Направление — Прага

— Слыхал, сегодня утром увезли полек!

— Что?

— Точно тебе говорю, теперь скучища будет.

— Как увезли? Куда?

— Откуда мне знать?.. Посадили в вагоны и увезли.

— Не может быть, — прошептал Ян. — Не может этого быть! — И бросился к бараку девушек, до которого он этой ночью проводил Стасю; влетел в пустую комнату, и там немка-уборщица подтвердила ему: «Ja, ja, die Polinnen sind fort[1]. — И пожала понурыми старческими плечами: — Weiß nicht»[2].

Он бежал на вокзал как сумасшедший, но там в ответ на все свои вопросы слышал только равнодушное «Weiß nicht». Тогда он бросился назад, в лагерь, ворвался в канцелярию начальника охраны.

— Где польки, куда вы их увезли?

Немец оторвался от своих бумаг, повернул к нему свое невозмутимое, одутловатое лицо и благодушно произнес:

— Hau ab! Кому сказано: проваливай, — повторил он, видя, что Ян не трогается с места и твердит свое: «Где они?»

Тут голос Яна дрогнул:

— Прошу вас, скажите мне, где Стася, я вам все отдам, карточки на табак, дам вам шнапс, хороший чешский шнапс, все, что вы захотите.

Начальник охраны не сводил с него глаз, видно, что-то человеческое шевельнулось в нем, потому что он встал из-за стола, подошел к Яну и сказал:

— Стасья, эта шикарная блондинка, да? — Он понимающе покивал головой. — Пообещай мне хоть ведро шнапсу, я ничем не смогу тебе помочь. Мы отвезли их на вокзал, к вагону, и вернулись.

— Но ведь кто-нибудь должен знать.

— Кто-нибудь где-то там, наверху, — согласился немец. — Мы лишь выполнили приказ.

И вернулся к своим бумагам.

Неверными шагами Ян вышел во двор, оперся спиной о деревянную стену и посмотрел в сторону осиновой рощицы. Потом, оттолкнувшись от стены, обошел бараки и, не отрывая глаз от травы, еще хранившей следы двух пар ног, направился к роще. Там он упал на знакомую вмятину в траве, прижался лицом к тому месту, где всего несколько часов назад покоилась голова Стаси. Ему показалось, что оно все еще хранит аромат ее волос. Он вцепился пальцами в траву и заплакал безутешным, отчаянным плачем, который не приносит облегчения.

В городе взвыли сирены. Ян смотрел в небо и видел серебристые точки и белые инверсионные следы американских «летающих крепостей».

— Бросайте на меня! — выкрикнул Ян. — Слышите, вы там, наверху, бросайте бомбу! — Он вскочил, выбежал на луг, раскинул руки. — Я здесь, вы меня видите?

Он стоял там, запрокинув голову и выкрикивая кощунственные слова в небо. Потом рухнул в траву, и в опустошенной голове стучала единственная мысль: «Почему они не сбросили на нас бомбу этой ночью?»

Теперь Ян глядел во тьму, и впервые ему пришло в голову: все то, что он тогда прожил, что вознесло его в небеса, а потом сбросило на землю, что заставило его бежать из рейха, из городка, где все мучительно напоминало ему о Стасе, и он сбежал, потому что боялся сойти там с ума, — все это теперь стало источником не только страдания, но и холодной, трезвой решимости. Он думал о превращении, происшедшем с ним за это время. Вначале обжигающее, опустошительное горе, затем кровожадное стремление мстить на свой страх и риск, потом дорога в словацкие горы — и только здесь, лицом к лицу с повседневной опасностью, рядом с Юрдой, Кепкой, Гораном, Борисом и другими, каждый из которых имел свое серьезное основание ненавидеть нацистов, — только здесь его страдания приобрели какой-то смысл.

Он засыпал с мыслью о Стасе. Ни разу, даже в самые мрачные минуты, он не усомнился, что Стася жива. Наша любовь так велика, так всемогуща — не может быть, чтобы мы не встретились. Стася жива, и, когда все это кончится — а теперь уже недолго ждать, — я ее найду. Найду, даже если придется обойти полмира.

