Установление

— Вы не можете предлагать такой…

— Не нужно выглядеть столь встревоженным, доктор Пиренн. Здесь хватит на всех нас. Если дело пойдет и вы станете сотрудничать с нами, мы, вероятно, сможем устроить так, что вы ничего не потеряете. Вам будут дарованы титулы и пожалованы поместья. Вы понимаете меня, я думаю.

— Благодарю покорно! — усмехнулся Пиренн.

И тут Хардин вполне невинно спросил:

— Не может ли Анакреон обеспечить нас необходимым количеством плутония для нашей атомной электростанции? У нас остался запас лишь на несколько лет.

Пиренн ахнул, и наступила мертвая тишина, длившаяся несколько минут. Когда же высокородный Родрик заговорил, голос его заметно изменился по сравнению с тоном предыдущей беседы.

— Вы располагаете атомной энергией?

— Естественно. А что в этом необычного? По-моему, атомной энергии уже пятьдесят тысяч лет. Почему бы нам ее не иметь? Только вот плутоний достается все труднее.

— Да… да… — посланник встал и не к месту добавил: — Хорошо, господа, мы проясним этот вопрос завтра. Простите меня.

Пиренн поглядел ему вслед и бросил сквозь зубы:

— Этот невыносимый, тупоголовый осел! Этот…

— Отнюдь, — вмешался Хардин. — Он лишь порождение своей среды. Он не понимает почти ничего, кроме: "У меня есть пушка, а у тебя ее нет".

Пиренн раздраженно напустился на него:

— Ради чего вы начали говорить о военных базах и дани? Вы что, сошли с ума?

— Нет. Я просто подкинул ему наживку и дал выговориться. Вы же заметили, что он умудрился выдать истинные намерения Анакреона — поделить Терминус на земельные владения. Конечно, я не собираюсь способствовать чему-либо подобному.

— Вы не собираетесь! Вы! А кто вы? А могу ли я узнать, чего это вы вдруг начали трепаться о нашей атомной станции? Именно это и сделает нас военной целью.

— Да, — ухмыльнулся Хардин. — Военной целью, от которой лучше держаться подальше. Разве не ясно, зачем я завел этот разговор? Он подтвердил имевшиеся у меня очень серьезные подозрения.

— И в чем же они заключались?

— В том, что Анакреон больше не обладает атомной энергетикой. Если б это было не так, наш друг, без сомнения, сообразил бы, что использование плутония в энергетике стало достоянием древних летописей. Отсюда следует, что и вся остальная Периферия больше не имеет атомной энергетики. И уж точно ее не имеет Смирно, иначе Анакреон не выиграл бы у них большинства сражений в последней войне. Интересно, не правда ли?

— Ба! — Пиренн ушел, охваченный демонической веселостью, а Хардин тихо рассмеялся.

Он отбросил свою сигару и взглянул на простирающуюся Галактику.

— Так что же, они вновь вернулись к нефти и углю? — пробормотал он, оставив прочие мысли при себе.

3.

Отрицая свою власть над "Ведомостями", Хардин был прав разве что технически. Он являлся главным вдохновителем движения за превращение Терминуса в автономный муниципалитет, был избран первым мэром города, так что неудивительно, что он косвенным образом контролировал шестьдесят процентов капитала "Ведомостей" — при том, что ему лично из этого капитала не принадлежало ни гроша.

Пути для такого контроля имелись.

Таким образом, когда Хардин начал предлагать Пиренну, чтобы его допустили на собрания Коллегии Попечителей, "Ведомости" не случайно начали сходную кампанию. Произошел первый в истории Установления массовый митинг с требованием представить город в "национальном" правительстве.

И, в конце концов, Пиренн вынужден был капитулировать — очень неохотно.

Хардин, усевшись за торец стола, лениво размышлял о причинах, делавших ученых-физиков столь плохими администраторами. Возможно, привычка к непреложным фактам и полное неумение приспосабливаться к желаниям народа.

Во всяком случае по левую сторону от него находились Томаз Сатт и Джорд Фара; по правую — Лундин Крэст и Йэйт Фулхэм; сам же Пиренн выполнял функцию председателя. Всех их Хардин, конечно, знал, но по данному случаю они, казалось, напустили на себя дополнительную помпезность.

Продремав начальные формальности, Хардин очнулся, когда Пиренн, предварительно отхлебнув воды из стоявшего перед ним стакана, сказал:

— Я с большим удовольствием информирую Коллегию о следующем. Со времени нашего последнего заседания я получил известие о прибытии через две недели на Терминус лорда Дорвина, Канцлера Империи. Можно считать, что как только Император узнает о сложившейся ситуации, наши отношения с Анакреоном будут улажены к полному нашему удовлетворению.

Он улыбнулся и через весь стол обратился к Хардину:

— Информация об этом передана "Ведомостям"!

