, or, The Bed-Ridden

Она пострадала во время падения, лет десять назад, когда со своим приятелем поехала в Шамони[2], покататься на горных лыжах. В результате травмы что-то повредилось у нее в спине. Врачи ничего не нашли, никто не обнаружил, что у нее что-то не так со спиной, но все равно, по ее словам, было больно. На самом деле, она не была уверена, что сможет сделать его своим мужем, если только не притворится, что серьезно пострадала, именно когда они были с ним вдвоем. Филип, однако, был без ума от нее, и ей не стоило так волноваться. Тем не менее, накрепко вцепиться в Филипа, плюс обеспечить себе беззаботную жизнь — не говоря уж о том, чтобы лежать развалившись на постели, на спине или же, если ей будет угодно, как-то иначе, поудобнее, в течение всей оставшейся жизни, — было неплохой выгодой. Выгода была очень большая. Сколько других женщин могли бы заиметь мужчину на всю жизнь, ничего ему не давая, даже не мучаясь с приготовлением для него обеда, и быть обеспеченной самым лучшим образом?

Иногда она вставала, в основном за пределами спальной. Иногда она поднималась, когда было солнечно, но не всегда. Когда солнца не было или приближался дождь, Кристин чувствовала себя ужасно и оставалась в постели. Поэтому спускаться вниз в магазин приходилось ее мужу Филипу, а после возвращаться и заниматься приготовлением ужина. Все, о чем Кристин говорила, было «как я себя чувствую». Посетители и друзья выслушивали длинный рассказ об инъекциях, таблетках, болях в спине, которые не давали ей спать в прошлую среду вечером, и о возможности дождя завтра, потому что она так себя чувствовала.

Но она всегда чувствовала себя довольно хорошо, когда наступал август, потому что в августе они с Филипом отправлялись в Канны. В самом начале августа ситуация, тем не менее, могла быть и хуже, это подвигло Филипа вызвать машину медицинской помощи до Орли, а затем подготовить специальное размещение в самолете до Ниццы. В Каннах она обнаружила, что может самостоятельно каждое утро в 11 часов выходить на пляж, купаться в течение нескольких минут с помощью надувных рукавов и хорошо, с аппетитом пообедать. Но в конце августа, по возвращении в Париж, она пережила обострение от всех этих волнительных минут, жирной еды и общего физического напряжения, и ей снова пришлось лечь в постель, спрятав под одеялом и свой загар. Иногда она выставляла перед посетителями загорелые ноги, вздыхала, воспоминая о Каннах, а потом снова укрывалась простынями и одеялом. Сентябрь действительно предвещал наступление суровой зимы. Филип теперь не мог спать с ней — хотя, ради бога, он чувствовал, что заслужил лучшее обращение, так как работал до умопомрачения, чтобы оплачивать бесчисленные счета ее врачей, рентгенологов и аптек. Ему придется пережить еще одну одинокую зиму, и даже не в одной комнате с ней, а в соседней.

«Подумать только, я довел ее до всего этого, — сказал Филип одному из своих друзей, — взяв ее с собой в Шамони».

«Но почему она всегда чувствует себя хорошо в августе? Ты думаешь, она не в состоянии двигаться? — спросил его друг. — Подумай еще раз, старина».

Филип действительно задумался, ведь остальные друзья говорили ему то же самое. Ему потребовалось несколько лет, чтобы все осмыслить, ежегодные каникулы в Каннах (из-за чего он терял сбережения целых одиннадцати месяцев) и долгие зимы, когда он спал, в основном, в «свободной спальне», а не с женщиной, которую любил и желал.

Итак, они были снова в Каннах, в одиннадцатый раз, и это снова был август. Филип собрал все свое мужество. Он выплыл вслед за Кристин, держа в пальцах булавку. Он воткнул ее в надувные белые нарукавники и сделал по одному проколу в каждом. Они с Кристин были недалеко, воды было только чуть-чуть с головой. Филип был не в лучшей форме. Он не только терял волосы, что не имело никакого значения в плавании, но и обзавелся животом, который, по его мнению, мог бы и не появиться, если бы он мог заниматься любовью с Кристин все последние десять лет. Но Филип попытался, ему удалось окунуть Кристин в воду и в то же время ему сложно было удержаться на плаву. Его сбивчивые движения, наконец замеченные несколькими людьми, казались движениями человека, который пытается спасти кого-то тонущего. И это, конечно, было то, что он сказал полиции и всем остальным. Кристин, несмотря на достаточный слой плавучего жира, утонула, как кусок свинца.

Смерть Кристин не принесла Филипу абсолютно никаких затрат, если не считать расходов на ее похороны. Вскоре у него пропало брюшко, и он, к своему большому удивлению, неожиданно оказался зажиточным, вместо того, чтобы тратить все до последнего пенни. Друзья поздравляли его, но вежливо и отвлеченно.

