Направление — Прага

Стемнело.

Пять человек полулежат, полусидят под низкими ветвями, одни жуют черствый хлеб, запивая его из фляжек, другие дремлют, съежившись в куртках, сквозь которые проникает холод октябрьской ночи.

Командир подносит к глазам светящийся циферблат больших наручных часов. Потом беззвучно зевает, потягивается, встает. По привычке дает знак рукой, хотя его не могут увидеть даже стоящие рядом. Один за другим они тихо выходят из леса и осторожно спускаются вниз, к лесопилке, которая давно уже умолкла и погрузилась в темноту. Горан и Штефан идут впереди. Дома на окраине городка закутались во тьму, ни одна полоска света не просачивается сквозь тщательно затемненные окна, словно за ними прекратилась жизнь. И леса стоят до неправдоподобия тихие и молчаливые. «Не слишком ли много тишины?» — думает Ян.

Штефан ведет товарищей вниз по склону к шоссе, они осторожно ступают, чтобы не поскользнуться на росистой траве.

Над шоссе Горан оставляет Павла. Укрывшись за стволом одного из старых ясеней, он будет прикрывать их с тыла.

Надо бы оставить сзади двоих, корит себя в душе Горан, долго ли до греха — но кто знает, что ждет на лесопилке. Он не совсем разделяет уверенность Штефана, что все пойдет как по маслу. Вместе с остальными тремя он спускается в кювет и пересекает шоссе. У первого штабеля досок они останавливаются и опять прислушиваются. Похоже, со стороны города и от моста опасность не угрожает. Сейчас их больше тревожит не немецкая охрана на мосту, а мысль, что где-то здесь, в темноте, сторож с собакой. Отчасти их успокаивает, что лай, который время от времени доносится от домов на реке под лесопилкой, остается без ответа. Если бы здесь был пес, он бы наверняка откликнулся — если только он не дрессированный. На всякий случай они пробираются к зданию лесопилки против ветра. Теперь в нескольких шагах впереди идет Борис, который считает себя специалистом по эсэсовским собакам, дрессированным на человека, — именно поэтому ему удалось бежать из лагеря для русских военнопленных; за ним шагает Штефан, а уже потом Горан с Яном. На углу здания они останавливаются. И тут слева раздаются шаги. Медленные, тяжелые шаги — человек, несомненно, идет один, ничего не опасаясь, ступая на всю ступню. Горан облегченно вздыхает. Борис прячет нож, дает Штефану знак, коснувшись его руки, прыжок — и ночной сторож «обезврежен». Штефан убирает руку от рта старика, предварительно велев ему не поднимать шума. Но можно было и не предупреждать, дед весь трясется в страхе и послушен как овечка.

— Собаки нет? — осведомляется Штефан.

— Нету… Что вам нужно? — заикаясь, произносит дед (по-словацки, так же, как и Штефан).

— Не бойтесь, папаша, ни денег, ни вашей жизни нам не нужно, — успокаивает его Штефан. — Покажите нам машинное отделение.

— Прошу вас, ничего здесь не делайте, — бормочет старик, который уже все понял. — Они же меня расстреляют.

— Спокойно, ничего с вами не сделают. Так где машинное отделение?

Сторож громко вздыхает:

— Там, за углом.

— Тогда пошли, пошли, — нетерпеливо подталкивает его Горан, — у нас нет времени.

Старик остановился перед дверью, светлые некрашеные доски которой образовывали во тьме бледный прямоугольник.

— Здесь.

И он нерешительно стал рыться в кармане, в котором забренчали ключи.

— Давай, — Борис протянул руку. — Который?

Сторож выловил из связки большой ключ, Борис нетерпеливо схватил его, нащупал замочную скважину, повернул ключ, потом осторожно нажал на дверную ручку и навалился плечом.

— А ч-черт, скрипит, — прошипел он и стал медленно, сантиметр за сантиметром открывать дверь, стараясь, чтобы не визжали петли.

Три человека исчезли в темном проеме, четвертый, Ян, остался со сторожем у входа.