Хардин усмехнулся про себя. Было ясно, что желание Пиренна с важным видом выложить ему эти известия и было одной из причин его допуска в святилище. Он невозмутимо произнес:

— Не считая расплывчатых утверждений, чего вы ожидаете от лорда Дорвина?

Ответил Томаз Сатт. Когда он принимал особо величественный вид, то имел плохую привычку говорить о собеседнике в третьем лице.

— Вполне очевидно, — заметил он, — что мэр Хардин — профессиональный циник. Вряд ли он не осознает, что Император никак не допустит попрания своих личных прав.

— Ну и что же он предпримет в таком случае?

Последовала беспокойная возня. Пиренн сказал:

— Вы нарушаете порядок заседания, — и, подумав, добавил, — и, кроме того, позволяете себе утверждения, граничащие с изменой.

— Это и есть ваш ответ?

— Да! Если вам нечего еще сказать…

— Не делайте немедленных выводов. Я хотел задать вопрос. Помимо этого дипломатического жеста — который то ли имеет какой-то иной смысл, то ли нет — делается ли что-либо конкретное для отпора анакреонской угрозе?

Йэйт Фулхэм провел ладонью вдоль своих огненно-рыжих усов.

— Вы видите здесь опасность, так, что ли?

— А вы?

— Едва ли, — в извинительном тоне. — Император…

— Великий космос! — Хардин начал беспокоиться. — Да что же это? Все только и твердят: "Император", "Империя", точно это волшебные слова. Император в тысячах парсеков отсюда, и я сомневаюсь, что он нас вспоминает. А если и так, что он может сделать? То, что осталось в этих краях от имперского флота, находится в руках четырех королевств, и Анакреон отхватил свою долю. Послушайте, мы должны драться пушками, а не словами. Теперь глядите. Мы выгадали два месяца, в основном благодаря тому, что навели Анакреон на мысль о нашем обладании атомным оружием. Но все мы знаем, что это — маленькая невинная ложь. Мы располагаем атомной энергией, но лишь для коммерческих целей, и к тому же ее все равно недостает. Они скоро выяснят это, и если вы думаете, что им понравится, как мы их провели, то ошибаетесь.

— Мой дорогой господин Хар…

— Подождите; я еще не кончил, — Хардин начал закипать, но ему это состояние нравилось. — Очень здорово втягивать в это дело канцлеров, но было бы куда лучше втянуть несколько больших осадных орудий, подходящих для атомных зарядов. Мы потеряли два месяца, господа, и новых двух у нас может и не быть. Что вы предполагаете делать?

Лундин Крэст, сердито морща длинный нос, заявил:

— Если вы предлагаете милитаризацию Установления, я об этом не желаю слышать. Это нас сразу столкнет в политику. Мы, господин мэр, научное установление — и ничего больше.

Сатт добавил:

— Он к тому же не сознает, что вооружение отвлечет людей — ценных людей! — от Энциклопедии. Это недопустимо при любых обстоятельствах.

— Очень справедливо, — согласился Пиренн. — В первую очередь и всегда — Энциклопедия.

Хардин мысленно застонал. Коллегия, видимо, страдала острой энциклопедической горячкой. Он сказал ледяным тоном:

— Доходило ли когда-либо до сознания Коллегии, что Терминус может иметь другие интересы, помимо Энциклопедии?

Пиренн ответил:

— Я не представляю, Хардин, как Установление может иметь какие бы то ни было интересы помимо Энциклопедии.

— Я сказал не "Установление", а "Терминус". Я боюсь, что вы не понимаете ситуации. Нас на Терминусе добрый миллион, и не более ста пятидесяти тысяч человек из них занимаются Энциклопедией непосредственно. Для всех остальных это просто дом. Мы здесь родились. Мы здесь живем. По сравнению с нашими фермами, нашими домами, нашими фабриками Энциклопедия для нас мало что значит. Мы хотим их защитить.

Его заглушили.

— Сперва Энциклопедия, — стоял на своем Крэст. — Мы должны завершить нашу миссию.

— К чертям миссию, — воскликнул Хардин. — Пятьдесят лет назад она, возможно, чего-то стоила. Но теперь пришло новое поколение.

— Это несущественно, — возразил Пиренн. — Мы — ученые.

И Хардин бросился в открывшуюся брешь.

— Да ну! Это лишь красивая галлюцинация. Ваша кучка людей — превосходный пример того, что происходило за тысячи лет с целой Галактикой. Что это за наука — завязнуть здесь на века, классифицируя труды ученых последнего тысячелетия? Вы хоть когда-либо думали о том, чтобы работать дальше, расширить познания и дополнить их? Нет! Вы счастливы в этом болоте. И вся Галактика счастлива и пребывает в таком же виде Космос знает как долго. Вот почему восстает Периферия; вот почему рвутся связи; вот почему дурацкие войны становятся вечными; вот почему целые системы теряют атомную технологию и возвращаются к варварским методам химической энергетики. Если вас интересует мое мнение, — воскликнул он, — Галактическая Империя умирает!

