Направление — Прага

Горан вышел, а капитан Йозеф Кепка надел мундир и нахлобучил пилотку. Он вывернул побольше фитиль лампы, но тут же погасил ее, вспомнив, что на дворе уже день; откинул дверной полог, открыл ставень. В землянке сразу стало светло, солнечные лучи упали на узкую, грубо сколоченную столешницу, посаженную на четыре кола, вколоченных в землю, на нары по обе стороны от стола. Капитан сел на те из них, на которых недавно спал, и стал ждать. Вскоре вход потемнел, вошел вначале Горан, за ним дежурный втолкнул в землянку майора.

— Садитесь, — не вставая, предложил капитан Кепка майору и показал на противоположную лежанку. Он отлично говорил по-немецки, так как четыре года прослужил в Либерце и за это время перезнакомился не с одной девушкой-немкой.

Майор не стал садиться, но ему пришлось слегка согнуться в коленях — он был довольно высокого роста, и фуражка задевала жерди настила.

— Я протестую! — Он энергично поднял правую руку.

Капитан улыбнулся: в этом своем полуприседе немец выглядел довольно комично.

— Садитесь, так будет удобнее, — повторил он, продолжая улыбаться, — побеседуем.

Майор понял, чему улыбается Кепка, и сел, подавляя в себе злость.

— Я протестую самым решительным образом!

— Позвольте узнать: против чего?

— Против всего, — взорвался майор, — против нападения на коляску, против нашего похищения, против того, что нас так постыдно притащили в эти… в эти норы. Я категорически требую, чтобы нас немедленно отпустили!

Кепка глядел на него все с той же веселой улыбкой.

— Ты тоже садись, — сказал он Горану и подвинулся.

— Господин майор, вам следовало бы знать, что военнопленных или обменивают, или освобождают только по окончании войны, — обратился капитан к своему визави.

Немец нахмурил брови и наклонил голову, словно он плохо слышал.

— Я вас не понимаю, ведь мы не находимся в состоянии войны с вашей страной. Наоборот, мы с вами сотрудничаем. Доказательством может служить хотя бы то, что мы здесь находимся на лечении на вашем курорте. Я действительно вас не понимаю.

Капитан все еще улыбался. Вообще он охотно улыбался, как бы по привычке. Разобраться в шкале его улыбок умели лишь те, кто хорошо его знал.

— Ну-ну, вы же понимаете, я думаю, вы отлично понимаете, если же нет, то я постараюсь, чтобы вы поняли как можно быстрее. Вы находитесь на территории Чехословацкой республики, а это государство находится в состоянии войны с вами, как и наши союзники. Наши солдаты сражаются с вашей армией на востоке и на западе, а мы начали борьбу с вами и здесь, у себя дома. Ясно?

— Но ведь вы, вы не регулярная армия, вы… — Майор запнулся.

— …бандиты, — закончил вместо него Кепка. — Для вас мы бандиты. Но только у нас с вами разные словари. Мы партизаны, а вы для нас — оккупанты. Мы приняли такой способ борьбы, какой вы нам навязали.

— Повторяю, вы не имеете права…

— Имеем, имеем. И, кроме права, у нас есть сила. Короче, вы в наших руках. Будьте любезны принять это к сведению. Теперь можно и продолжать. Ваше имя?

— Это что, допрос? — вскинулся майор.

— Совершенно верно. И я бы вам посоветовал не молчать, а говорить правду, вам это пойдет только на пользу. Итак — имя!

Некоторое время майор упорно разглядывал свои руки, зажатые между колен. Затем поднял голову посмотрел в глаза Кепке.

— Ладно. Ганс Вайнер.

— На каком курорте вы лечитесь?

— В Корытнице.

— После какого ранения?

— Ранения? Почему ранения? Я ни разу не был на фронте.

— Странно.

— Что в этом странного?

— А то, — задумчиво сказал капитан, — что после пяти лет войны, после тотальной мобилизации, когда у вас призывают стариков и несовершеннолетних юнцов, мне это кажется странным, а вам нет.

— Не каждый может служить на фронте.

— Не может или не хочет, — утвердительно кивает Кепка. — Например, большие шишки или специалисты. — Но тут же до него доходит, что этого не следовало говорить вслух, и он поспешно задает следующий вопрос: — Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

«Ну что ж, я не очень промахнулся, когда дал ему лет тридцать», — думает Горан.

— Двадцать восемь — и уже майор? — искренне удивляется Кепка. — Не слишком ли рано?

— Смотря для кого, — отрезал немец.

— Видно, у вас влиятельные дядюшки, — поддевает его Кепка.

Майор отвечает пренебрежительной улыбкой.

— Чем вы занимались на гражданке? Или, может, вы профессиональный военный?

Этот вопрос несколько выводит пленного из равновесия. Он молчит, думает. Кепка внимательно наблюдает за ним, и ему кажется, что он затронул что-то важное. «Да, приятель, — думает он, — кабы знать, что ты за птица, тогда можно догадаться, чем ты здесь занимаешься».

— Я писатель.

Улыбка сползает с лица капитана.

— Писатель? — недоверчиво протягивает он и оглядывается на Горана. — Вот это номер, Лацо, ты слышишь? Выходит, ты взял в плен писателя. Что ты на это скажешь?

— А что тут скажешь? — Горан разочарованно разводит руками: кто мог знать, что такой чин окажется всего лишь писакой.

Капитан ловит себя на том, что невольно обращается к своим гимназическим познаниям в немецкой литературе, но имя Ганс Вайнер абсолютно ничего не говорит ему. «Осел, — тут же одергивает он себя, — когда ты заканчивал гимназию, эта звезда немецкой литературы был максимум в пятом классе».

— И что же вы написали?

— Точнее говоря, я бы только хотел написать.

— Так вы, собственно, собираете материал? — Кепка вглядывается в лицо майора, глаза его снова улыбаются.

— Писатель собирает материал постоянно, на каждом шагу, часто он подсознательно хранит в памяти увиденное, пережитое.

Внезапная мысль осеняет капитана:

— Для какой газеты вы пишете? Писатели ведь бывают военными корреспондентами.

Лицо майора выражает презрение.

— Я не был и не хочу быть военным или каким-либо другим корреспондентом. Кроме того, я ведь уже сказал, что не был на фронте, а информация о моих военных занятиях не представляет интереса.

— Ну а если она будет представлять интерес для нас? — Капитан переходит в лобовую атаку.

— Сомневаюсь. Послушайте, я не выдам никакой военной тайны, если признаюсь, что по желанию отца я получил образование архитектора, чтобы иметь, как выражался отец, верный кусок хлеба. В результате я попал в строительные войска и получил это звание. Я участвовал в сооружении Атлантического вала, который теперь уже взят, я строил кое-какие укрепления на Украине, которые теперь остались в тылу у русских…

— Видно, плохо строили, — ухмыльнулся Кепка.

— Возможно, — на удивление спокойно согласился майор.

— А что вы строите здесь, в Словакии, тоже какой-нибудь вал?

— Здесь я нахожусь на лечении.

— И что же вы лечите, разрешите спросить?

— Скорее вам бы следовало спросить, от чего я лечусь. — В глазах майора появилось какое-то странное веселье. — А я вам отвечу: в основном от иллюзий.

— Значит, от иллюзий, — с улыбкой повторил капитан. — Любопытно. А я-то думал, что на курорте лечатся после ранения. Или восстанавливают силы после лечения.

— И это тоже. Или вернее: это прежде всего. Как, например, в случае двух моих коллег, лейтенанта и старшего лейтенанта. Но существуют и исключения.

«А меня, любезный, прежде всего интересует твое исключение, — думает капитан Кепка, — в нем-то я и хотел бы разобраться». Но все дальнейшие вопросы не приближают его к цели ни на шаг. «То ли я такой неумелый, — сердится он в душе на самого себя, — то ли он такой хитрец; а может, мы имеем дело с какой-то своеобразной, довольно забавной, незначительной личностью, случайно попавшей к нам в руки, и звание майора ни на грош не увеличивает ее ценности».