— Слушайте, дедушка, — обращается он к дрожащему старику, — теперь суньте-ка себе в рот носовой платок… есть он у вас? Есть, отлично, я повяжу поверх него свой платок, руки вам свяжу за спиной шпагатом — и можете улепетывать. — Говоря, Ян последовательна выполняет все эти операции. — Вот так. — Он затягивает последний узел и придерживает деда, который уже норовит улепетывать во все лопатки. — Минуточку! Сначала пусть вернутся ребята. А уж тогда рванем отсюда все вместе.

Сторож покорно стоит, прислонившись к дверной раме, а Ян настороженно прислушивается. «Затишье перед бурей», — думает он. Он обшаривает глазами тьму и постепенно различает черные пятна штабелей, проступающие на фоне более светлого пространства. При этом он для верности придерживает старика за локоть, чтобы тот не натворил каких-нибудь глупостей. Ему немного жаль дедулю, которому наверняка уже за семьдесят, но что поделаешь; в конце концов ничего со стариком не случится; не проболтается, черта с два разберутся. Время от времени от моста доносится скрип песка под окованным каблуком немецкого солдата, топчущегося на ближнем конце моста. «Ну, немчура, сейчас будет вам фейерверк», — мстительно думает Ян. Хотел бы он видеть лицо этого немчика, когда начнется весь тарарам. Только бы все вышло как надо, только бы ребята не напортачили. Штефан привел нас на место кратчайшим путем, уверенно провел через горы, жалко, если окажется, что мы зря тащились сюда. Ян прижимает голову к двери, ощущая щекой шероховатость неструганых досок и принюхиваясь к аромату смолистого дерева. Внутри тишина, словно его друзья провалились куда-то в глубины земли. «Тихие как мыши», — одобрительно думает Ян и чувствует, как его начинает разбирать нетерпение. И от этого щедрого смоляного запаха, которым он захлебывается, оно становится еще больше. «Спокойно, — говорит он себе, — спокойно, все будет хорошо».

Потом он снова вслушивается в темноту и втягивает в себя аромат свежей смолы. Из глубокой тихой ночи словно бы и в него вступает ощущение безмерного покоя и какой-то утихомиренности. Старик рядом с ним с хрипом втягивает в себя воздух. Этот странный, тревожный звук пробуждает в памяти Яна давнее воспоминание. Отец тогда заболел. Началось с невинных болей в пояснице. «Перетрудился, видно, когда пни корчевал, придется помассировать как следует». Но испытанные мамины массажи не помогли, а когда отца стало упорно лихорадить, пришлось вызвать доктора. «Воспаление почек», — заявил доктор; через три дня, когда пациенту стало хуже, он констатировал еще и плеврит, а затем, словно и этого было мало, добавилось воспаление легких. Доктор Мандак, который ежедневно (хотя и был в годах) пробивался к ним на лыжах сквозь февральские метели, теперь надеялся только на компрессы, «горячие на бока, холодные на грудь, днем и ночью, не переставая, пани Вотавова, не переставая, не прекращайте, пока я не скажу». И мать двигалась как в заколдованном кругу — с горячим кирпичом, закутанным в тряпки, и грелкой с ледяной водой — между плитой, умывальником и больным, который, раскаляемый снаружи и внутри, проклинал ее вместе с доктором и норовил выбраться из постели. А в тот жуткий вечер критического девятого дня, когда должно было решиться все, когда замученный отец, собрав последний остаток сил, взбунтовался и со страшным воплем: «Дайте спокойно умереть!» — вырвался из маминых слабеющих рук, — тогда словно по повелению свыше в дверях появились статная, крепкая фигура тети Фанды. Ян так никогда и не узнал (хотя, впрочем, и не доискивался), что было между ней и родителями, почему до тех пор они не общались. А тогда, в ту призрачную ночь, она пришла, никем не званная, сильными, уверенными руками втиснула отца в кровать, отправила мать отсыпаться и сама завершила сверхчеловеческую борьбу с тремя воспалениями.

