Направление — Прага

— Вы свободны.

Увидев, с каким страхом глядят они на дуло автомата, Юрда закинул его за плечо и еще настойчивее повторил, показывая на дорогу, ведущую вниз:

— Мы вас отпускаем, катитесь отсюда!

Они неуверенно шагнули вперед и снова остановились. В их глазах Юрда безошибочно читал: «Знаем мы этот номер: застрелены при попытке к бегству!» Он покачал головой, сложил руки на груди. Буркнул: «Катитесь ко всем чертям», повернулся к ним спиной и скрылся в ельнике. В просветы между ветвями он видел, как те двое нерешительно, чуть ли не пятясь, спускаются вниз по крутой тропке, не отводя глаз от того места, где он скрылся, и все еще ожидая рокового выстрела. По мере того как расстояние между Юрдой и ними увеличивалось, они ускоряли шаг, потом осмелели и сломя голову помчались. Менее ловкий старший лейтенант споткнулся о торчавший корень, кувыркнулся, но тут же вскочил на ноги и бросился догонять стройного блондина. Невольная улыбка Юрды вскоре перешла в презрительную усмешку. «С этими покончено», — облегченно подумал он и вернулся к Яну с майором.

Майор Ганс Вайнер, лицо которого до сих пор выражало лишь какое-то безучастное пренебрежение к происходящему, встретил Штефана вопросом:

— А что будет со мной? Меня вы не отпускаете?

Штефан поглядел ему в глаза. Где-то на самом их дне за кажущимся равнодушием и наигранным безразличием он увидел обыкновенный человеческий страх. «Да ты, дружочек, из того же теста, что и прочие, — подумал он с состраданием и со странной горечью, — да, из того же теста, что и все мы. Неотступно нас преследует страх. Иногда садится нам на шею и душит человека, иногда мы словно и не знаем о нем, вернее, не хотим знать, не подпускаем его к себе; но достаточно самой малости, чуток невезения, и он опять тут как тут, ледяными когтями сжимает сердце. Иногда преследует, а когда колесо повернется, подставляет ложку. Его породила война, ею он жив, и, пока не придет конец войне, пока не прозвучит последний выстрел, страх, ее верный сообщник, будет с нами». Юрда опустил глаза, почувствовав, что им овладевает какое-то фальшивое сострадание. «Ну нет, — жестко сказал он себе, — в конце концов твой страх, майорчик, вполне уместен, кем бы ты ни пришел сюда, убежденным фашистом или просто случайным попутчиком, ты пришел сюда с ними, хотя здесь тебе делать нечего».

— Приятель, у тебя немножко не тот случай, — насмешливо сказал Юрда. — Твоя беда, что у тебя такой высокий чин.

Он уселся на кочку и достал из кармана помятую сигарету.

— Хочешь, дам половинку? — великодушно предложил он майору, а когда тот сказал, что не курит, Штефан закурил и с наслаждением затянулся.

— Наше путешествие только начинается, — задумчиво произнес он после нескольких затяжек, обращаясь не столько к майору, сколько к Яну.