Перед командирской землянкой — вся группа, кроме двух часовых, охраняющих лагерь. Пленных в эту минуту никто не сторожит. Со связанными руками и ногами они не имеют никаких шансов на побег; впрочем, будь они развязаны, у них все равно ничего бы не вышло, потому что землянки расположены тесным неправильным полукругом, а входы в них смотрят друг на друга. Горан был не очень-то в восторге от такого плотного размещения на малом пространстве, он считал, что это лишает их возможности длительной обороны, но Кепка настоял на своем; по его мнению, такой миниатюрный партизанский лагерь при любом расположении не удастся долго защищать, поэтому на случай, если их выследят и атакуют превосходящими силами, он делал ставку на быстрый уход с учетом рельефа ущелья, как нельзя более подходящего для этого маневра. В данный момент оба они, Кепка и Горан, углубились в тихую, сосредоточенную беседу. Лицо капитана, обрамленное каштановой короткой бородкой (как и все в лагере, он предпочитает обходиться ножницами вместо бритвы), спокойно, спокойны и его жесты. Смуглый брюнет Горан проявляет свой живой темперамент и в речи, и в движениях. Кепка закончил разговор и обратился к своему подразделению — так он называл свой отряд, и не без оснований: в конце концов, за исключением Яна, Павла, Бориса и Штефана, все остальные десять были из бывшей его части.

— Ребята, — начал он вполголоса и выждал, пока все глаза не обратились к нему, — речь пойдет о двух делах. Во-первых, нужны два добровольца, чтобы надежно, то есть живым, доставить пленного немецкого майора на партизанский аэродром. И во-вторых, — капитан несколько раз прочесал пальцами бороду, задумчиво скользя взглядом по противоположному крутому склону, — и во-вторых, — повторил он чуть громче, — сегодня мы перемещаемся на другое место.

В глазах партизан он прочел удивление, которое кое-кто выразил и вслух. Капитан нарочно повернулся к радисту, но тот спокойно глядел на него, он привык помалкивать о радиограммах, да никто у него и не выспрашивал. Кепка оперся спиной о сруб, покивал головой.

— Итак, начнем с конвоя: нужны два добровольца.

Поднялось шесть рук.

Но похоже было, что капитана больше интересовали те, кто руку не поднял.

— А ты? — спросил он Такача, стоявшего прямо перед ним. — Тебя это не интересует?

— Дело не в интересе. Просто я здесь чужой, не знаю местность, дорогу. Но если вы думаете…

— Нет, я думаю то же, что и ты. И у вас, видимо, та же причина? — сказал он остальным воздержавшимся, хорошо зная своих парней. И, уже не обращая внимания на то, что они говорят, улыбнулся Юрде, который все еще не опустил руку:

— Штефан, все ясно. Пойдешь ты, тебе, здешнему, все карты в руки. И даю тебе право выбора. Второго выбирай сам.

— Вотаву, — не раздумывая, сказал Юрда. — Я беру Янко Вотаву. Если он хочет.

— Ты еще спрашиваешь, — откликнулся Ян.

— Все вышло, как я и думал, — с улыбкой сказал Кепка Горану, стоявшему по правую руку от него. — Порядок, верно?

Горан сдержанно пожал плечами.

Кепка снова повернулся к партизанам:

— Прежде всего ликвидируем лагерь, а потом двигаемся в путь все сразу. Правда, вам в другую сторону, — обратился он к Юрде.

— Не знаю, в другую ли, — рассмеялся Юрда, — во всяком случае, нам туда. — И он обозначил рукой направление.

— Ребята, — повысил голос капитан, — ликвидация лагеря означает, что здесь останутся только голые срубы, пустые землянки, все остальное забираем с собой.

— Что ты собираешься делать с этими офицериками? — спросил Горан.

— Отпустить. А ты как считаешь?

— Я согласен, что еще с ними делать?

— Юрда и Вотава возьмут их с собой, а в седловине под Черной горой пусть пошлют их на Смрековицу через Пустую долину.

Не прошло и получаса, как отряд был готов в путь. Люди стояли перед пустыми землянками с рюкзаками, в которые были упакованы одеяла и палатки, и ждали команды. Кепка с Гораном вывели пленных, развязали их и передали Юрде с Вотавой.

Юрда жестом велел майору взять один из рюкзаков.

— Да, майорчик, придется тебе нести свое одеяло и жратву.

Майор недоверчиво разглядывал ранец, ему явно не нравилось, что оба офицера, хоть и ниже его рангом, пойдут порожняком.

— Эти тебя не касаются. — Юрда не был настроен вдаваться в объяснения.

Капитан с Гораном отвели Юрду в сторону.

— Ну, Штефан, тебе все ясно? — Кепка испытующе посмотрел на Юрду.

— Ясно.

— Снарядился как следует? — вмешался Горан. — Ничего не забыл? Карта, продукты…

— …на восемь дней плюс двухдневный НЗ, — дополнил вместо него Юрда, — и патроны. Надеюсь, они не понадобятся, а если понадобятся, считай, что задание мы не выполнили. Единственное, что мне нужно, — это везение, а мне до сих пор везло, — ухмыльнулся Юрда. — Да, — вспомнил он вдруг, — вы хотя бы узнаете о том, что мы доставили его куда надо?