Энергичная, неразговорчивая тетя Фанда, которую он не мог представить себе без плетеного короба на спине, полного фартуков, платков, блузок, юбок верхних и нижних, лифчиков и плательных тканей, с которыми она исходила белый свет, потому что тетя Фанда была коробейницей с тех пор, как ее муж не вернулся из русского плена, где, говорят, он нашел себе другую, а тете Фанде осталось рассчитывать лишь на себя. Статная, стройная, бесстрашная, но при этом все еще женственная и миловидная, она сумела справиться с бродягой, который однажды напал на нее на безлюдной дороге, чтобы отнять трудно заработанные деньги. Если до той поры Ян глядел на нее с какой-то боязливой робостью и любопытством, то после той ночи, когда она появилась как ангел-хранитель, он безгранично полюбил ее. Ян почти верил, что, если бы не тетя Фанда, отца не удалось бы вырвать у безносой. До сих пор Ян слышит, как на другой день доктор Мандак произнес чудесные слова: «Мы выиграли!» До сих пор Ян видит доктора у отцовской постели, до сих пор в его ушах раздается хриплое дыхание отца, погрузившегося в долгий целительный сон. Где-то там, на пороге юности, началось его глубокое сыновнее чувство к отцу. Чувство, которое с годами все крепло. Даже здесь, далеко от родного дома, отец занимал все его мысли.

Ян вздохнул и, вздрогнув, очнулся, прислушался. Нет, пока еще ничего не произошло.

Три человека работают споро, не шумя. Борис светит фонариком, а командир и Штефан Юрда, слесарь, мастер на все руки, специалист по взрывчатке, закладывают заряды под приводные механизмы: четыре агрегата тускло поблескивают черным металлом, пахнут битумной изоляцией и маслом. Искушенный глаз Юрды видит, что механизмы находятся в отличном состоянии; подумать только — сырой подвал с нештукатуренными каменными стенами, с опилками, насыпавшимися со щелястого потолка, сколоченного из грубых досок, между балками протянули свои сети деловитые пауки, а вот электромоторы стоят чистые, без белесого налета, хорошо смазанные — и у мастеровитого Штефана невольно сжалось сердце. Черт побери, до чего жалко, после войны они нам понадобятся. Но достаточно было привычной мысли, которая всегда помогала ему при таких подрывных операциях: кому эти машины служат сейчас? — и угрызениям, жалости пришел конец, и руки хладнокровно и надежно прикрепили смертоносные заряды, которые в один миг превратят эти прекрасные механизмы в груду металлолома.

Они экономно протянули запальные шнуры — только-только, чтобы успеть исчезнуть; материала было в обрез, тут поневоле станешь скупым. Горан уже готов чиркнуть спичкой, но тут Юрда остановил его.

— Погоди! — сказал он и взял у Бориса фонарик. Осветив стену, он нашел распределительный щит, поколдовал над ним. — Вот теперь можно! Я в наш фейерверк включил и динамо, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Бориса.

Командир поджег шнуры.

Четыре огненных язычка неуверенно заплясали, прежде чем утвердиться на шнурах, а затем уже отправились в предназначенный им путь.

Партизаны отступали к лестнице. Вдруг Борис споткнулся, фонарь вылетел у него из руки, ударился о балку и погас. Их окружила полная темнота. Лишь у противоположной стены зловеще плясали четыре желтых язычка. Штефан выругался.

— Спичку! — свистящим шепотом произнес он, шаря по своим карманам.

Но Борис и Горан опередили его, две спички вспыхнули почти одновременно.

— Туда, — показал Юрда и, пригнувшись, чтобы не задеть головой балку, бросился к деревянной лестнице, над которой едва виднелась дверь. Очутившись на первой ступеньке, он остановился и снова стал искать спички, готовясь посветить товарищам. Но в этом не было нужды, подвал был не так уж велик, и те двое при свете догорающих спичек вмиг оказались на лестнице.

— Дуй! — подтолкнул его Горан.