— Ну, Лацо, что скажешь? — обращается он довольно растерянно к Горану, чувствуя, что топчется на месте. — Мне кажется, ничего больше из него не выжать.

Горан не совсем в этом уверен, хотя ему тоже ничего путного не приходит в голову. Все это время он внимательно следил за вопросами Кепки и соглашался с ними, они казались ему неглупыми, во всяком случае, ничего более умного ему самому не приходило в голову; при этом он не спускал с немца глаз, пытался найти щелку в его ответах, трещинку, в которую можно было бы вставить клин, — и тогда ударить… Невольно он сжал руки в кулаки. Ударить, выбить, выжать, выудить, выколотить из него. Им овладела бессильная злоба, но он тут же взял себя в руки. «Только этого не хватало, — с отвращением сказал он себе. — Не хватало потерять уважение к самому себе, уподобиться им. Бой есть бой, там действует правило: око за око, зуб за зуб или даже десять зубов за один — и это все нормально: чем больше ударов нанесет человек и чем они больнее, тем лучше. Но избивать беззащитного, отводить на нем душу, даже если это сукин сын и ничего иного не заслуживает, омерзительно, это не для меня».

— Я бы сначала взял в оборот тех двоих, а там посмотрим, — сказал он, подумав. — Потом можно снова взяться за него.

— Пожалуй, ты прав, — без особого энтузиазма согласился Кепка.

Но те двое, как очень быстро выяснилось, в самом деле были только ничтожными офицеришками, абсолютными нулями и как «языки» не имели никакой ценности. Лейтенант прибыл с Восточного фронта со сложным ранением ноги, старший лейтенант получил серьезное ранение в Нормандии. После длительного лечения в госпитале оба восстанавливали силы в Корытнице, а оттуда должны были отбыть в свои части. В Словакии они провели ровно два дня, этим объяснялась и та беззаботность, с которой они наняли коляску для загородной прогулки. По дороге в базовый лагерь, а главное, в самом лагере, когда они поняли, куда попали, они живо присмирели, куда девалась пренебрежительная надменность светловолосого арийца-лейтенанта, да и у старшего лейтенанта поубавилось шику, он явно поблек и приувял. Оба отвечали на вопросы с готовностью, добавляли подробности, о которых Кепка с Гораном не спрашивали, а в доказательство, что на курорте не успели даже толком осмотреться, выложили на стол документы с датами отъезда из рейха и прибытия в Словакию.

Кепка и Горан пришли к единодушному мнению, что эти двое говорят правду, хотя бы по той простой причине, что им нечего скрывать ни из своей недолгой боевой биографии, ни из своего еще более короткого пребывания в Словакии. И что особенно огорчало допрашивающих: они ничего не узнали о майоре. Оба офицера согласно и независимо друг от друга твердили одно и то же: «Мы познакомились с ним здесь только позавчера, мы не живем вместе, не сидим за одним столом, на прогулку пригласили его только потому, что он подвернулся в то время, когда мы договаривались с кучером, а в коляске было место».

— А почему вы не пригласили четвертого? — насторожился Горан. — Ведь там было четыре места.

— Потому что рядом никого не оказалось, а мы еще ни с кем не успели сойтись.

— Черт их возьми, — отвел душу Горан, — куда их теперь девать?

Он готов был сожалеть, что волок их сюда. Забрать бы оружие, кучеру приказать живее убираться вперед по дороге, а этих трех пижонов отправить назад пешком; можно было и разуть, чтобы пешая прогулка доставила им максимум удовольствия.

— Об этом пусть распорядится главный штаб, — сказал Кепка и закончил допрос.

— Вообще-то ты прав.

Вечером они с напряженным вниманием прислушивались к попискиванию приемника и следили за карандашом радиста после того, как тот снял руку с ключа.

Приказ из штаба гласил: майора доставить на партизанский аэродром, оттуда он будет переправлен в Киев. С обоими младшими офицерами поступить по собственному усмотрению. И был еще один приказ, неожиданный, заставший Кепку врасплох: приказ передислоцироваться на новое, указанное им место и соединиться с отрядом «Рассвет».