Они не могли сказать буквально: «Слава богу, ты избавился от этой суки», но они сказали, что дальше у него все образуется. Примерно через полгода он познакомился с довольно милой девушкой, которая любила готовить, была полна энергии, также ей нравилось ложиться с ним в постель. Волосы на голове Филипа даже начали отрастать.

Художественная натура

The Artist

Когда Джейн выходила замуж, никто бы и не подумал, будто в ней кроется нечто необычайное. Она была пухленькая, приятненькая, практичная: умела мигом сделать человеку искусственное дыхание, привести в чувство упавшего в обморок и остановить носовое кровотечение. Она работала ассистенткой дантиста и подобно всем им, никогда не теряла головы, столкнувшись с внезапным кризисом или приступом боли. При всем при том, она благоговела перед искусством. Перед каким именно? Да перед любым! Начала она — это был первый год замужества — с живописи. Живопись занимала у нее все субботнее время, во всяком случае, настолько большую его часть, чтобы не позволять ей таскаться по магазинам, так что покупками занимался ее муж, Боб. Он же платил за рамы для мутных, писанных масляными красками, которые почему-то все время сливались, портретов знакомых — знакомые позировали по выходным, что также отнимало время. В конце концов, Джейн нашла мужество признаться себе, что цвета у нее так и будут сливаться, с этим ничего не поделаешь, и решила вместо живописи заняться танцем.

Нельзя сказать, чтобы танцы, для которых потребовалось черное балетное трико, благотворно повлияли на ее крепенькую фигуру — скорее, на аппетит. Еще понадобились особые туфельки. Она изучала искусство балета. Ей удалось отыскать заведение, называвшееся Школой Искусств. В этом пятиэтажном строении учили играть на фортепиано, скрипке и иных инструментах, сочинять музыку, сочинять романы и стихотворения, ваять, танцевать и писать картины.

— Понимаешь, Боб, — широко улыбаясь, говорила Джейн, — жизнь может и должна быть более прекрасной. И каждому хочется внести свой посильный вклад в красоту и поэзию мира.

Тем временем, Боб выносил мусор и следил за тем, чтобы в доме не кончалась картошка. Джейн достигла кое-каких успехов, но потом дело застопорилось, так что она бросила балет и переключилась на пение.

— Я-то, если правду сказать, думаю, что жизнь и так прекрасна, — говорил Боб. — Ну, как бы там ни было, я вполне счастлив.

Так он говорил в певческий период Джейн, когда им пришлось втиснуть в их и без того крохотную гостиную пианино.

По какой-то причине уроки пения Джейн брать перестала и занялась скульптурой, в том числе и деревянной. От этих занятий пол в гостиной покрылся комочками глины и щепками, которые пылесосу не всегда удавалось собрать. А у Джейн, проводившей целый день на работе, в кабинете дантиста, а потом еще простаивавшей до полуночи над деревом или глиной, сил совсем не оставалось.

Боб начинал ненавидеть Школу Искусств. Он уже побывал в ней несколько раз — заходил туда за Джейн часов около одиннадцати вечера. (Гулять в одиночестве по окрестностям Школы было довольно опасно.) Тамошние ученики представлялись Бобу кучкой одураченных, если даже и небесталанных людей, а преподаватели — кучкой посредственностей. Сама же Школа казалась ему бедламом направленных на ложные цели усилий. Сколько семей, сколько детей и мужей волнуются сейчас, потому что их женщины — в школе учились по преимуществу женщины — пребывают вне дома, забросив неотложные дела? Бобу казалось, что никакое вдохновение в Школе Искусств и не ночевало — его заменяло всего лишь желание подделаться под людей, действительно вдохновенных, таких как Шопен, Бетховен и Бах, чьи изуродованные творения он слушал, сидя на скамье в школьной прихожей и поджидая жену. Художников многие называли безумцами, однако здешние ученики на такого рода безумие неспособны. В определенном смысле слова они, конечно, безумны, но к сожалению не совсем в том. Прикидывая, на какие сроки Школа Искусств отнимала у него жену, Боб готов был вдребезги разнести все это здание.

Долго ждать ему не пришлось, хотя, впрочем, взорвал Школу все же не Боб. Некто — как установили впоследствии, один из преподавателей — подложил под нее бомбу с часовым механизмом, установленным на четыре часа пополудни. Случилось этот перед самым Новым годом, и несмотря на то, что день был наполовину праздничный, ученики Школы прилежно трудились на занятиях. Полиция и несколько газет были оповещены о бомбе заранее. Беда однако в том, что ее не смогли найти, да почти никто в ее существование и не верил. Соседство Школа имела сомнительное и уже успела притерпеться к страхам и угрозам. Однако бомба все же рванула, причем глубоко в подвале, оказавшись весьма и весьма немаленькой.