Юрда еще успел оглянуться, но огоньки уже скрылись за углом. Ничто больше не могло остановить их. Впрочем, достаточно будет, если взорвется хотя бы один заряд, остальные три детонируют вслед за ним. Стопроцентная гарантия! Он взбежал по ступенькам и осторожно открыл дверь.

— Готово? — спросил Ян.

— В порядке, — сказал Юрда и глубоко втянул в себя воздух.

— Ну, бегите! — Ян хлопнул сторожа по плечу.

Увидев, что партизаны исчезают во тьме, дед побежал кратчайшей дорогой в городок. У шоссе к четверке присоединился Павел.

— А теперь поживее, — сказал Юрда, — вот-вот начнется веселье.

Командир оглянулся. Лесопилка терялась во тьме.

— Ну, ребята, смываемся.

Теперь нужно лишь одно: как можно скорее затеряться в лесу. У кустов орешника он обернулся. Любопытство было сильнее его. Пожалуй, даже не любопытство, а скорее желание собственными глазами увидеть результат своей работы. И остальные тоже молча остановились они чувствовали то же самое.

«Пора бы уже и грохнуть, — забеспокоился Юрда, — не дай бог, если мы чего-нибудь напортачили», — и он невольно сунул руку за отворот куртки, где у него был нашит карман с «хлопушками», как он их называл. «Может, на один-два заряда еще хватит…» Он не закончил свою мысль, потому что в этот миг в нижних окнах здания вспыхнул резкий желтый свет. В течение следующей секунды разрушительная стихия как бы замерла, набирая силу, а затем тишину раскололи четыре взрыва, слившиеся в один громовой раскат, за которым последовал буйный фейерверк. В ослепительном серно-оранжевом сиянии было видно, как разломилась пополам крыша здания и ввысь взлетел огненный гейзер, отливающий всеми цветами радуги. Гонт, доски и целые куски крыши разлетелись во все стороны, как пучки горящей соломы, огромный сноп багровых искр рассыпался и окропил весь двор лесопилки.

Ян глядел на этот спектакль как зачарованный. Наверное, т а м  было то же самое, подумал он. Только в несравненно большей мере. Больше огня, больше взрывов. И люди. Не как зрители, нет. Люди, гибнущие в этом аду сотнями и тысячами. И среди них — мой отец.

«…люди говорили, что самолеты сбросили все бомбы на Гамбург и возвращаются порожняком. Так оно всегда и бывало, ну мы и не пошли в бомбоубежище как всегда. Глядим мы на них, и я слышу, как Милан говорит: «Идут налегке, видите, как высоко поднялись». И вдруг вижу: первый сбросил что-то. Я говорю: «Господи помилуй, мужики, они будут бомбить». И тут началось: один самолет за другим сбрасывал бомбы с этой высоты на город. Мы бросились в какой-то сад, я лежал, укрыв голову руками, лицом в траве, кругом все рушилось… Когда я потом встал, Милана и Иожи не было видно, нигде их не было. Кругом одни воронки да развалины. Весь город горел…»

Ян содрогнулся и отвел глаза. До сих пор в ушах у него звучало дядино свидетельство, бог знает почему оно звучало виновато, словно дядя стыдился, что об этом рассказывал он, а не отец, что это он вернулся, а отец остался в том горящем аду.

Со стороны моста раздались выстрелы: охрана открыла бестолковую, тревожную пальбу. Лесопилка горела, как большой стог сухой соломы. Огонь освещал мост и шоссе, красное зарево отбрасывало слабый отблеск даже на тот склон, где они стояли. Ян видел, как жадно глядели партизаны на дело рук своих. Они казались ему воплощением справедливой мести. «Отец тоже бы обрадовался», — подумал он.

— Пошли, — сказал Горан.

— Жаль, — вздохнул Павел, — такого роскошного фейерверка я еще в жизни не видел.