Юрда молча курил, не вынимая сигарету изо рта, перекатывая ее из одного уголка губ в другой. Семнадцатилетним подростком он подсмотрел эту манеру в одном французском фильме и не пожалел ни времени, ни сил, чтобы в совершенстве овладеть ею; эта игра доставляла ему не меньше радости, чем само курение. Опираясь локтями о землю, он вытянул ноги перед собой, чтобы дать им передышку, и рассматривал в профиль майора, которого перед выходом из лагеря одели в гражданское тряпье; вместо офицерской фуражки на нем был выцветший берет. Боясь потерять его документы, Юрда зашил их в подкладку своей куртки. «Что-то ты, братец, привял, — подумал Штефан, — но, может, для тебя и лучше, что мы ведем тебя, куда приказано. Если ты не сукин сын и твоя совесть чиста, как ты утверждаешь, то после войны тебя отпустят домой, и ты будешь говорить, как тебе повезло, ты выжил; а ведь кто знает, что ждет твоих товарищей, которые сейчас радуются свободе. Это еще большой вопрос — кому из вас троих, и даже из нас пяти, больше повезло. Всем нам приходится рисковать жизнью, и никто не знает, чем все это кончится. Пожалуй, это справедливо. Справедливо? — задумался он. — Глупости. Пожалуй, единственная справедливость в тугое это время — выиграть войну, всыпать нацистам, чтобы у них раз и навсегда прошла охота портить людям жизнь. Но это еще не означает, что человек обязан вести себя как скотина. — Окурок начал обжигать ему пальцы. — Расфилософствовался, а сигарета тем временем горит впустую. И добро бы какая-нибудь дрянь, а то ведь самая лучшая, «Мемфис». Он жадно сделал последнюю затяжку и с сожалением расстался с бычком, обжегшим губу. «Это не сигареты, а нектар, запомни, безмозглый мальчишка», — говаривал когда-то пан Турза, бакалейщик, посылая его в табачную лавку за пачкой «Мемфиса»; кроме этого изречения, Штефан получал за труды длинную пеструю карамельку. «Когда вырастешь, ничего другого не кури», — наставлял его пан Турза. А когда Штефан дома спросил отца, почему он курит плохонькую «Зорьку», тот сухо ответил: «Потому что они стоят крону за десять штук, ты, умник. Или, может, думаешь, «Мемфис» плохо смотрелся бы у меня в зубах?» Пришлось Штефану согласиться, что с «Мемфисом» папа выглядел бы не хуже, чем сам пан Турза. А когда сам начал зарабатывать себе на жизнь и отчислять из своего бюджета деньги на курево, понял, что дело тут не во вкусе, не в аромате — его нос и язык распознавали их не менее верно, чем органы обоняния и вкуса пана Турзы, — а в чем-то более существенном, определяющем, как и чем человек удовлетворяет свои потребности. «Нектар, — тихо повторил он про себя, задумчиво глядя на догорающий окурок. — В самом деле, аромат совершенно обалденный». Со вздохом он потрогал кармашек гимнастерки. В помятой пачке остались еще три сигареты «Мемфис» — последние из подаренных аптекарем в Леготе в придачу к лекарствам.

— Слушай, Ян, — громко обрадовался он. — А ты знаешь, что жизнь у нас не такая уж и плохая?

— В каком смысле?

— Еды у нас на десять дней. И сигарет тоже.

Ян невольно улыбнулся этому множественному числу.

— Так сколько их у нас, сигарет?

— Угадай.

— Двадцать?

— Двадцать! — Юрда приподнялся на локтях. — Чудак, да ты знаешь, когда у меня в последний раз была целая пачка? — Он порылся в памяти. — Это было так давно, что я уже и не вспомню.

— Ну, говори: сколько? — Ян заинтересовался.

— Три.

— Хотел бы я знать, как это их тебе хватит на десять дней.

— Во-первых, теперь уже не десять, а только девять, — поправил его Юрда. — Сегодняшнюю я уже выкурил. Если каждый день буду выкуривать по одной трети сигареты, мне хватит как раз на девять дней, ясно?

— Мне-то да, и вообще мне это до лампочки. Главное, чтобы тебе было ясно. Хотя чего тут понимать. Или ты их высмолишь все подряд, или как-нибудь разделишь. Если хочешь, я их возьму себе и буду выдавать тебе дневную норму.

— Не надо, я умею держать себя в узде, если понадобится. — Штефан посмотрел на часы. — Как ты насчет легкого обеда?

— Обед, обед. — Стоило Яну подумать об этом, как он почувствовал, что проголодался. — Так ты предлагаешь на сегодня остаться здесь?