Он вышел из землянки, в которой жил вместе с радистом, и загляделся на небо. В прозрачном, чистом воздухе звезды сияли, как гирлянды фонариков. Каждый вечер, прежде чем лечь на жесткие нары, выстланные хвоей и мхом, он смотрел в небо. В звездах он не разбирался, никогда не ощущал ни малейшей потребности помнить их имена, и никогда ему не хотелось (даже в голову не приходило) избрать из их числа  с в о ю  звезду, как это делают многие, в том числе и его жена Юлия. Для него звезды были только чем-то вроде природной иллюминации в ясные ночи, к которой привык с детства. Когда Юлия впервые, незадолго до их свадьбы, показала ему  с в о ю  звезду, он удивился, почему она выбрала именно эту, а не какую-нибудь более крупную, яркую. «Это было в июне, — отвечала она, — когда звезды видны лучше всего, это было в день моего рождения. Я поднялась на холм за деревней и сказала себе: сегодня я найду свою звезду, которая будет со мной всю мою жизнь и принесет мне счастье. Там стояла молодая тонкая березка, теперь это уже большое дерево, я взялась за нее левой рукой, несколько раз обежала вокруг нее, упала навзничь в траву, зажмурилась, а потом резко открыла глаза. И первая звезда, которая бросилась мне в глаза, — я выбрала ее, она моя, самая прекрасная для меня, она приносит мне счастье». — «В самом деле?» — спросил он. «Она принесла мне и тебя тоже», — отвечала ему Юлия совершенно естественно и так убежденно, что это и удивило и тронуло его. «Я тебе тоже принесу счастье, вот увидишь, Йожко», — добавила она. «Как эта твоя звезда называется?» — спросил он. «Не знаю, — сказала Юлия, — меня это не интересует, я называю ее  м о я  з в е з д а. Если б я знала ее название — наверняка это будет какое-нибудь латинское название, — у меня было бы такое чувство, будто я делю ее еще с кем-то». Капитану Йозефу Кепке, в то время начинающему землемеру, только-только получившему диплом и никогда не интересовавшемуся астрономией, не составило большого труда выяснить, что эта звезда Юлии называется Перея и относится к созвездию Миртанос. Но, конечно, он не сказал об этом Юлии, чтобы ей не пришлось  д е л и т ь  е е  с  к е м - н и б у д ь. Теперь он смотрел на Перею, на ее дрожащее мерцание с оранжевым отливом, и был убежден, что в эту самую минуту на нее обращены и глаза Юлии и что там, в той далекой точке во Вселенной, встречаются не только их глаза, но и их мысли.

— Что делать будем? — раздался рядом с ним голос Горана.

Кепка очнулся от своих мыслей.

— Завтра будем делать, а сейчас ничего. Обеспечь охрану. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — буркнул Горан и ушел недовольный. Он был не прочь побеседовать, проанализировать ситуацию; как он любил говорить, «здесь есть над чем подумать», радиограмма из штаба взбудоражила его, но он видел, что капитану не до разговоров, и потому промолчал.

Кепка отошел на пару шагов в сторону, сел на пенек. Давно уже стемнело, лесистая лощина, в которой притаился лагерь, погрузилась во тьму. Кепка прислушивается к звукам, которые стали такими привычными за четыре недели, прошедшие после перехода с горы Магурки; он безошибочно распознает их: приглушенный разговор Яна со Штефаном в соседней землянке, скрежет камешков под сапогами людей, возвращающихся от родника под соседней скалой, легкий стук двери сруба, сколоченной из еловых жердей, шорох брезента, прикрывающего вход в землянку, скрип раздвоенной ели, растущей над лагерем, шелест двух буков поодаль, тихий перелет совы… этих звуков немного, и все они свидетельствуют о том, что партизанам не грозит опасность, что ничего чрезвычайного не происходит. «Нет, все же происходит», — размышляет Кепка. Радиограмма не выходит у него из головы. Он знает, что Горан ушел от него недовольный, но у него просто не было настроения обсуждать ситуацию. Да и чего там обсуждать? Приказ ясен. Как ему распорядиться с пленными, он знает. С этим двумя офицерами он возиться не намерен. Когда завтра утром отряд покинет лагерь, они возьмут их с собой, а в Пустой долине направят в сторону ближайшей деревни, до которой около шестнадцати километров, а там уж кто-нибудь о них позаботится. Хуже обстоит дело с майором. «Доставьте его на партизанский аэродром». Как просто, да, приказы всегда бывают простыми — тут Кепка улыбнулся, потому что вспомнил и свои собственные приказы. Приказы обычно бывают сложнее для тех, кому приходится их выполнять. С самого начала капитану было ясно, что единственный, кому можно без опасений поручить это чертовски непростое задание, — Штефан Юрда, он быстро ориентируется в любой ситуации и не дает сбить себя с толку. К тому же знает эти места, эти горы, а ведь двигаться в основном придется ночью, в том числе и в районах, где кишмя кишат немцы. А если это будет Юрда, потому что из всего отряда, включая Горана и его самого, никто другой не пригоден для этого задания, то вторым будет Ян, Они понимают друг друга, привязались друг к другу, поселились в одной землянке — и сейчас до него доносится их тихий разговор, им всегда есть о чем поговорить, и это тоже симпатичная черта; а ведь бывает и так, что постоянная близость начинает действовать на нервы даже закадычным друзьям. В данном случае (Кепка думает о конвоировании майора Ганса Вайнера) сыгранность и согласие чрезвычайно важны. Да, Юрда и Вотава, окончательно решает Кепка. Хотя… впрочем, Кепка не был бы Кепкой, если бы не использовал этот случай для некой моральной проверки всего отряда. Он встал, медленно потянулся и еще раз посмотрел на звезду своей жены. «Юлинка, милая, если б ты знала, как мне будет нужно твое счастье!» — подумал он.

— Штефан, ты спишь?

Ян знал, что это напрасный вопрос, потому что Штефан имел привычку (если только эту его особенность или скорее способность можно называть привычкой) засыпать мгновенно, посреди предложения или даже не договорив слова. Ян восхищался этим его уменьем. Штефан относился к редкостной породе людей, способных уснуть в любое время и в любом месте, использовать для этого любую подходящую минуту и спать крепко, глубоко и сладко, как младенец. Для Яна Штефан был воплощением крепко сколоченных героев Джека Лондона, которым ничего не стоит неделю голодать, а потом истребить гору пищи; которые сутками бодрствуют, не проявляя усталости и ни на миг не теряя бдительности, а затем целые сутки спят как убитые; которые умеют не только бессовестно лентяйничать, но и работать до упаду; которые способны трепаться попусту, травить глупые, пустые анекдоты — и вдруг рассказать историю, полную глубокого чувства и житейской мудрости. Просто парень что надо, говорил себе Ян, но когда однажды он высказал свое восхищение Штефану, тот нахмурился: комплиментов он терпеть не мог; более того, Штефан любил и умел подшучивать над самим собой, и эта черта его характера еще больше привлекала к нему Яна. Так или иначе, но для Яна он был Человеком с большой буквы, таким же, как, например, Карел Фафка, который в тридцать девятом угнал с охраняемого аэродрома «этажерку», непрерывно маневрируя, ушел от огня охраны и ускользнул от немецких истребителей в Польшу, а потом на Запад; или таким, как Франсуа Жорже, товарищ Яна по трудовому лагерю: когда немцы-охранники хотели на глазах у Франсуа изнасиловать его девушку, он сумел вырваться, схватил тяжелую пепельницу, размозжил ею голову одному из этих скотов и бесследно исчез в наставшей суматохе. Да, Штефан сделан из того же теста, что и эти замечательные парни, — не чета заурядным пижонам, которые выставляют напоказ свой убогий фасад, а еще больше — убогость своего духа.

Итак, Штефан закончил разговор на свой особый лад: просто уснул. Ян в ответ лишь негромко рассмеялся. Хотя он тоже недоспал за последнюю пару ночей, а ноги гудели после проделанного похода, он чувствовал себя бодро и знал, что ему не сразу удастся заснуть. Воспоминание о Франсуа — «французский Франта» называла его компания чешских парней в лагере — вызвало другое воспоминание, празднично-драгоценное.