До леса уже рукой подать. Разгоряченные губы уже ловят его ароматную прохладу. Все хрипло дышат, взятый темп невозможно долго выдержать, но никто не сбавляет шага. Выбиваясь из сил, они молча мчатся вперед, потому что снизу доносится гул подъезжающих машин и лай собак — похоже, по их следу собираются пустить овчарок. Очевидно, немцы без колебаний отнесли пожар на счет партизан. В небо взлетают осветительные ракеты, но без толку — долину уже заполняет белая пелена тумана. Ракеты пробивают эту пелену, их светящиеся осколки тонут в ней, как в перине.

Ян испуганно оглянулся, но страх, что ракеты помогут немцам напасть на след группы, тут же исчез, когда он увидел эту красивую, но ничуть не пугающую картину: слой тумана пробивают огненные клубки, рассыпаются в вышине на сверкающие звездочки, а те падают на волнистую поверхность клубящегося тумана. От этих ракет было не больше проку, чем от безобидных бенгальских огней на рождественской елке или на сцене любительского театра. Пусть фрицы изводят порох сколько душе угодно, если им больше делать нечего. Впрочем, даже если бы была ясная ночь, ракет уже можно было не бояться, партизаны вне их досягаемости, в надежном укрытии орешника, шиповника и боярышника.

И наконец они в лесу. Ноги уже не скользят больше по росистой траве; по твердой, сухой тропе можно идти уверенно и быстро, несмотря на темноту. Они по-прежнему идут под углом к горному хребту, кратчайшим путем, ведущим к базовому лагерю. Собачий лай и стрельба умолкли, немцы прекратили преследование, если они вообще пытались что-то сделать — ночью они не рискуют соваться в лес; давно погасли ракеты, где-то внизу остались взорванная лесопилка и суматоха проснувшегося городка.

К рассвету они уже далеко от места удачной операции, которая была совершена неожиданно, ведь им, собственно, поручалась только разведка. Иногда Яну кажется, что ничего этого не было, что события вчерашнего вечера привиделись ему в каком-то ярком, выпуклом сне. А теперь он чувствует, как ноги его тяжелеют с каждым шагом. У какой-то расселины в скале он остановился и кивком головы дал понять командиру, что здесь не грех бы и передохнуть.

Горан посмотрел на остальных и, увидев, как нужен им всем хотя бы минутный передых, привалился к скале. Они скрутили нечто отдаленно напоминавшее самокрутки и с блаженным видом задымили. Ян не курил, он растянулся в траве, сорвал стебелек тимофеевки и задумчиво жевал его.

«…дома, парень, лучше не показывайся. Это было бы неосторожно, да и мама, пожалуй, переживала бы, если б ты ей сказал, куда подался. После этого несчастья с отцом она чуть рассудка не лишилась. А теперь все страшится, чтобы с тобой не случилось того же, что с отцом. Я ей говорю, что пограничные города американцы не бомбят, потому что после войны они опять будут нашими, там, мол, ты в безопасности, но кто может ей поручиться… Вы с Павлом как-нибудь проберетесь в Словакию, вы здешние, все тропки знаете, проскользнете у немца под носом. Особенно Павел, он уже побывал там не раз, я-то знаю. Если б не покалеченная лапа, я бы с вами пошел, у меня с этими гадами тоже есть кой-какие счеты…» В глазах у дяди вспыхнул и погас огонек ненависти и бессильного гнева. Он мнет левой рукой изувеченный локоть, которому никогда уже не выпрямиться. Тот роковой налет оставил о себе памятку до самой смерти. Когда он проклинал свое увечье, тетя прикрикнула на него: «Не гневи бога, не греши! Слава богу, что хоть таким вернулся. Могло кончиться и хуже». Да, для отца с Миланом кончилось хуже, они там остались.

Ян выплюнул травинку и попытался ни о чем не думать, выключить мозг, выключить все мышцы и нервы, все тело, расслабиться, до последней капли использовать эти драгоценные минуты отдыха. Слиться с землей, с дыханием леса…

— Подъем!

Ян так и не понял: то ли ему удалось так безупречно выключить сознание, то ли он уснул и проспал минуту или полчаса. Во всяком случае, очнулся он мгновенно и чувствовал себя освеженным.

Молча, настороженно (это уже было у них в крови) они продолжали свой путь: первым идет Штефан Юрда в качестве передового дозора, на расстоянии зрительной связи с ним идет Ян, посредине Горан, затем Борис, цепочку замыкает Павел Рис. Такой растянутый походный строй они считают наиболее безопасным, на случай любой неожиданности у них точно распределены все задачи. Прежде чем приступить к крутому подъему к вершине хребта, под которой укрылись семь землянок базового лагеря, им нужно пересечь неподалеку от седловины еще один проселок, проложенный вдоль речки в тесном ущелье. Штефан дает им знак остановиться, затем машет рукой. Ян и Горан приближаются к нему. Штефан распластался на небольшой скале, обросшей мхом и брусничником, и рассматривает дорогу.

— Порядок, можно идти.

Уже готовые соскользнуть со скалы, они вдруг замирают, переглядываются. В легкий шелест леса и всплески реки вмешивается новый звук. В самом нижнем из видимых изгибов дороги появляется коляска, запряженная парой лошадей. Юрда с Гораном, как по команде, берутся за бинокли и тут же переглядываются, словно не могут поверить своим глазам. В самом деле, то, что они увидели, кажется неправдоподобным. В легкой открытой бричке расположились за спиной кучера три немецких офицера. Кони идут спокойным шагом, возчик их не подгоняет, голова его покачивается, кажется, он задремал, а те трое уютно устроились в плетеном кузове, словно выехали на загородную прогулку. Похоже, немцы и в самом деле вздумали прогуляться.

— Который слева — майор, — сообщает Штефан.

— А рядом с ним лейтенант, — дополняет его Горан, не отрывая глаз от окуляров бинокля.

Знаки различия третьего, сидящего к ним спиной, пока разобрать невозможно.

— Старший лейтенант, — деловито докладывает Юрда, когда коляска поворачивается к ним боком.

— Ложись, ребята, — командует Горан, заметив, что Ян высунул голову больше, чем рекомендуется в таких случаях. Ему все еще не верится, что немецкие офицеры способны путешествовать так запросто, без прикрытия. И не в машине, а в коляске. Правда, в удобном, ухоженном, по-старомодному изысканном ландо, но все же это средство передвижения по нынешним временам считается ленивым, малоподвижным, а значит, и опасным. Или, может, эта немчура все еще так самоуверенна, что с олимпийским спокойствием выставляет себя напоказ всюду, где ей только вздумается? И эта дерзость, вопиющая к небу или скорее требующая достойного ответа, заставила Горана принять решение. Подавив приступ гнева, он начал размышлять расчетливо и трезво. Пятеро против троих, момент неожиданности, место удобное, риск практически равен нулю. Не использовать такой шанс было бы преступлением.

Знак Павлу и Борису, несколько слов — и всем всё ясно.

Горан с Яном перебегают дорогу, на этой стороне остаются Павел с Борисом, а наверху, на скале, с автоматом, направленным на дорогу, лежит Штефан Юрда и довольно усмехается. «Горан распорядился именно так, как распорядился бы и я, он все сделал на мой вкус. А эти-то, ведь они прут прямо в руки! — И когда упряжка показалась из-за ближнего поворота и выехала на прямую, Штефан пробормотал про себя: — Ну-ну, давайте, голубчики, давайте, сейчас будет вам музыка. Вы у меня попляшете!»

Между тем внизу Горан напоминает своим:

— Стрелять только в воздух! Будем брать живыми.

Его соблазняют эти чины, особенно майор, такой улов уже имеет свою цену: хотя бы даже как урон, нанесенный неприятелю; или как материал для обмена — за майора ведь можно немало запросить; и наконец, заполучить «языка» в таком звании… если только это не канцелярская крыса, которая по знакомству устроилась в тылу, чтобы переждать здесь войну. «Ну и то ладно, — рассуждает Горан, — мы тебе хотя бы покажем, что даже тыл для вашего брата небезопасен. Если кто-то нарывается на хорошую взбучку, почему не уважить?»