— Нет, наоборот. Перекусим и пойдем. Похоже, здесь безопасно, и мы можем рискнуть идти днем, до наступления темноты. А с завтрашнего дня придется в основном использовать утренние и вечерние сумерки. Днем нужно быть все время начеку… не рисковать, а ночью здесь тоже не больно-то разойдешься.

— Значит, вот как у тебя все продумано. — До сих пор Ян не задумывался над тем, как они будут передвигаться, настолько он доверял Штефану и подсознательно подчинялся ему.

— Именно так, — произнес Юрда свою излюбленную присказку. Из рюкзака майора он достал хлеб, копченое сало и отрезал каждому по куску. Укладывая еду в полотняный мешочек, он вдруг остановился.

— Что случилось? — Ян заметил, как руки Штефана вдруг замерли.

— Что? — задумчиво повторил Юрда. — А то, что майорову жратву я буду держать у себя.

— Почему?

— Чтобы он не соблазнился на какую-нибудь глупость. Например, чтобы не вздумал сбежать, запасшись едой на пару дней.

Ян недоверчиво посмотрел на него, но в душе не мог не оценить основательность и предусмотрительность Штефана, который ничего не оставлял на волю случая; в этом он убедился сразу после еды, когда Юрда достал из кармана ремешок и привязал правое запястье майора к своей левой руке.

— Ну, Штефан, ты голова, — уважительно сказал Ян. — А мне ты его не доверяешь?

— Почему же? Мы будем сменяться. Уверяю тебя, ничего приятного в этом нет. Правда, майорчик?

Ганс Вайнер ответил презрительной усмешкой.

— Вопрос только в том, кто из нас кого сторожит, — рассмеялся Юрда.

— Во всяком случае, со стороны можно подумать, что я конвоирую вас обоих, — сказал Ян, шедший в двух шагах сзади, и невольно усмехнулся.

Ему вспомнилась картинка не такой уж давней поры, когда он был с дядей-лесничим на обходе и они застали врасплох двух завзятых браконьеров, потрошивших серну. По указанию дяди, державшего их на мушке своей двустволки, Ян отобрал ружья, связал тех двоих за руки (левая рука одного к правой другого, точно так же, как теперь связаны Штефан с майором). Повели их на жандармский пост. Когда после часа ходьбы темным лесом они добрались к часовенке над деревней, дядя подтолкнул браконьеров прикладом в спины и сердито сказал: «А теперь проваливайте, и чтоб я вас больше не видел в лесу!» — «А наши пушки ты нам, Венца, не отдашь?» — осмелел один из них, Ганачек. «Не валяй дурака, — осерчал дядя, — не то я еще передумаю». А когда оба браконьера исчезли во тьме, а они возвращались к сторожке, дядя сказал как бы извиняясь: «Кабы не их малышня, я бы их как пить дать доставил в жандармерию. — И добавил: — А ты помалкивай, иначе мне несдобровать».

«Я молчал и до сих пор нем как могила, — подумал Ян, — я даже не решился спросить дядю, что он сделал с отнятыми у браконьеров ружьями, хотя меня это очень интересовало. Умение молчать — одно из моих преимуществ. Забавно, я никогда не испытывал потребности выдать хоть малость из того, что несло на себе малейшую печать тайны». Благодаря своей молчаливости Ян еще в школе пользовался безмерным доверием друзей, они знали, что он ни за что их не выдаст, и не раз рассказывали ему о своих проделках, только чтобы похвастаться, хотя Яну не хотелось их слушать, потому что в результате он становился как бы соучастником и укрывателем. «Ладно, в конце концов это были невинные забавы, над которыми сегодня посмеялись бы и пострадавшие тогда, — говорил себе Ян, перебирая события прошлого, — но есть тайны, которые человек хранит в глубине души всю свою жизнь и никому не может рассказать, иначе будет невыносимо стыдно перед самим собой и потеряешь последнюю каплю самоуважения». Ян не смог отгородиться от мучительного воспоминания далекого детства и вздрогнул — как всегда, когда оно приходило к нему.