Боб находился неподалеку, потому что пришел встретить кончавшую в пять Джейн. Он слышал разговоры о бомбе, но не знал, верить в них или нет. Тем не менее предосторожности ради — или вследствие предчувствия — он не пошел внутрь, а ждал на другой стороне улицы.

Пианино вылетело сквозь крышу, держась чуть в стороне от ученицы, так и сидевшей на табурете, продолжая месить пальцами пустоту. Танцовщице, наконец, удалось совершить несколько полных оборотов, не касаясь ногами земли — и потому что до земли было около четверти мили, и потому что летела она ногами вверх. Ученик-живописец пробил собой стену — нацелив кисть как бы для последнего мастерского мазка, он летел параллельно земле, приближаясь к подлинному забвению. Один из преподавателей, при всякой возможности искавший убежища в туалетах Школы Искусств, летел в обнимку с водопроводной трубой.

За ним показалась и Джейн, несущаяся по воздуху с молотком в одной руке, зубилом в другой и с написанным на лице восторгом. Оглушило ль ее, или она так сосредоточилась на работе, или даже умерла? Глядя на Джейн, Боб не взялся бы точно это сказать. Мелкие обломки осыпались на землю с нежным, все стихающим перестуком, поднимая серую пыль. На несколько секунд все стихло, и Боб простоял их, замерев. Затем он повернулся и пошел к дому. Он знал, что на смену этой подымутся новые Школы Искусств. Странно, но эта мысль мелькнула у него в голове еще до того, как он осознал, что жена покинула его навсегда.

Обеспеченная домохозяйка

The Middle-Class Housewife

Памела Торп считала «Женское равноправие» одним из тех глупых протестных движений, о которых любят писать журналисты, чтобы заполнить свои колонки. «Женское равноправие» утверждало, что хочет «независимости» для женщин, в то время как Памела считала, что женщины в любом случае имеют преимущество над мужчинами. Так из-за чего весь сыр-бор?

Причина, по которой этот вопрос вообще возник, заключалась в том, что дочь Памелы Барбара в июне вернулась домой после окончания университета и сказала своей матери, что по-соседству состоится собрание «Женского равноправия». Барбара организовала его вместе со своей подругой по колледжу Фрэн, с семьей которой Памела была знакома. Конечно, Памела ходила на собрания — в местную церковь — главным образом, чтобы развлечься и послушать, что скажет молодое поколение.

Разноцветные шары и бумажные ленты свисали со стропил и подоконников окон в витражах. Памела была удивлена, увидев юную Конни Хейнс, мать двоих маленьких детей, которая проповедовала, как новообращенная.

«Работающим женщинам нужны бесплатные общественные детские сады!» — крикнула Конни, и ее последние слова были почти заглушены аплодисментами. «И алименты — узаконенное пьянство разведенных мужей — должны исчезнуть!»

Овации! Женщины вскочили на ноги, кричали и хлопали в ладоши.

Общественные детские сады! Памела представила себе потоки работающих женщин (они только воображают, что хотят работать), покидающих свои дома в 8 утра, пристраивающих где-нибудь своих чад, домой приносящих чеки на зарплату в конце недели, в дом, где на плите даже нет приготовленного ужина. Многие женщины теперь тянули руки, чтобы им дали слово, поэтому Памела тоже подняла руку. Ей так много хотелось сказать.

«Мужчины не против нас!» — крикнула одна женщина со своего места. — «Это женщины сдерживают нас, эгоистичные, трусливые женщины, которые думают, что они что-то потеряют, требуя равной оплаты за равный труд!..»

«Мой муж, — заговорила Конни, потому что она снова неожиданно взяла слово и заговорила еще громче, — собирается сдавать выпускные экзамены, чтобы стать врачом, и мы беспокоимся, потому что едва сводим концы с концами. Я должна оставаться дома и присматривать за двумя детьми. Если бы мы наняли няню, я бы лишилась моего заработка, если б я работала! Вот почему я выступаю за бесплатные общественные ясли! Я не слишком ленива, чтобы взяться за работу!»

Снова поощрительные вопли и рукоплескания.

Теперь поднялась Памела. «Общественные детские сады! — сказала она, и ее должны были услышать, потому что ее голос заглушал все остальные. — Вы люди ещё молодые, — а мне сорок два года, — и вы, кажется, не понимаете, что место женщины — дома, чтобы создавать уют, и что вы будете выращивать поколение преступников, если вырастет поколение детей, воспитанных в общественных детсадах».

Общий шум заставил Памелу на мгновение замолчать.