Он остановился и упал в свое кресло, переводя дух и не обращая внимания на то, как сразу двое-трое попытались возразить ему. Первым заговорил Крэст:

— Не знаю, чего вы пытаетесь добиться своими истерическими утверждениями, господин мэр. Во всяком случае, вы не вносите в дискуссию ничего конструктивного. Я предлагаю, господин председатель, чтобы высказывания оратора были признаны нарушающими повестку дня, и дискуссия возобновилась с того места, где была прервана.

Тут, наконец, зашевелился и Джорд Фара. Вплоть до этого момента он не вмешивался в обсуждение, но теперь его зычный голос, такой же весомый, как и его трехсотфунтовое тело, басом ворвался в разговор.

— Не забыли ли мы кое о чем, господа?

— О чем именно? — сварливо поинтересовался Пиренн.

— Через месяц мы отмечаем наше пятидесятилетие.

Фара обладал умением даже самые очевидные тривиальности облекать в величественную форму.

— Ну и что?

— Во время этой годовщины, — спокойно продолжал Фара, — откроется Свод Хари Селдона. Думали ли вы когда-нибудь о том, что там находится?

— Я не знаю. Обычные штучки. Быть может, пачка поздравительных речей. Я не думаю, что Своду следует придавать какое-либо значение, хотя "Ведомости", — и он бросил пристальный взгляд на Хардина, осклабившегося в ответ, — пытаются по этому поводу поднять шумиху. Я положил этому конец.

— Ясно, — сказал Фара, — но может быть, вы ошибаетесь? Разве не поражает вас, — он остановился и приложил палец к своему круглому маленькому носу, — что Свод открывается в очень подходящее время?

— Очень неподходящее время, вы хотите сказать, — пробормотал Фулхэм. — У нас и так много поводов для беспокойства.

— Важнее, чем послание от Хари Селдона? Я так не думаю.

Фара принимал все более и более величественный, по-жречески монументальный вид, и Хардин задумчиво следил за ним. К чему он клонит?

— В действительности, — заявил Фара радостно, — вы все, видимо, забыли, что Селдон был величайшим психологом своего времени, и что он был основателем нашего Установления. Ясно, что он использовал свою науку для прогнозирования развития истории в непосредственном будущем. Если он поступил именно так, — что представляется вероятным, — то, я повторяю, он наверняка нашел бы способ предупредить нас об опасности и, возможно, указать решение. Вы знаете, что Энциклопедия была очень дорога ему.

Среди присутствующих воцарилась атмосфера растерянного сомнения. Пиренн откашлялся.

— Ну… я не знаю. Психология — великая наука, но среди нас, я полагаю, нет психологов. По-моему, мы вступаем на зыбкую почву.

Фара обратился к Хардину:

— Разве вы не изучали психологию у Алурина?

Хардин, как бы извиняясь, ответил:

— Да, но я не смог закончить курса. Я устал от теории. Я хотел быть инженером-психологом, но из-за отсутствия возможностей избрал нечто похожее — занялся политикой. Практически это одно и то же.

— Хорошо, но что же вы думаете о Своде?

И Хардин осторожно ответил:

— Я не знаю.

До конца заседания он больше не вымолвил ни слова, хотя присутствующие вновь вернулись к теме визита имперского канцлера.

В сущности он их даже не слушал. Его мысли вступили на новый путь, и ситуация начала проясняться — впрочем, пока медленно. Первая пара осколков, казалось, соединилась углами.

И ключом была психология. Он не сомневался в этом.

Он отчаянно старался припомнить теорию психологии, которую изучал когда-то.

Великий психолог, такой как Селдон, мог распутывать человеческие эмоции и реакции достаточно уверенно, чтобы во всей полноте предсказывать историческую поступь будущего.

И что это должно было означать?

4.

Лорд Дорвин нюхал табак. Кроме того, он обладал длинными волосами, завивавшимися сложным и, несомненно, отнюдь не природным образом; к волосам добавлялась пара пышных светлых бакенбард, которые он временами любовно поглаживал. И, наконец, он изъяснялся сверхутвердительно и не выговаривал звука "р".

В тот момент у Хардина не было времени раздумывать о дальнейших причинах, по которым он немедленно воспылал отвращением к благородному канцлеру. Может, здесь сыграли свою роль чрезмерно элегантные жесты, которыми он сопровождал свои высказывания и заученная снисходительность, сопутствовавшая даже явным банальностям. Как бы то ни было, отыскать канцлера не удавалось. Он исчез вместе с Пиренном полчаса назад — просто пропал из виду, чтоб его разорвало.

Хардин был совершенно уверен, что его отсутствие во время предварительного разговора очень обрадует Пиренна. Но Пиренна видели в этом крыле и на этом этаже. Надо было лишь сунуться по очереди во все двери. На полпути Хардин ступил в затененную комнату и воскликнул "Ах!". Силуэт сложной прически лорда Дорвина безошибочно выделялся на освещенном экране.