Направление — Прага

— И ты ей это доказал?

Юрда протяжно вздохнул.

— Может, тебе это покажется странным, но я не решаюсь сказать ни «да», ни «нет». Сам посуди. Сначала я хотел пойти на нее с Гайдошиком, но тот уже проводил медовый месяц со своей белокурой феей, и я стал ждать, когда ко мне в хижину наведается стоящий парень. В таких делах напарнику нужно доверять как самому себе. — Юрда приподнялся на локтях, повернулся к Яну, спросил через голову майора: — Не спишь, тебе это интересно?

— Давай рассказывай, не дразни.

— В глубине души я думал про Жучка, это кличка, понимаешь, годом раньше мы с ним сделали пару восхождений, понимали друг друга с полуслова. И представь себе, однажды к вечеру стою на веранде, смотрю, как меняются цвета долины при закате солнца, и вдруг вижу: кто-то топает от деревни вверх — неужто Жучок? А он мне говорит: «Штефан, что-то меня вдруг сюда потянуло со страшной силой — вот я и пришел». Я ему говорю: «Дружище, ты пришел вовремя, я как раз о тебе думал». Погода была как на заказ, мы не стали откладывать, на следующее утро двинулись на место. Нависающая стена, смотрит на северо-запад, за несколько дней до того лил дождь, так что она была сырая, это уже минус. «Мы ее сделаем», — говорит Жучок. Я пустил его первым. Одно удовольствие было смотреть, как солидно он вбивает крючья, как страхует, как ощупывает каждый камень, прежде чем ухватиться, — никакой халтуры. Мы шли почти все время молча, понимали друг друга без разговора, отлично шли. Подробностями я тебя утомлять не буду. Осталось пройти примерно две длины веревки, он скрылся за выступом, и вдруг слышу: «Держи!» Я был хорошо застрахован на своей позиции и сразу приготовился. Видеть я его не видел, скрывал выступ, я слышал только, как крючья, которыми он страховался, прозвенели «дзинь, дзинь, дзинь» и все остались на веревке. Рывок был не снизу, а через верхний крюк, меня вздернуло к нему вверх, так я там и повис. Правда, я был к этому готов, веревка у меня не проскочила, и я его удержал. Потом слышу, как он кричит снизу: «Все, сливай воду, я ногу себе вывихнул». Потом крикнул, что он уже застраховался; значит, у меня руки освободились, я закрепил веревку крючьями и спустился к нему. Он вывихнул ногу в бедре и не мог двигаться. «Прощай, Галерея», — подумал я с сожалением. Что теперь делать? Спускаться по веревке вместе? Об этом нечего было и думать, он шевельнуться не мог, а оставить его в таком состоянии на стене и идти за помощью мне не хотелось, это страшно долго, он за это время мог концы отдать от боли, такое очень даже возможно. И тогда я решил: сам попробую.

— Что сам? — не удержался Ян.

— Вправить ему ногу.

— Что ты мелешь, это не такая простая штука, и делают ее под наркозом.

— Да-да, потом в больнице мне так и сказали. Ну ничего, я основательно застраховал его и себя, схватил его за ногу и стал тянуть, поворачивая ее против направления вывиха. Он ревел как бык, но с третьей попытки сустав вправился, я слышал, как там хрустнуло. Мы оба купались в поту, но ему сразу полегчало, он смог сесть, а когда очухался, сумел сам спуститься на веревке, благо руки у него были в порядке. Дело шло медленно, но мы справились. Я притащил его в хижину, а потом, в больнице, ему уже только зафиксировали ногу. Вот такой конец у истории, как я покорял чертову Галерею. То ли это поражение, то ли победа, сам не знаю.

— Я бы сказал, — помолчав, отозвался Ян, — что вопрос поставлен неверно… какое поражение, какая победа? История покорения Галереи переросла в совсем другую историю… вдруг оказалось более важным совсем другое.

— Ну что ж, возможно, — согласился Юрда.

— Больше ты не пытался на нее подняться?

— Потом было не до нее, вскоре на Магурку пришли Кепка с Гораном и их ребята… эту историю ты уже знаешь.

Штефан завернулся в одеяло.

Майор рядом с ним спал, он слышал его спокойное дыхание.

Штефан прижался к нему. «Друг ли, враг ли, но хотя бы погреться можно, — ухмыльнулся он, улегся поудобнее. — А неплохой получился бивак. По сравнению с теми, какие бывают зимой в горах, просто шикарный».