В просвет между ракитой и огромным валуном Горан наблюдает за белой полоской дороги. Головы обоих коней выглянули из-за последнего поворота, они равномерно кивают и светят белыми звездочками. Оба рысака идут легко, без напряжения везут коляску по прямой дороге, ведущей вверх, к седловине. Они приближаются, и Горан явственно видит, как над коляской поднимаются две ленточки дыма. Двое на заднем сиденье спокойно покуривают. «Дадим им подъехать вплотную вот к этой елочке». Он поднимает руку, чтобы Павел на той стороне дороги приготовился.

Пора. Горан резко опустил руку и выскочил на дорогу.

— Хенде хох!

Три автомата нацелены на коляску: спереди, сзади, сбоку.

Павел вскочил на облучок, выхватил у кучера вожжи и стал успокаивать коней.

Двое на заднем сиденье медленно, оторопело поднимают руки, забыв выкинуть сигареты, в то время как рука старшего лейтенанта тянется к правому боку, но повторное «хенде хох!» и взгляд наверх, на скалу, откуда Юрда держит его под прицелом, убеждают и его, что сопротивление было бы чистым самоубийством.

Обошлось без стрельбы, без лишнего шума.

— А теперь вниз! Слезайте, шнель, шнель!

Пленники выбираются из коляски один за другим, неохотно, озадаченно, уныло; их тут же обезоруживают, у каждого было только по пистолету, а Борис выудил из-за сиденья автомат.

В то время как партизаны, подталкивая, уводят офицеров с дороги в лес, Павел передает обалделому кучеру вожжи, соскакивает на землю и кричит: «Н-но!» Разгруженная коляска, покачиваясь на рессорах и поскрипывая, трогается вверх по дороге. Павел смотрит ей вслед и невольно заливается смехом: кучер сидит на облучке скованно, втянув голову в плечи, неподвижный, как чучело. Затем Павел бежит в лес догонять своих. Тем временем партизаны связали пленным руки и выстроили их. Опять метрах в двадцати впереди идет Штефан Юрда, за ним Ян, Горан и Борис (перед каждым идет  е г о  пленный), а на подходящей дистанции следует Павел Рис с двумя автоматами: свой он держит в руке, трофейный заброшен за спину.

Яну достался лейтенант, худой и бледный юнец с соломенными волосами. «Отличный нордический экземпляр», — думает Ян. Борису Горан поручил присматривать за щеголеватым малорослым старшим лейтенантом, а себе взял майора, удивительно молодого для такого звания — лет тридцати, не больше. Тот попытался было протестовать, но Горан решительно и красноречиво провел дулом автомата по его груди.

Меньше чем через три часа группа была в лагере. На подходе они завязали немцам глаза.

Горан, не обращая внимания на любопытные взгляды и вопросы, направляется прямо к капитанской землянке.

— Пленных пока отведите в мою землянку, — говорит он Павлу, но тут же спохватывается: — Вообще-то нет, разместите их порознь, так вернее будет. Потом увидим.

У входа в землянку сидит на чурбаке дежурный и греется на солнышке.

— Капитан спит, — предупреждает он Горана.

— Не беда.

Горан наклоняет голову, отдергивает полог из брезента и спускается вниз по ступенькам. Подождав, чтобы глаза привыкли к темноте, он чиркает спичкой, зажигает керосиновую лампу на столе. Подходит к нарам и трогает капитана за плечо.

— Йожко, Йожко!

Капитан открывает глаза, смотрит на Горана, садится.

— Это ты? — Он откидывает одеяло, садится на нарах. — Ну что?

Горан садится рядом и описывает ему события вчерашнего вечера и сегодняшнего дня.

Капитан внимательно слушает, его усталое лицо оживляется.

— Дружище, вот это новости!

— С лесопилкой покончено, это дело ясное. А вот какой прок будет от этой троицы, особенно от майора, — это еще нужно посмотреть.

— Посмотрим, что за птица. Веди его сюда.