Свое двадцатидвухлетие он отмечал в Германии, на принудительных работах. От мамы пришла посылка, как ни странно, неповрежденная и неразграбленная (такое случалось довольно редко); в посылке были пирожки с повидлом, слегка зачерствевшие в пути, каравай хлеба, кусок шпика и — умереть мало! — бутылка сливовицы. Все это Ян честно выложил на общий стол, и в тот майский вечер посредине их комнаты на том самом, чисто выскобленном столе, кроме добротного «моравского сырья», как назвал Пепек содержимое посылки, красовалась целая кучка скромных лакомств военного времени, включая две бутылки какого-то фруктового вина и бутылочку загадочного ликера еще более загадочного происхождения. Ко дням рождения в лагере относились очень серьезно, и каждый из этой пестрой чешско-польско-французской компании внес в праздник свой вклад, хотя бы в виде доброго слова, шутки или песенки. Девушки с женской заботливостью и педантичной справедливостью выделяли каждому его порцию еды, а парни с не меньшей точностью отмеряли наперстки питья.

Поели, попили, попели, на прощанье вспомнили, чей день рождения на очереди. Влюбленные парочки, а они возникали даже здесь, вышли прогуляться, остальные побрели по длинному коридору одноэтажного барака к своим комнатам.

— Ян, проводи меня, — повернулась к нему Стася. Он удивился. Ему нравилась эта стройная светловолосая девушка с ясными серо-голубыми глазами. Трижды он приглашал ее в кино, один раз она пошла, два раза отказалась; когда хотел в темноте пожать ей руку, деликатно высвободилась, поцеловать себя не дала, но ему казалось, что он ей не противен, она рада видеть его, а все остальное в ней было неясно. Одно он знал наверняка: она ни с кем не встречается в отличие от многих других.

— Я?

Она молча кивнула.

Он вышел вслед за ней.

На дворе Ян взял ее под руку, она не отстранилась.

Он хотел спросить, куда они пойдут, но разве это было важно? С ней он готов был идти куда угодно. Он наслаждался тем, что она рядом с ним. Шли вдоль ограды, мимо бараков, в конце ограды, там, где начинался луг, Стася замедлила шаг, словно заколебавшись, потом сказала просто: «Пойдем!» Они пересекли луг, тускло освещенный серпом луны, и перед ними затемнела осиновая рощица. Когда они вошли в тень первых деревьев, Стася остановилась, взяла Яна за плечи (она была ростом почти с него), подняла к нему глаза, в глубинах зрачков мерцали огоньки.

— Стася, моя Стася. — Он откинул ее волосы, гладил ее лоб, ее щеки, касался губами ее век, нежно трепещущих, как крылья мотылька.

Ему перехватило горло, но это было от счастья. Голова горела, в ушах стоял звон. Но в следующую секунду до него дошло, что этот звон доносится с высоты, что это эскадра бомбардировщиков, невидимо плывущих в ночи, чтобы в ближайшие минуты (если она не сделала этого раньше) сбросить свой смертоносный груз на людей, на спящих, усталых людей, на дрожащих от страха матерей с сонными, плачущими детьми в бомбоубежищах, на пригнанных сюда рабочих, на влюбленных, таких, как он и Стася, которые в этом зверином мире дарят друг другу минуты счастья. Была холодная ночь. Ян накинул ей на плечи свой пиджак. То и дело он останавливался, брал ее голову в свои ладони, впивался взглядом в ее глаза, чтобы убедиться, что это не сон, что случившееся чудо продолжается, что она рядом с ним, что он хочет и будет видеть ее рядом с собой завтра, послезавтра, всегда.

Он уснул лишь под утро и, когда услышал голоса товарищей, собирающихся в утреннюю смену, повернулся на бок, натянул на голову одеяло, потому что в этот день он выходил во вторую смену, так же как и Стася. Проснувшись в полдень, он спрыгнул с нар и, прежде чем отправиться в столовку, побежал в девичий барак за Стасей. На усыпанной щебнем дорожке он повстречал Руду Бартяка.