«…прошу тебя, нет, нет, ради бога, нет, что ты делаешь… ох, беда будет, он же меня убьет, если узнает…»

Ян до сих пор не может понять, почему так неизгладимо запечатлелись в его памяти эти обрывки фраз, вздохи, шепот, слова, в которых животная страсть и желание сплавились со страхом и тревогой.

Он проснулся и с затаенным дыханием прислушивался к прерывистым стонам матери. В первый момент он хотел бежать ей на помощь, но тут же замер, чувствуя, как стекает по шее горячий пот. Он понял какой-то недетской интуицией. Вечером к ним зашел Богуш Мартан, отцов двоюродный брат, работавший где-то в Брно, привез бутылку сливовицы, налил себе и матери и выпил за здоровье отца, который, как рассказала ему мать, с весны устроился каменщиком в Вене и должен был вернуться лишь в конце сентября.

Мартана он с той поры ненавидел всей душой и старался избегать его, когда бы он у них ни появился. К матери Ян какое-то время относился с настороженной сдержанностью, хотел бы презирать, но не мог, слишком ее любил. Лишь не хотел ей простить, что она недооценила чуткость восьмилетнего ребенка. Если бы она поднялась с Мартаном в каморку на чердаке, ее прегрешение осталось бы без свидетеля. «Свидетель, который никогда не заговорит», — подумал он. Свидетель, который тем временем сам стал мужчиной.

И тут же в памяти возникло чистое, бледное лицо Стаси, сияющие бесхитростные глаза, полные доброты и нежности. Эти глаза, они с ним повсюду… Тоска накатила с такой силой, что он невольно, бездумно оперся рукой о ближайшее дерево. Змеино-гладкая кора бука холодила ладонь.

— Что с тобой?

Чуткое ухо Штефана уловило остановку Яна.

— Ничего. — Ян откачнулся от дерева. — Просто я вскинул рюкзак поудобнее.

Юрда окинул его испытующим взглядом. «Неужели выдохся?» — встревожился он. По сравнению с расстояниями, к которым они привыкли, это была легкая прогулка. Но Ян уже топал как ни в чем не бывало. Штефан повел левой рукой, приглашая майора вновь двинуться в путь.

«Разве можно это сравнивать с Магуркой?» — в который раз за последние недели сказал себе Штефан. И всякий раз это заклинание помогало ему справиться с любой проблемой. Магурка — это была школа. Суровая, чудесная, полезная. Те два года останутся лучшими в его жизни, вряд ли ему удастся прожить что-нибудь более прекрасное. «Так ты хочешь ко мне в носильщики?» — снова звучит в его памяти грубый, охрипший голос Гайдошика, снова он чувствует на себе колючий взгляд маленьких, хитрых глазок, беззастенчиво и со знанием дела меривших его с головы до ног. Штефан ожидал, что Гайдошик вот-вот начнет ощупывать его мускулы, как это делают на базаре перекупщики коней. «С виду ты парень крепкий, ничего не скажешь, — произнес он наконец-то спасительные слова, и его крупные белые зубы сверкнули в широкой улыбке. — Но тебе придется вкалывать, заранее предупреждаю. Даром я никого не кормлю».

И он вкалывал. Особенно трудно пришлось вначале. Когда Штефан впервые нес пятидесятикилограммовый рюкзак с продуктами, ему показалось, что путь из деревни наверх соответствует не просто перепаду высот в 1100 метров, а по меньшей мере высоте Памира или Гималаев. Расстояние, которое он позже играючи проходил за три с половиной — четыре часа, в тот день он чуть ли не ползком преодолевал от зари до зари. А последний, самый крутой участок под горной хижиной, так называемую лесенку, он брал с таким напряжением воли, что прокусил себе нижнюю губу. Если б на веранде не стоял Гайдошик, Штефан плюхнулся бы вместе с рюкзаком на пол из шпунтованных досок, но на глазах у того заставил себя сбросить чертов мешок на лавку, облегчив душу ругательством. Он ожидал, что хозяин хижины начнет ехидно подкалывать его, но Гайдошик лишь сочувственно посмотрел и сказал: «Для первого раза неплохо. Нацеди себе пива, а когда очухаешься — перекуси». Это сдержанное признание для Штефана Юрды было дороже всех слов похвалы, которые ему случилось услышать в своей предыдущей жизни. Через месяц-другой он поднимался с грузом в полцентнера таким шагом, словно за плечами у него была бухта альпинистской веревки. А когда он выходил в горы с веревкой, ему казалось, что он витает на крыльях.