— Ян, — тихо сказал он в темноту, — когда все это кончится, возьму тебя на Магурку и мы с тобой пройдемся с веревкой по тамошним скалам. Что скажешь? — «Ничего он не скажет, — ответил он сам себе, — уснул наш Яничек. Странно, уснул раньше моего. Спи, брат, спи, это самое разумное, что сейчас можно предпринять. И мне бы не грех поспать».

Штефан закрыл глаза, но, хотя обычно он умел засыпать буквально по команде, теперь сон упорно не шел к нему. Он никак не мог избавиться от какого-то странного напряжения, которое не давало отключиться. Он лежал, глядел во тьму, думал — и тут вдруг рядом с ним шевельнулся немецкий майор, и Штефан понял, откуда это чувство, не то приятное, щекочущее нервы беспокойство, нетерпение, которое испытывает альпинист перед интересным и трудным восхождением, а совсем другое: сознание ответственности, сознание, что задача, за которую взялся, вовсе не такая уж простая и невинная, как он пытался внушить Яну.

Именно сегодняшний вечер и блуждание ощупью по стемневшему лесу показали, что в своих представлениях человеку бывает легче справиться с некоторыми проблемами, чем в действительности. А ведь это только начало. Майор просто пошевелился, бессознательно, как любой человек, норовящий поуютнее угнездиться во сне, а Юрда уже весь напрягся, готовый броситься на пленного, если бы тот попытался сбежать. И так будет все эти восемь-десять дней: все время начеку, в постоянной готовности к любому повороту событий. И нужно, пожалуй, чтобы так же настроился и Ян. Не дергаться, не пугаться каждого куста, но и не размагничиваться, а то как бы им не поплатиться за это.

Штефан вздрогнул, приподнявшись, схватился за автомат.

— Тихо, тихо, — успокаивал его Ян, — это я, не хотелось тебя будить.

Штефан протирал глаза.

— Господи, неужто уже утро?

А ведь казалось: только-только уснул. Он посмотрел на пленного. Широко открытыми глазами майор глядел вверх, на темные своды елей, сквозь которые просвечивало небо. Юрда оперся локтями о колени и стиснул ладонями голову. Она была как чугунная.

— Кофе, горячего кофе бы сейчас, — пробормотал он, и ему представилась уютная кухонька в хижине на Магурке, где на растопленной плите всегда кипела вода в кофейнике. Он услышал аромат этого божественного напитка, с которого привык начинать день.

— Oh, Kaffee, mein Gott[4], — понимающе вздохнул майор Вайнер.

Юрда помрачнел, оторвал голову от ладоней, зло покосился на него.

— Сидели б вы смирно дома и не лезли «нах Остен», тогда б мы оба сейчас попивали свой утренний кофеек.

— Что? Я не понял, — уставился на него майор.

— А, что с тобой говорить, — буркнул Юрда. — Как выспался, Ян?

— Каждый бы день так!

Через несколько минут они уже шагали по сумеречному, просыпающемуся лесу. Чтобы не терять драгоценного времени, завтракали на ходу. Первым шел Юрда, за ним Ян, к левой руке которого была привязана правая рука майора. Каждый сосредоточенно жевал сухую колбасу. «Почему я не запас в хижине побольше этой колбасы?» — упрекал себя Юрда. Правда, он тогда сказал мяснику: «Приготовьте к следующей неделе побольше колбас». Но между тем Магурку «оккупировал» отряд Кепки, и пошли другие заботы.

«В отличие от Гайдошика я старался, чтобы кладовка всегда была полна продуктов, главное, таких, которые не портятся: копченое сало, окорока, консервы. Когда мы покидали Магурку, я посоветовал ребятам взять с собой из хижины любое снаряжение и оружие, которое может им пригодиться на будущее. Потом привел Кепку в кладовую и спросил с невинным видом: «А с этим что делать? Возьмем что-нибудь с собой?» И краем глаза смотрел, как у него расширяются зрачки. «Как? — сказал он на выдохе, придя в себя от изумления. — Что-нибудь? Все берем. Даже если придется в зубах нести. Да ты знаешь, что это для нас значит?» Штефана согревало сознание того, что отряд до сих пор питается припасами, взятыми с Магурки. Кладовку очистили классически, даже четыре пятикилограммовые жестянки огурцов взяли с собой.

— Bitte, ein Moment[5], — услышал он за собой пленного.

— В чем дело?

— Там, — показывал майор Вайнер на родничок, вытекающий из-под скалы. — Нельзя ли мне умыться?