Кепка задумался.

— Не знаю, дружище. Я бы, конечно, мог запросить штаб по радио, но кто знает, где мы будем и какая будет связь.

— Не бойся, доставим мы его. А после войны я приду к тебе в Тренчин доложить.

— Отлично, — улыбнулся Кепка, — приходи, будет о чем поговорить.

Они обменялись крепким рукопожатием.

Их слова слышали и Ян с Павлом, прощавшиеся неподалеку. После двухмесячного путешествия в словацкие горы и пребывания в отряде Кепки их пути расходятся. Оба делали вид, что ничего особенного в этом нет, но в душе задавали себе один и тот же вопрос: «Надолго ли?» И оба старательно избегали мысли, что, возможно, они расстаются навсегда.

— Слыхал? — засмеялся Павел. — Они назначают встречу в Тренчине. Как у Швейка: «В шесть вечера в трактире «У Чаши».

— Почему бы и нет. А мы встретимся у нас, «У Шинкаря».

— Ладно, идет, — Павел протянул руку, — значит, после войны, в шесть часов вечера, «У Шинкаря».

— Лучше приходи в полседьмого, на случай, если я вдруг опоздаю, — со смехом сказал Ян.

Они обнялись.

— Жаль, что мы не можем пойти вместе, — сказал Павел. — Ну, ничего.

Он похлопал Яна по плечу, повернулся и пошел к своему рюкзаку.

Путь из расщелины (в которой остался лагерь, так хорошо им послуживший) круто поднимался вверх, к седловине. Юрда умышленно избрал маршрут, не зависящий от исхоженной тропы на гребне хребта, чтобы избежать неприятных встреч. Узнав, в чем заключается задача, на выполнение которой он сам напросился, Штефан первым делом подсчитал расстояние, которое предстояло пройти. Получалось что-то около шестидесяти километров. Если б идти к аэродрому прямо по дорогам, хватило бы двух, максимум трех дней. Однако для того, чтобы выполнить задание, нужно было избегать людей, любой ценой оставаться незамеченными, поэтому они должны держаться подальше от дорог, а продвигаться к цели только в сумерках или по ночам. В итоге он положил на путешествие восемь дней, да еще добавил на всякий случай два дня, и на все это время запасся самой необходимой пищей, чтобы не обращаться к чужим людям и не подвергать конвой риску, который мог испортить все дело. Юрда сформулировал принцип: «Ни с кем не повстречаться!» — и был намерен осуществить его любой ценой.

В первый день они могли позволить себе роскошь идти днем, окрестности лагеря были безлюдны и безопасны, как всегда. Такое идеальное место для лагеря не так-то легко будет подыскать снова, подумал Юрда и опять удивился приказу покинуть лагерь. Но ломать себе над этим голову не имело смысла, начальству всегда виднее. «Впрочем, нам с Яном все равно». Но тут же он понял, что не так уж и все равно: ведь если б лагерь остался на прежнем месте, им было бы куда вернуться, а теперь кто знает, что для них придумают там, на аэродроме.

— Тихо! — Он резко обернулся и прикрикнул на офицеров, которые перебросились парой слов. На этот раз он опередил Яна, который незадолго перед тем уже делал внушение немцам.

— Иначе получите кляп в зубы, — Ян показал им скомканный носовой платок, — и будет полная тишина.

Они шли тихо, впереди Юрда, за ним майор, затем остальные два немца, Ян был замыкающим.

Стоило Штефану оглянуться назад, как ему пришла в голову идея.

— Ян, подбрось свой рюкзак лейтенанту!

— Зачем?

— Мне кажется, он заскучал, не грех ему и поразмяться.

— Вообще-то верно, свободу нужно заслужить.

— Вот я и говорю, — сказал Юрда и передал свой рюкзак старшему лейтенанту. — Нужно беречь силы, они нам еще очень и очень пригодятся.

— Сколько нам идти до седловины?

— Километров пять. Ну видишь, правда, так лучше? — Юрда поправил ремень автомата. — И почему нам не пришло это в голову с самого начала?

Он вытер вспотевший лоб и посмотрел сквозь кроны елей на голубое небо. «Хорошо, если б такая погода продержалась, — подумал он. — Чувствуешь себя, как на загородной прогулке». Это сравнение вмиг испортило ему настроение. Ничего себе прогулочка! Стоит повстречать компанию фрицев — и конец идиллии. Невольно он стал думать над тем, что им следовало бы делать в подобном случае. И поймал себя на мысли, что не знает. Это его обеспокоило. Он остановился и дал знак остальным. Все замерли.