Добросовестную работу Штефана Гайдошик иногда вознаграждал и по-другому. Когда был в настроении, то оставлял хижину на попечение своего отца, жившего с ним в этой горной обители, брал с собой Штефана и поднимал в связке на один из окрестных пиков. Вместе они прошли ряд трудных маршрутов, летних и зимних, были на их счету и два первопрохождения, два «диреттиссимо»[3], которые после них никому больше не удавались. Штефан был фанатик альпинизма, горы притягивали его как магнит; чтобы быть к ним как можно ближе, он без колебаний бросил свое хорошо оплачиваемое ремесло инструментальщика и стал носильщиком, а его библиотечка, перекочевавшая с ним на Магурку, состояла исключительно из книжек о горах и альпинизме. «Да ты, брат, знаешь о горах больше моего, хотя я живу в них с малолетства, — уважительно заявил Гайдошик (он был старше Штефана на пять лет), когда они познакомились поближе. — Ну, конечно, в основном теоретически». А поскольку Юрда с самого начала ему приглянулся, Гайдошик решил сделать из него настоящего альпиниста, потому что увидел у парня добрые задатки — и не ошибся. По собственному опыту Гайдошик знал, как важен каждый совет, а главное — пример старшего, которому ученик доверяет, о котором знает, что он в своем деле мастер. На вопрос Штефана, кто учил его лазать, Гайдошик скупо ответил: «Смотрел на других, разбирался, кто что умеет. — И ухмыльнулся: — Я, брат, по природе имею к этому талант, понимаешь?» Видимо, так оно и было, потому что уверенность его движений при лазанье невольно вызывала восхищение. «А я был понятливый ученик, — подумал Юрда, — и чтобы убедить самого себя, что и я не обделен талантом, я принимался за «сольные» восхождения, как только выдавалось свободное время. Маршруты я выбирал, соразмерные моему уменью, незачем было доказывать самому себе, какой я такой-разэтакий, замечательный… комплексами я никогда не страдал, зря рисковать здоровьем, а тем более жизнью не собирался. Меня давно уже манила северная стена Большой Иглы — солидный гранит, расслоенный на прочные блоки, посреди стены проходит крутой камин с многочисленными щелями, чисто техническое лазанье четвертой и пятой категории, ничего головоломного, после первовосхождения Фаркаша где-то в двадцатые годы его уже совершали бесчисленное множество раз парами и в одиночку, но от этого оно не становилось менее привлекательным. Я уже рассмотрел Иглу во всех подробностях, с задней веранды хижины она была отлично видна, а в бинокль каждая трещинка вырисовывалась как на ладони. Кроме того, я подробно расспросил обоих альпинистов из Братиславы, последними одолевших этот маршрут. Они подтвердили мне, что в маршруте имеется единственная серьезная проблема: примерно за две длины веревки до вершины скала образует нечто вроде воронки, которая в дождь быстро наполняется водой; вода падает вниз могучим потоком, а уйти траверсом в сторону здесь невозможно. Если пойдет дождь, остаются две возможности: закрепиться крючьями в верхней части нависающего камина, который, к счастью, не лежит на оси воронки, и переждать непогоду или спуститься по веревке — это вариант наиболее благоразумный.

В один прекрасный субботний полдень, как всегда с тщательно вычерченной схемой, я начал проход по маршруту Фаркаша. Отличный июньский день, на фоне темно-синего неба окрестные пики смотрелись как вышитые. Белая вершина Большой Иглы искрилась в солнечных лучах. Какое точное название, думал я, более удачного имени для этой вершины не подыскать. Посреди осыпей вонзался в небо ее острый наконечник. Я постучал по скале на счастье и поднял руку, чтобы схватиться за первый выступ. Прикосновение холодного камня пробудило во мне нетерпение. Через четыре-пять часов я буду наверху, оттуда можно спуститься на веревке или сойти к южной седловине, а затем прогуляться к хижине, времени у меня навалом. Кое-где мои предшественники оставили в стене крючья, и поэтому я продвигался вперед быстрее, чем предполагал. На полочке в нижней трети маршрута я был почти на час раньше намеченного времени. Я застраховался крючьями и стал наслаждаться видом на Магурку сверху. Мы, альпинисты, вознаграждаем себя дважды, — в который раз повторял я себе, — во-первых, той непередаваемой радостью, когда человек достигнет вершины, когда победит не скалу, не камень, а самого себя, и, во-вторых, видом сверху, который открывается только нам — и еще, может быть, летчикам.

Я съел немного меду, запил чаем и стал подниматься выше. Временами мне казалось, что я когда-то уже проходил маршрутом Фаркаша, до того тщательно я его проштудировал и даже словно прожил. Когда я был на полдороге, внезапно раздался гром. Я удивленно поднял голову. Надо мной было синее небо. Гром грянул еще раз, еще громче, в спину ударил порыв ветра. Удары грома раздавались все чаще, горы откликались многократным эхом. Я пытался понять, то ли это безобидная небольшая буря, то ли что-нибудь посерьезнее. Я думал о воронке над собой. Когда упали первые крупные капли, рассуждения пришлось отбросить. Я начал спускаться по веревке. Когда я спустился на две длины веревки, хлынул ливень. Я надеваю куртку и пытаюсь сдернуть мокрую веревку. Безуспешно. Где-то надо мной ее заело, не могу ее спустить, хоть убей. Стою и жду. Когда кончится ливень, вскарабкаюсь наверх и высвобожу веревку. Когда через два часа гроза миновала и дождь кончился, я замерз, как сосулька, о том, чтобы лезть наверх и освобождать веревку, нечего было думать. Из последних сил я застраховался крючьями, меня трясло от холода. И — почему бы мне сегодня не признаться в этом — и от страха. Мне было известно, что такое смерть от переохлаждения».

Всякий раз, когда Юрда вспоминал о своем плене на полочке северной стены Большой Иглы, он зябко поводил плечами. Словно в нем сидел где-то остаток сырого холода, который пронизывал его тогда до мозга костей. Счастье, что дождь лил только два часа, а не два дня, счастье, что со стены можно было докричаться до хижины, счастье, что Гайдошик был классный альпинист и всю спасательную операцию выполнил в одиночку. Когда он еще засветло спустил Штефана вниз и скорее донес, чем довел до хижины, то сказал только: «Тебе, брат, повезло, утром я бы уже спускал тебя завернутым в брезент».

Позже Штефан пытался как-то оправдать свою ошибку, объяснить, что маршрут был хорошо продуман, но, к его удивлению, Гайдошик не отчитывал его, не снимал стружку, не упрекал в просчете, в ошибке. «Ошибка? А ты никакой ошибки и не сделал, — сказал Гайдошик, — это восхождение было тебе под силу, ты вовремя и правильно отступил, а что веревку заело, так это с каждым может случиться… как бы ты ни знал горы, как бы ни рассчитывал во всех подробностях, всегда может случиться что-то, чего ты никак не мог предугадать. В горах как в жизни, тут уж ничего не попишешь».

Юрда невольно усмехнулся. После того разговора прошло совсем немного времени, и Гайдошик получил возможность испытать правдивость этой поговорки на самом себе. Неожиданно с ним случилось то, чего он никак не мог ожидать, никак не принимал во внимание, — и тем не менее это случилось. В конце сентября в хижине появилась группа туристов, заранее забронировавшая для себя недельное пребывание в горах. Когда оказалось, что компания состоит из двух молодых людей и шести девушек, Гайдошик обрадовался: «Отлично заканчивается сезон, повеселимся с девушками на славу». Штефан полностью разделял его точку зрения и на всякий случай приволок снизу большой запас разнообразных напитков, чтобы вечера не были испорчены из-за пустяка. Неделя удалась на славу во всех отношениях и ко всеобщему удовлетворению. Они водили девушек по горам (молодые люди охотно предоставили им эту обязанность, сами же проводили время за сливовицей и игрой в марьяж вместе с двумя другими любителями природы, бившими баклуши на приюте), вечерами пели и танцевали под граммофон. О прочих подробностях этого веселого времяпрепровождения Штефан и Гайдошик никогда не разговаривали, но тем не менее в конце недели, когда группа уважала, одна блондинка решила остаться еще на пару дней, а затем Гайдошик сообщил ошеломленному Штефану, что намерен покинуть хижину и в ближайшее время последует за светловолосой красавицей в Зволен, чтобы жениться на ней и там поселиться.

— А тебя я приглашаю на свадьбу в качестве свидетеля и предлагаю заняться хижиной вместо меня — не бойся, это все я устрою.

— Вот это сюрприз! Чтобы ты да женился? А сколько раз я от тебя слышал, что ты ради одного выстрела не станешь покупать весь тир? — Штефан решил ему напомнить его любимую поговорку. — Где же твои принципы?

— Они, брат, существуют для того, чтобы их заменяли еще лучшими принципами, — невозмутимо возразил Гайдошик.

— Даже у опытного альпиниста иногда заедает веревку, — поддел его Штефан.

— В горах как в жизни, ничего не попишешь, — охотно согласился Гайдошик.

«И ровно через шесть недель я уже был смотрителем горной хижины, — подумал Юрда. — Если б не это, вряд ли бы я теперь тащился по горам с этим паршивым майором». Он нарочно дернул рукой, чтобы убедиться, что это не сон. Ремешок врезался ему в запястье, майор Вайнер испуганно посмотрел на него.

— Не дрейфь, майор, это я просто проверяю, не потерялся ли ты у меня.

Сумерки опустились на лес раньше, чем ожидал Юрда. «Будем идти до полной темноты, — утверждал он себя в своем первоначальном решении. — Нужно попробовать в первый же день, чтобы проверить, насколько верны мои расчеты». Он старался идти как можно быстрее, но, несмотря на все старания, ему приходилось волей-неволей замедлять шаг, так как видимость ухудшалась с каждой минутой. К его разочарованию, оказывалось, что сумерки, во время которых можно идти хотя бы медленно и без особого риска, чертовски непродолжительны, особенно в лесу. А им нужно по возможности идти только лесом, потому что лес их союзник и друг.

— Береги глаза, — предупредил он Яна, и майору тоже показал, что нужно прикрывать лицо левой рукой. Ветки то и дело хлестали их по лицу.

Последние метры они уже не шли, а на ощупь пробирались от дерева к дереву почти в полной темноте, не видя друг друга, спотыкаясь друг о друга.

— Привал, — мрачно заявил Юрда, — дальше идти нет смысла.

— На мягкую постель мы здесь не можем рассчитывать, — заметил Ян, споткнувшись о камень. — Нужно подыскать хоть какую-нибудь ямку.

Он стал на четвереньки и начал ощупью исследовать место. Они были в молодом еловом лесу на довольно крутом склоне, усеянном гранитными валунами. Наконец он обнаружил между двумя плитами ложбинку, в которой могли бы более или менее удобно разместиться три человека. Хотел сходить за Штефаном, но побоялся, что потом не сумеет вернуться на найденное им место. Поэтому предпочел негромко свистнуть, а когда Юрда с майором добрались до него, он предложил Штефану:

— Проверь-ка сам это лежбище, как оно тебе?

— Трехспальный «люкс», — оценил находку Юрда.

— А поверх камней можно натянуть брезент.

— Дождя не будет. — Юрда поднял голову — ему показалось, что в лесу чуть посветлело. Сквозь просветы в кронах проглядывало серебристое небо: видимо, вышла луна.

Они уселись на рюкзаки, Юрда связал пленному ноги, выделил ему порцию еды, терпеливо подождал, пока доест, потом связал ему руки.

— Не слишком ли?.. — сказал Ян.

— Ну да, слишком. Он вскочил и побежал, а ты ищи его потом в этой тьме кромешной… Если б я не держал его на ремешке, он рванул бы от нас в любой момент. Автомат бы тогда пригодился только, чтобы за ухом почесать.

После ужина они выстелили ложбинку палаточным брезентом.

— Он будет без кляпа?

— Вот это уже было бы слишком, — Юрда достал свой охотничий нож и провел им под носом у майора. — Спать и не шуметь — ясно? Иначе капут.

— О да, капут. — Майор пожал плечами и уныло уставился во тьму. «За глупость приходится платить, — подумал он, — во всяком случае, я за нее расплачивался всю жизнь. А уж эта поездка была кардинальной глупостью, и, видимо, последней в моей жизни. Вряд ли у меня будет возможность совершать их и дальше». — Даю вам честное слово офицера, что не убегу, — сказал он вслух. — Вы можете развязать меня без всяких опасений; развяжите хотя бы руки.

— Ну нет, майорчик, тут уж ничего не поделаешь. Иногда честное слово бывает надежнее ремня, но в твоем случае я уж лучше положусь на ремень.

Майор Вайнер кивнул. «Ты прав, — думал он, — вообще-то у меня всегда было то, что принято называть чувством чести, и не помню, чтобы я когда-либо нарушил свое слово, но сейчас я, возможно, удрал бы, если бы представился случай. В конце концов, мои перспективы на будущее дают мне определенное моральное право на бегство. В таких случаях, как говорится, высока честь, да лучше бы слезть».

Все погрузились в свои мысли. Лес стоял тихий, как покинутый храм.

— Спишь? — подал голос Ян.

— Не спится. Закурить бы.

— Крепись, ты сегодняшнюю порцию уже выкурил, — насмешливо фыркнул Ян и, помолчав, спросил: — А мы прошли столько, сколько собирались?

— Думаю, да. Знаешь, я только сегодня понял, до чего день короткий.

— Мне он показался бесконечным.

— Нет, я вот думаю, дни стали страшно короткие, а что еще хуже — быстро темнеет. Придется выходить как можно раньше. Если проснешься раньше моего, разбуди меня. У меня такое чувство, будто мы готовимся подняться на трудную стену.

— Как это?

— Не знаю, у меня странное беспокойство, какая-то непонятная тревога.

Ян подумал, хороший это или плохой знак, но не стал говорить об этом. Он спросил:

— А перед какой стеной ты чувствовал что-нибудь подобное? Можешь вспомнить?

Штефан негромко засмеялся:

— Сколько их было, этих стен и этих беспокойств! Но если уж с чем-нибудь сравнивать, я бы назвал Галерею Черного пика.

— Галерея Черного пика?

— Да. Понимаешь, Ян, эта стена меня дразнила с той поры, как я понял, что кой-чему научился в альпинизме. Я глядел на нее как на неприступную женщину, которая дает тебе понять, что она слишком хороша для таких, как ты. А тебя это унижает, мучит, но в то же время заставляет доказывать ей, что она ошибается, что именно ты — тот, кого не следует отвергать.