— А что, это мысль, — сказал Юрда, поколебавшись. — Мы тоже ополоснемся. Кто знает, когда еще представится случай. Видал, каков глаз у стервеца? — кивнул он Яну. — Вот ты заметил эту струйку? И я не заметил.

— Теперь бы еще побриться, — вздохнул пленный после умывания.

— Об этой роскоши, майорчик, пока и не мечтай.

Они напились, наполнили водой фляги.

— Сколько нам нужно сегодня пройти? — спросил Ян. — Туман поднимается, — озабоченно добавил он.

— Это нам на руку. Туман передо мной, туман за мной. Самая лучшая маскировка. Сколько нам пройти? Хорошо бы дойти до Трех копен, но тебе это название ничего не говорит. А если нам туман подсобит, можно дойти до сеновала в Долгой долине, переспали бы под крышей.

И действительно, туман был им на руку. Отдельные светлые клочья, рассеянные по лесу, постепенно сливались в однородную сырую массу, пока горы не растворились в белом молоке. Юрда то и дело останавливался, прислушивался. Хотя туман и обеспечивал идеальную защиту с точки зрения видимости, именно в тумане можно было столкнуться с кем-нибудь носом к носу.

Ян было думал, что эти частые остановки нужны, чтобы сориентироваться. Но вскоре он убедился, что Штефан может определять местонахождение почти вслепую. На этот раз они в основном держались дороги, туман вокруг ходил волнами, как в прачечной, в сыром воздухе любой звук был слышен издалека. «Слышишь, а тебя не услышат, видишь, а тебя не увидят», — вспоминал Штефан излюбленное правило Горана. У Горана можно было многому научиться, с виду бирюк, чудак, а по сути, парень, каких поискать. Штефана, который обожал горы и в какой-то мере видел в себе «дитя природы», Горан привлекал тем, что замечательно понимал и чувствовал природу, действовал в ладу с ней, и она всегда была ему помощницей, а не врагом — у Штефана был нюх на таких людей, и он умел оценить их по достоинству. «Ты ведь житель лесов и душой и телом, — сказал он как-то Горану. — Так и вижу тебя лесником, егерем, представляю, как ты живешь себе в лесной сторожке и в ус не дуешь». — «Лесником? — Горан блеснул белыми зубами в одной из редких своих улыбок. — Угадал». — «Так ты и есть лесник?» — удивился Штефан. «У меня сторожка в горах Большой Фатры, вернее, была сторожка, — помрачнел Горан, — гардисты[6] ее спалили. Потому я и здесь». — «Большую Фатру не знаю», — признался Штефан. «Если не знаешь, можешь узнать, — сказал Горан. — Когда построю сторожку, приезжай, я тебя приглашаю». — «Что значит: когда построю? — возразил Штефан. — Я тебе помогу ее построить. Холостой я человек, свободный, могу делать, что хочу». — «Идет, — протянул ему руку Горан, — с таким мастером на все руки, глядь, дело пойдет. Слушай, — спросил он тогда у Юрды, — сколько ты знаешь ремесел?» — «Одно, — улыбнулся польщенный Штефан. — Одно, зато королевское: я слесарь-инструментальщик. А уж оно тебя всему научит». — «Постой, постой, — не сдавался Горан, — и взрывному делу тоже?» — «А, этому я научился в каменоломне, я там одно время работал».

Штефана отвлек от мыслей неожиданный звук. Он остановился и придержал Яна с майором. Из тумана перед ними донесся хруст щебенки на дороге. Кто-то шел им навстречу. Штефан схватил майора за левую руку и вместе с Яном потащил его в сторону, в лес. Когда дорога исчезла в тумане, они остановились. «Нет смысла продираться сквозь чащу дальше и обращать на себя внимание, — думал Штефан, — с дороги могут стрелять на звук». Они прислушивались с автоматами на изготовку. В нескольких шагах от них по дороге шла группа людей. Было очевидно, что у них тоже были основания идти как можно тише, они не разговаривали, ступали легко, осторожно.

— По-моему, их было человек двадцать-тридцать, — сказал Ян, когда люди прошли.

— Похоже, что так.

— Ты думаешь, наши?

— Трудно сказать. Главное, что мы вовремя уклонились от встречи.

Они опять вернулись на дорогу.

— Ян, держи ушки на макушке, чтобы нас ничто не застало врасплох, — еще раз предупредил Юрда и благодарил небеса за то, что туман не рассеивается.

— Покажи мне, где мы находимся, — попросил Ян, когда они свернули с дороги в лес, чтобы передохнуть.

Юрда достал карту, разложил ее и ткнул пальцем. Майор, понявший, о чем идет речь, тоже наклонился над картой, но Юрда отодвинул ее.

— Тебе до этого нет дела. — Яну он сказал: — Вот здесь был лагерь, а мы вот здесь.

— Ну что ж, неплохо, — оценил Ян пройденное ими расстояние. — Но я тебе честно скажу: в этом тумане я бы с картой заблудился в два счета. А эти Три копны где?

— Остались позади, — улыбнулся Юрда и постучал пальцем по точке, которую отделяли от них три километра. — Скоро придем к сенному сараю.

Это «скоро» растянулось на добрых два часа, но еще засветло они свернули с дороги, идущей по гребню, и начали постепенно спускаться. Потом вышли из леса, и перед ними открылся вход в Долгую долину; впрочем, в этом тумане его распознал только Юрда. И то впервые за все время их путешествия Штефан заколебался. Он пытался восстановить в памяти точную картину поросшего травой склона, на верхнем краю которого стоял когда-то сенной сарай. Но стоит ли он еще? «Как же давно я здесь не был? — вспоминал он. — Семь? Нет, восемь лет». А почему бы и не стоять, такой рубленый сарай простоит десятки лет. Если только его не сожгли. Но в этих краях до сих пор было спокойно. «А тут еще этот туман, в бога его», — тихо выругался он про себя, тайком, чтобы его не поймал на слове тот, кто там, наверху, возможно, правит ходом вещей на этом свете, если только он существует, но над этим вопросом Штефан никогда не ломал себе голову. «Если бы сарай стоял на краю леса, я бы нашел его играючи, но он, как назло, торчит где-то посредине склона». Дело было не только в соблазнительной перспективе выспаться в сухом, теплом сене. Хотя Штефан не хотел себе в этом признаваться, он чувствовал, что его влечет сюда и сила воспоминаний. «Черт побери, с каких это пор я стал сентиментальничать», — бранил он себя за эту слабость и в то же время поддавался ей.

— Пошли, — позвал он Яна. Он решил идти по лугу зигзагами, от леса и снова к лесу. Рано или поздно наткнешься на сеновал.

— Видишь? — протянул руку Ян, когда после четвертого зигзага перед ними вынырнул из мглы черный контур какого-то строения.

— Вижу, — довольно кивнул Юрда. — На сегодня отбой.

«Но не сразу», — подумал он. В такое время неожиданности возможны в любой момент и в любом месте. Приют легко мог стать ловушкой. Он взял Яна за рукав, и они отступили в лес. Сарай снова погрузился в туман.

— Постойте здесь, я скоро вернусь.

Штефан не стал возвращаться по следам, оставленным ими в росистой от тумана траве, а пошел вдоль опушки леса вверх. Теперь он мог полностью положиться на свое умение ориентироваться, выработанное годами жизни в горах. Он обошел сруб по дуге и приблизился к нему с противоположной стороны, держа в руке гранату, готовый ко всему. Подумалось: «Нужно было дать Яну карту», — и он заколебался, не вернуться ли, но не сделал этого: взяла перевес уверенность, что, кроме них, здесь нет никого. Он лежал в траве и сосредоточенно прислушивался. Ниоткуда ни звука, полная, неподвижная тишина. Штефан знал, что у сарая есть воротца, обращенные к опушке леса, а над ними — окно со ставнем, через которое забрасывают внутрь сено. Остальные стены были глухие. Штефан подкрался к сараю, стоя на колене, пристально вглядывался в силуэт сруба, потом осторожно подошел вплотную и заглянул за угол. В пробой запертых ворот был вставлен потемневший суковатый колышек. И окно над ними заколочено снаружи. Штефан облегченно и радостно вздохнул. Прильнул ухом к стене и долго прислушивался. Не услышав даже малейшего шороха, вытащил колышек и открыл воротца стволом автомата. Сарай был пуст. Прошлогоднее сено скормили, а в этом году, похоже, и вовсе не косили. Штефан запер ворота на колышек и прямиком пошел к месту, где ждал его Ян с майором.

— Ян, — негромко окликнул он издали, чтобы не напугать его неожиданным появлением.

— Думаешь, тут безопасно? — спросил Ян, когда они вошли в сарай.

— На сегодняшнюю ночь определенно. Как было бы днем — не знаю.

Наступала темнота. Штефан был уверен, что ночью никто — ни местный, ни случайный попутчик — не рискнет приблизиться к сеновалу. Слишком опасное было время, слишком неясное для каждого, кто не был уверен в своей силе и превосходстве.

«Вот разве только, если сюда забредет молодежь снизу, из деревни, как мы когда-то с Душаном», — подумал Штефан, когда они сгребли на дощатом полу остатки сена и улеглись на них, завернувшись в одеяла. Но в такое паршивое время это мало вероятно, у молодых людей теперь иные заботы. А хоть бы и пришли, такой визит нам бы не был опасен.

«Сразу ли понял я тогда намерения Душана, или только догадывался, что у него на уме? — так размышлял Штефан, заложив руки под голову. — Ну да, — вживался он в тогдашние свои чувства, — я догадывался, чего он хочет, не так уж я был тогда наивен, но я-то не думал об этом и ни на что не рассчитывал. Быть готовым, но ни на что не рассчитывать как на что-то верное; ничему не радоваться заранее; наоборот, скорее предполагать, что ожидаемая радость или то, чего ты так страстно желал, не случится, не произойдет, в последнюю минуту превратится в прямую противоположность». Это отношение к жизни, не имевшее ничего общего с какой-нибудь суеверностью или пессимизмом, Штефан перенял у деда по матери, самобытного деревенского мыслителя, прошедшего огонь и воду (причем огонь в буквальном смысле: в первую мировую войну он лишился двух пальцев на правой руке, а где-то в бедре у него так и осталась пуля из итальянского карабина), и тем не менее несокрушимого оптимиста, который печали и разочарования внука лечил настоятельным советом: наслаждайся радостью, смакуй ее только тогда, когда она у тебя в руках! Нелегко было усвоить эту «философию наизнанку», как позже стал называть ее Штефан. Но она оправдывала себя и помогала. «Восход солнца, — улыбался Штефан в темноте, — красивая выдумка Душана, поэтическая. Восход солнца в самый долгий день года». Чтобы не проспать его, нужно было подняться на Крутой склон к четырем утра. Но для этого нужно выйти из деревни хотя бы в два часа ночи. А что, если развести там, наверху, костерок и вообще не ложиться спать; а если уж будет невмоготу, можно вздремнуть на сеновале, а оттуда до Крутого склона рукой подать! — развивал свою идею Душан-искуситель. Данка, правда, была не в восторге, ей приходилось тайком выбираться из дома, но Бетка ее уговорила.

На кострище около сарая, где косари обычно разогревали обед, они развели небольшой костер, обжаривали шпекачки, пели. Душан со Штефаном показывали себя перед девчатами, соревновались, кто прыгнет выше и дальше, потом вели разговоры до глубокой ночи, пока Бетка не поднялась: мол, устала, пойдет вздремнуть. Когда она и Душан скрылись в сарае, Штефан еще долго сидел с Данкой у догорающего костра, обняв ее за плечи, они молча глядели на пламенеющие угли. Когда она зябко поежилась от холода, он бережно и нежно повел ее к сеновалу. Она пошла с ним без колебаний. Услышав во тьме смешки Душана и Бетки, они ушли в дальний угол. Он обнял Данку, она прильнула к нему. Штефан стал целовать ее, но почувствовал, как она вдруг застыла, когда вторая парочка стала предаваться любви без всякого стеснения. В этом было что-то отталкивающее и в то же время возбуждающее. Штефан тоже замер на мгновение, ошарашенный, — это было уж слишком. Но потом желание взяло верх, и он начал гладить Данку. Она схватила его за руки, подняла их к своей голове, словно хотела закрыть ими уши, и умоляюще зашептала: «Только не так, прошу тебя». Он лежал рядом с ней неподвижно и пытался понять, нужно ли ему преодолевать ее сопротивление. Звуки, которые он слышал, вдруг стали ему омерзительны. В эту минуту ему хотелось одного: схватить Душана за шиворот и вышвырнуть отсюда. Если  э т о  было для него главным, незачем было заманивать сюда. Он положил голову Данки себе на грудь и был благодарен ей за стыдливость, которой Бетка явно не отличалась. Они лежали рядом долго, пока в щели между балками не начал просачиваться слабый свет. Они не спали.

— Пойдем, — тихо сказал Штефан, и они бесшумно выбрались с сеновала. Умылись в речушке под Крутым склоном, в которую сбегали окрестные родники, и поднялись на вершину. Мглу, скопившуюся за ночь в горных долинах, начали пронзать оранжевые лучи, а потом горизонт запылал пожаром, из которого вынырнул ослепительный диск. Они стояли рядом и смотрели, как разгорается у них на глазах новый день, самый долгий день в году. Неприятные переживания ночи остались где-то позади. Они чувствовали себя как после очистительного омовения.

Когда через несколько дней он встретился с Душаном, они, как ни странно, ни словом не обменялись о происшедшем.

«Не прошло и двух недель, как отца, железнодорожника, перевели на другую работу, мы переехали в Липтовский Микулаш, и я там тоже начал работать в железнодорожных мастерских. Кончилась недолгая любовь с Данкой, с тех пор я с ней не встречался. И не было у нас с ней самой последней близости. Но я об этом не жалел: то, что мы дали друг другу в ту ночь, было для нас обоих ценнее, чем то, от чего мы отказались. Иногда человек больше обогатится тем, от чего он откажется, нежели тем, что мог бы иметь. Наверное, Данка тем временем уже вышла замуж, обзавелась детьми, стройная, хрупкая девушка превратилась в статную, рассудительную женщину, практичную и решительную, — такими обычно бывают женщины в этих краях». «В этих краях», — повторил про себя Юрда и сам удивился, что не сказал «в наших» или «в моих краях». Правда, родился он не здесь, но прожил здесь лет десять с лишком, больше трети своей жизни, так долго он пока еще нигде не жил. И это были славные годы, на старости лет они вспоминаются как самые прекрасные… школа, мальчишеские игры и драки, учеба, первые поцелуи и невинные прикосновения, Данка… Но даже теперь, возвращаясь мыслью в не такое уж далекое время, которое он мог считать если не самым счастливым, то хотя бы самым беззаботным, вспоминая его теперь, в условиях, которые он не сумел бы представить себе даже в самой необузданной фантазии, — даже теперь он глядел на то время с какой-то дистанции, как бы с птичьего полета, как любопытный наблюдатель, который сердцем все же находится в другом месте. «Да, именно так, сердцем, всем своим существом я уже принадлежу другому краю. За несравненно более краткое время я укоренился в другом краю, привязался к нему, а то недавнее прошлое для меня не больше, чем приятное воспоминание. Горы меня околдовали, это мой край, мой мир — эти крутые, возносящиеся, расщепленные, манящие и отвергающие пики, гладкие, раскаленные солнцем плато и хмурые, оледенелые, вечно сырые камины в северных стенах». Штефан даже затрепетал от счастья. Никогда ему не найти слов, способных выразить его безграничное восхищение этим каменным морем, неутолимую жажду быть и жить в постоянном контакте с ним. «Магурка стала моей судьбой, — подумал он, — и может быть, роковой», — промелькнуло у него в голове. Если б не Магурка, не попал бы он в отряд Кепки и не было бы этого похода во тьме… и во тьму. Ну да, каждый путь может быть роковым, последним. Если так рассуждать, человеку нельзя шагу ступить из дому или высунуть нос из-под одеяла, но и тогда он не избежал бы опасности. Он вспомнил Гашпирека и Яношку, знаменитых скалолазов, которые шутя одолевали самые трудные стены и считались некоронованными королями альпинизма. Один свалился с крыши, когда чинил кровлю, другой захлебнулся собственной рвотой на свадебном гулянье. Этот нынешний путь имеет что-то общее с прохождением незнакомой и, возможно, трудной стены. Необходимо продумывать каждый хват рукой, каждый шаг ноги, находить самые подходящие места для крючьев, выискивать площадки, на которых можно разбить хоть какой-нибудь бивак, и при этом все время продвигаться к вершине не только руками и ногами, как говаривал Гайдошик, но и головой. «Опять я мыслями вернулся к нему», — подумал он. Если задать себе вопрос, кто сильнее всего в жизни повлиял на него, кто больше всего дал ему для жизни, — кто знает, возможно, Гайдошик попал бы на первое место. Эта мысль заинтересовала его настолько, что он начал всерьез заниматься ею.

Родители. Конечно, он их любил, уважал их, и, хотя ему не под силу было оценить по справедливости, что они дали ему, кроме самой жизни, Штефан не мог избавиться от чувства стыда за то, что они для него как бы отступили на второй план с тех пор, как он вылетел из семейного гнезда. Но, видно, такова уж задача родителей: научить детей становиться на крыло. И если верить словам деда Матея: «Парень, ты в жизни не пропадешь», — родители сделали для Штефана все, что могли, что было в их силах. Нет-нет, в этом ряду людей, с которыми он до сих пор общался, родители вне всякой конкуренции.

Если говорить об остальных, то дед Матей занял бы место рядом с Гайдошиком. Трудно сказать, что притягивало Штефана к этому костлявому, с виду неприветливому старику, которого он так боялся, когда был малышом. Наверное, то, что он, как принято теперь говорить, всегда был «на высоте положения». Штефан никогда не забудет, какой сумасшедший дом был у них, когда ни с того ни с сего стала вдруг издыхать их корова — как потом выяснилось, она проглотила гвоздь. Мама плакала так, что сердце разрывалось, сестры подпевали ей как могли, отец ломал руки и сокрушался: какое несчастье! — и тут появился откуда-то дед. Постоял, глядя на лежавшую корову (она уже была при последнем издыхании), а потом набросился на причитавшего отца: «А ты что, не мог позвать мясника? Хотя бы за мясо деньги выручили бы». Тут же сбегал в дом, принес длинный и острый нож, выгнал всех из хлева и собственноручно прирезал корову. Потом скрылся с деньгами, вырученными за мясо, а через две недели привел откуда-то славную телушку, для покупки которой ему пришлось, видно, добавить не одну крону. Привел и без лишних слов привязал ее в стойле.

И еще один случай вынырнул из памяти. Бог его знает за что он получил от Ондрея изрядную взбучку и с ревом прибежал домой. Дед Матей мрачно его выслушал. «Плачем делу не поможешь, — сказал он и всадил топор в колоду. — Понимаешь, чтобы не быть битым, нужно уметь драться. Смотри. — Дед несильно ударил Штефана в живот, тот охнул, а дед скрутил ему руки за спину и подсек ноги. — Так, а когда он будет на земле и не сдастся, двинь ему еще разочек в нос. А теперь попробуй на мне». Они повторяли эти захваты до тех пор, пока Штефан не овладел ими в совершенстве. «Вот теперь можешь с ним сквитаться», — с довольным видом сказал ему дед. Он сквитался с Ондреем на другой же день. А так как тот не хотел сдаваться, он двинул ему и в нос, памятуя дедов совет. С тех пор они с Ондреем стали закадычными друзьями.

Дед Матей. Когда ему было семьдесят два, его принесли в феврале от заводи, куда он ходил рыбачить. Замерзшего. Сказали, что он напился и заснул на морозе. Он сидел, прислонившись к вербе, и глядел на реку. Как сказал им доктор, это не был несчастный случай. У деда был рак, и он это знал.

Человек встречает массу людей, встречаются и расходятся, как на гулянье, добрый день, привет, как поживаешь, для одного сделает что-нибудь, тот сделает что-то для него, этому ты нужен, а он, опять же, нужен тебе, но вот таких, которые западают тебе в душу, не так уж много. Дед Матей, Гайдошик, Кепка. «…Кепка? — задумался Штефан. — Ну конечно, Кепка отличный мужик, порядочный до мозга костей, я его уважаю, но Горан мне как-то ближе, у него что-то общее с дедом Матеем. И видит бог, я ему эту сторожку построю. А потом уже остается, пожалуй, только Ян. — Штефан повернул голову туда, где раздавалось в темноте его спокойное, глубокое дыхание. — Даже странно, до чего мне полюбился этот моравский паренек. Что за особые сигналы оживают где-то в мозгу, но скорее всего в сердце, и вдруг связывают с кем-то другим, и мы безошибочно чувствуем, что настроены на одну и ту же волну, хотя с иным свои сигналы не согласуешь, хоть в лепешку расшибись».

Он услышал, как Ян рассмеялся во сне. Может, встретился во сне со Стасей? Хотя бы во сне, потому что в жизни это ему вряд ли удастся. Разве что в самом невероятном случае… хотя почему бы и нет, в жизни и не такое случается. Наверное, это головокружительно сильное чувство, если ради него человек готов отказаться от всего и совершенно забыть о себе.

«Вот странно, — подумалось Штефану, — а я в свои двадцать семь все еще не повстречал девушку, без которой, как говорится, не мог бы жить. Была Данка, первая моя любовь, которая оборвалась не по моей вине, не оставив на душе ни малейшего шрама. И была пара придорожных цветочков, сорванных мимоходом. А все равно хотелось бы прожить что-нибудь головокружительное, безрассудно прекрасное, вроде той лихорадки, которая постигла Гайдошика и его белокурую фею».

— Ложись! — крикнул он Яну и втащил майора под корни вывороченной ели.

На полоску леса, изувеченную весенней бурей, обрушился град выстрелов. Они трещали слева и справа, одиночные сухие винтовочные выстрелы и лающие автоматные очереди. Слышен был свист пуль и глухой стук, когда какая-нибудь из них врезалась в одно из деревьев, местами стоявших над буреломом.

После первых же выстрелов Юрда понял, что стрельба относилась не к ним.

— Мы влипли в перестрелку, — ответил он на невысказанный вопрос Яна. Судя по направлению стрельбы, через бурелом, оказавшийся на их пути, отступал какой-то отряд, снизу преследуемый противником.

С наибольшей вероятностью можно было предполагать, что отступали наши, но могло быть и наоборот.

Они лежали в углублении под комлем вывороченного дерева, а над ними виднелся кусочек неба. Штефан лихорадочно думал, что делать. До сих пор он всю дорогу придумывал самые невероятные  н е о ж и д а н н о с т и, которые могли их встретить и которых он стремился избежать, но ситуация, в которую они вдруг попали, ни разу не приходила ему в голову. Ждать! Ждать и надеяться, что никто из отступающих или преследователей не обнаружит их в этой яме. Ждать, когда утихнет перестрелка, когда все перекатятся через них… А если кто-нибудь заметит их, тут же безжалостно стрелять — в этом пекле никто не обратит внимания на лишний выстрел.

— Ян, держи на прицеле пространство перед собой. Увидишь глаза — стреляй! — сказал Штефан. Подталкивая впереди себя майора, он проскользнул под комлем на противоположную сторону, чтобы их не застал врасплох кто-нибудь из поднимающихся по склону.

Скорчившись, Ян втиснулся в корни и застыл, выставив перед собой автомат. Теперь стрельба раздавалась отовсюду. В ушах его все еще звучали слова Штефана: «Увидишь глаза…» Он понял. Любой из преследователей или преследуемых опасен, лишь если обнаружит их. Опасны только глаза… Впервые ему пришлось бы стрелять почти в упор, на этом расстоянии он, пожалуй, различил бы даже цвет глаз того, другого. Если только другой не среагирует быстрее. Ян чувствовал, как стекает по позвоночнику холодная капля пота. «Нет, первым буду я, — настойчиво уговаривал он себя. — Если дело дойдет до этого, мне нельзя заколебаться, нельзя дать осечку. Ради Стаси, ради ее глаз. Ради Штефана». Он отогнал мысли, отвлекавшие его, сосредоточил все внимание на поле зрения перед собой. Оно было невелико: в полукруге, ограниченном сверху буреломом, а снизу — соседним лежащим стволом, покачивался на фоне неба желтый цветок пижмы. Между стеблем и околоцветником развевалась на слабом ветру паутинка бабьего лета. В этом малом пространстве могли появиться чужие глаза, туда было направлено дуло его автомата.

Ян не был уверен, не случилось ли это в ту долю секунды, в которую он моргнул. Паутинка исчезла, а вместо цветка торчал лишь расщепленный стволик пижмы. Где-то захлебывался пулемет. Ян стиснул автомат и ждал. Спокойно, хладнокровно.

Но в его поле зрения ничего больше не менялось.

Стрельба удалялась вверх по склону, слабела, редела и наконец утихла совсем. Наступившая тишина закладывала уши. Наконец Ян шевельнулся. Хруст в онемевшем колене прозвучал как выстрел. Он переменил положение, но все еще был начеку. Прошло немало времени, прежде чем он осмелился выглянуть из укрытия. И то сначала он выставил на дуле автомата шапку и лишь потом выбрался наружу. Когда он разглядывал изувеченный лес, ему показалось, что сокрушительная буря пронеслась над ним только что. Стрельба, которая еще звучала в его ушах, лишь усиливала это впечатление.

— Штефан, — тихо позвал он, а когда Юрда не ответил, он повторил еще настойчивее: — Штефан!

Ответное молчание заставило его снова припасть к земле; чуть ли не ползком он пробрался на другую сторону, обогнув огромный ком вывороченных корней.

— Штефан, все уже кончилось, — свистящим шепотом произнес он.

Юрда, скорчившийся, никак не реагировал на его слова. Рядом с ним понуро сидел майор.

— Нет, — бросился Ян к Штефану. — Не может быть!

Он взялся за голову Юрды, поникшую к левому плечу, потом медленно отпустил ее.