— Что случилось? — спросил Ян.

— Ничего, я слушаю.

С минуту они сосредоточенно прислушивались, но не уловили ни одного звука, который говорил бы о близости человека. Прямо над их головами беззаботно тинькали два зяблика, где-то неподалеку тихо посвистывала трясогузка. Юрда удовлетворенно вздохнул и молча зашагал вперед. Но та, первая мысль, выбившая из душевного равновесия, не выходила из головы. Он обернулся к Яну.

— Если почувствуешь: что-то неладно, тут же все бросаемся на землю, понял?

— Ты думаешь…

— Ничего я не думаю, это так, на всякий случай.

Ян молча кивнул. «Скорей бы избавиться от этой двоицы, — подумал он. — Втроем будет проще». Ему стало казаться, что пленные нарочно ступают слишком тяжело, делают лишний шум, поэтому время от времени он шипел им по-немецки: «Тише!» В то же время Ян признавался себе, что сам не двигается так осторожно, как ему хотелось бы. С восхищением и с капелькой зависти он наблюдал за Штефаном, который, будучи на добрых десять килограммов тяжелее, шел впереди неслышной, легкой походкой горца.

— Штефан, — негромко окликнул он, — а что, если попробовать разок для тренировки?

Юрда повернулся к нему своим широким, покрасневшим от напряжения лицом, утер лоб рукавом и кивнул. Через несколько шагов он быстро обернулся, тихо крикнул: «Ложись!» — и бросился на землю, увлекая за собой майора. Ян проворно последовал его примеру, а оба младших офицера залегли так поспешно, словно от этого в самом деле зависела их жизнь.

Несколько минут они пролежали неподвижно. Ян чувствовал, как возбужденно колотится сердце, — настолько он вжился в мысль, что они действительно в опасности. Ян поднял голову, осмотрелся и невольно улыбнулся. «Нордический экземпляр», как он мысленно прозвал лейтенанта, лежал на животе в брусничнике, прижавшись щекой к земле, прикрыв голову ладонями с растопыренными пальцами, словно ожидая каждую секунду взрыва бомбы. Старший лейтенант тоже распластался прямо-таки образцово. Только майор удобно улегся на боку, непринужденно оперся правым локтем о рюкзак, левой рукой подпер подбородок и с каким-то безразличным, пренебрежительным видом глядел перед собой. Ян встретил внимательный взгляд Штефана. Юрда кивнул, мол, пожалуй, хватит. «Встать!» Немцы поднимались с растерянным видом, не понимая, что, собственно, произошло.

— Неплохо, да? — сказал Ян.

— Неплохо, — согласился Штефан, отдавая себе отчет в том, что тревога была ложная. А вот если бы они столкнулись с настоящей опасностью, тогда только выяснилось бы, какой толк в этой их вынужденной страусиной маскировке. Он перекинул автомат через плечо, стряхнул с гимнастерки сухую веточку и дал пленным знак следовать за ним.

Ян выждал, пока цепочка растянется как прежде, и тронулся вслед за немцами.

Они не слышали ничего, кроме редких голосов птиц и собственных шагов. Торжественно-тихий лес словно замкнулся в себе. Они шли по северной стороне горного хребта, поэтому первые солнечные лучи пробились сквозь кроны деревьев только к полудню, и сразу потеплело. Приближалось место, где им предстояло избавиться от двух офицеров. Лишь в пути Юрда сообразил, что решение Кепки было не самым удачным. Вовсе не обязательно посылать их именно на Смрековицу, да еще ближайшим, кратчайшим путем. Это решение без всякой нужды ставило под угрозу безопасность конвоя, главную и единственную его задачу: доставить майора на аэродром живым. Ребята из отряда могли спокойно, не подвергая опасности свой переход, взять с собой этих офицериков, а потом в любом месте просто сказать им: катитесь отсюда! Уж как-нибудь эти немцы добрались бы до одной из деревень внизу. «А, черт, — тихо выругался Юрда, — что теперь об этом говорить?» Он обернулся и сказал Яну остаться вместе с пленными и ждать. Пустая долина была совсем рядом.

— Пойду гляну на дорогу, а потом отделаемся от этих сопляков.

Вскоре он вернулся и жестом велел следовать за ним. Юрда прошел лесом немного ниже, к молодому ельнику, и остановился. На ломаном немецком приказал обоим младшим офицерам сбросить рюкзаки и движением головы показал: идите впереди меня. Те застыли в нерешительности, с расширенными от страха глазами. Он вытолкнул их из ельника на тропу: