Помоги проекту - поделись книгой:
— Если есть в современном искусстве явления, достойные внимания, сопоставимы ли они по масштабу с классикой? Или искусство обмельчало?
— Да, наверняка каждая эпоха оставляет после себя в искусстве что-либо входящее в «золотой фонд» или приближающееся к нему. Конечно, человек вообще мельчает. Эту тенденцию нельзя не замечать. Мельчают мысли, жизненные ценности, мельчают или вовсе исчезают идеалы. Человеку становится не о чем петь, некого славить, некому удивляться. Тогда, конечно, ничего не остается, как констатировать свое пребывание в тупике новыми эпатажными способами. Поставить, например, посреди выставочного зала унитаз, а в него положить оплеванный глобус. И намек прозрачен, и имя для подобного творчества у критиков найдется. Но это, конечно, не искусство. Это именно эпатажное объявление всем и вся о том, что жить незачем. И почти все эти «перфомансы», «инсталляции» — об этом.
Но искусство вовсе не обязано заниматься только описанием и выражением господствующего настроения жизни. Оно может звать и указывать дорогу, тем более что художественная форма обладает большей убедительностью, чем простые бытовые призывы. Вопрос сводится к личности творящего человека, к тому, чем он живет, к тому, о чем он не только пишет, но и молчит. Если человек разлагается вместе со всеми, и все его творчество сводится лишь к художественному изображению своего и общего разложения, то он променял Божий дар на чечевичную похлебку. А если художник творчески подошел в первую очередь к себе, решил свою жизненную задачу, увидел свет, то его талант превращается в мощное орудие помощи другим, знакомым с его творчеством. Подводя итог, можно сказать так: количество талантливых людей не уменьшилось, критически уменьшилось число людей, правильно живущих. Талантливый беззаконник — это уже не скальпель в руках хирурга, а тесак в руках буйнопомешанного.
— А можно примеры?
— Можно, но приведение примеров всегда отражает некоторое пристрастие и не бывает до конца объективным. Я в юности читал взахлеб Набокова, а потом вдруг ощутил себя на грязном заброшенном чердаке. Все в пыли и дышать нечем. Под ногами куча всякого хлама. Автор умудряется поднять с пола какую-то брошенную вещь, поднести ее к лучам света, пробивающимся сквозь дырявую крышу, и заинтересовать вас ею. Потом он бросает одну вещь и берет с пола другую. И так бесконечно, поскольку хлама на чердаке много. Вот такое возникло ощущение. То есть стилист Набоков прекрасный, и язык выпуклый, сочный. А ощущение пыльной духоты не проходит.
Мне не нравятся произведения, авторы которых так любят себя, что считают красивым все, что бы они ни делали. В таких произведениях можно подробно прочитать о том, как писатель посетил ватерклозет, провел ночь со случайной или постоянной подругой. Автор не стесняется помочь себе матерной лексикой, если не хватает нормальных слов или ситуация того требует. Я сомневаюсь, чтобы в повседневной жизни эти господа позволяли себе отрыгивать вголос или ковыряться в носу при посторонних. Можно ведь и по шее получить. А вот насморкать в душу читателя — это не жалко. Глубоко противны мне такие сочинители. Назову имена: Виктор Сорокин, Виктор Пелевин, Юрий Андрухович, Генри Миллер.
— О вкусах не спорят! Я, например, считаю Андруховича очень талантливым писателем…
— Я не оспариваю его талант. Я говорю о векторе, куда талант направлен. Что мы видим в его романах? Творческие пьянки, рождающиеся из безнадёги, или полная безнадёга на фоне случайной любви и пьянок — вот и все. Весь талант — в сочном, ироничном, захватывающем способе изложения. Причем заметьте, центральный персонаж его романов всегда не дома. От сумасшествия или суицида его спасает, по крайней мере, возможность вернуться, дорога к дому, как бы тривиально это ни звучало. Произойди все то же в стенах родного дома или на улицах родного города, так, чтобы бежать было некуда, — и человек мог бы оказаться в конце романа на краю моста или перед железнодорожными рельсами. Ведь талант дается человеку не для того, чтобы красиво поведать миру, как мне плохо, а для того, чтобы сказать читателю, которому так же плохо, куда идти, чтобы было лучше.
— Можно ли современному искусству отвести хоть какую-то роль в воспитании личности?
— По словам Григория Нисского, философия вечно беременна и вечно не может родить. Имеется в виду, что испытующий разум задает правильные вопросы, но без Откровения Божия не может на них ответить. Это же частично справедливо в отношении искусства. В какой-то части своих произведений искусство ставит злободневные, живые вопросы, пользуясь силой своего влияния на человека, поворачивает его лицом к лицу к этим вопросам и отвращает от суеты. Ответы, как всегда, за Богом и Его благодатью. Но польза от искусства очевидна: оно является формой самосознания человечества.
— А в школьную программу можно ли привнести что-то из современных произведений?
— Только на пороге зрелости по достижении определенного возраста человеку можно давать серьезную литературу.
— Неужели мы зря проходим в школе классику?
— Большей частью зря. То, что мы учим, это не изучение классики, а прививка от классики на будущие взрослые годы. Классика дает многие ответы, но бессмысленно произносить эти ответы, если еще не созрел вопрос.
— Для человека верующего, церковного, обязательно ли мерой качества того или иного произведения искусства должна быть его «светоносность»? Или можно допускать увлечение «искусством ради искусства»?
— Искусство ради искусства не существует так же, как не может ничто сотворенное жить самим собой. Смысл любого явления выходит за его собственные границы. Смысл стула не в стуле, а в голове того, кто его смастерил. И так во всем. Это только Мюнхгаузен мог сам себя за волосы вытащить из болота. В жизни это невозможно. Искусство всегда отображает или стройное мировоззрение автора, или интуиции, скрытые даже от него самого. И искусство всегда религиозно: или со знаком плюс, или со знаком минус.
Можно выстроить такую иерархическую схему: в основе всего — культ. Вокруг культа, как плотное облако, помещена культурная среда, в которой нерасчлененно присутствуют язык, музыка, танец, архитектура, погребальные и родильные обряды, отношение к войне, еде, женщинам, одежде. При развитии общества эти культурные формы обособливаются и начинают развиваться самостоятельно, все еще сохраняя связь с культовым ядром. Если эта связь со временем порвется, то оторвавшаяся форма культуры замыкается на самой себе, какое-то время живет по инерции, затем приходит к самоотрицанию.
Сам термин «искусство ради искусства» возник на том этапе развития европейской цивилизации, когда творчество оторвалось от религиозной почвы и пыталось обосновать себя из самого себя. Повторюсь, что это в принципе не жизненно. Автор всегда куда-то ведет или зовет читателя, зрителя, слушателя. Знает он об этом или не знает, он должен будет дать ответ за тех, кого пленил своим талантом. Автор, так или иначе, ответственен за жизнь тех, для кого он является авторитетом. Тут все благоухает темой ответственности и воздаяния.
— То есть, «нет рук для чудес, кроме тех, что чисты»? Что же делать художнику, далекому от нравственного совершенства?
— Не удивляйтесь и не обижайтесь — жечь свои произведения. Я несколько утрирую, но вот что хочу сказать: по выходе в свет произведение искусства начитает жить самостоятельной жизнью. «Нам не дно предугадать, как наше слово отзовется». Оно похоже на мифического Голема, который не хочет слушаться создателя. Голем становится опасен, его нужно уничтожить. Видимо это чувствовал Гоголь, когда сжигал второй том «Мертвых душ». Или он чувствовал несоответствие замысла — воплощению. В любом случае, автор счел необходимым не засорять вселенную, и это — еще большее творчество, чем написание книги.
На востоке есть такой вид искусства — каллиграфия водой по асфальту. Начертанные искусной рукой иероглифы исчезают через секунды после написания. Здесь есть чему поучиться европейцам. Такие рисунки не подпишешь и не растиражируешь. Это почти что осиновый кол в чванливое европейское художество. Лучше разочароваться в своем призвании и ничего не выпустить в свет, чем наплодить незрелых или просто вредных произведений, за действие которых на людей потом придется отвечать Создателю. Кстати, почитайте басню Крылова «Писатель и разбойник» — она об этом говорит лучше меня.
— Так что, выходит, рукописи — горят?
— Конечно, горят! И к счастью, и к сожалению. Фраза эта неглубока, как многое у Булгакова. Сгорела, например, Александрийская библиотека. Любой из сгоревших в ней томов стоит десятка современных библиотек. Вообще, горят не только книги, но и иконостасы, мощи святых. Колокола переплавляются в пушки. Храмы переоборудуются в отделения почты и сельские клубы. Да и самих людей могут уничтожать миллионами. История не дает нам никакого права на детский оптимизм.
— Нынче стало модно искать эстетику в антиэстетике. Неужели она там есть?
— Есть — как то, от чего отталкиваются, против чего восстают. Сатанисты, к примеру, в своей морали очень связаны с христианством. Они именно отрицают все, что христианство утверждает, и утверждают все, с чем борется христианство. То есть они диалектически связаны с христианством, так, как антиэстетика с эстетикой. Соловьев говорил о триединстве добра, красоты и истины, которые пребывают в Боге. Красота — это как раз область эстетики. Антиэстетика — это область лукавого, и она неизбежно соседствует с антиподами добра и истины, т.е. со злом и ложью.
Те люди, которые признают безобразное красивым, не останавливаются на этом. Они, как правило, считают и плохое хорошим: поощряют разврат, жестокость, воровство, насилие. А источником этого бедственного состояния является служение ложным идеалам, принятие лжи за истину, в конце концов, служение отцу лжи вместо служения Богу. Приходим опять к тому, что антиэстетика — это спутница антиверы, и лукавый, как всегда, не творит свое, но обезьянничает по отношению к Богу и Его творению.
Церковь сегодня не столько борется за обожение человека, сколько вынуждена бороться за сохранение человека, за недопущение его деградации до образа бесовского. В этой борьбе как раз и играет свою роль весь позитив, накопленный мировой культурой. Когда победа в борьбе за человека совершится, можно, поблагодарив, оставить светскую культуру и перейти к вопросам чисто духовным. Но это только после победы. А до собирания плодов необходимо обрезать сухие ветви, окапывать и поливать лозу.
Вера и разум (12 сентября 2007г.)
— Часто можно услышать, что к Православию можно прийти двумя путями: либо верить в простоте сердца, либо постигать все разумом. Причем, как правило, первый вариант ставится выше второго. Неужели, действительно «или — или»?
— Противопоставление веры и знания — это типичная западная ошибка. Западная логика как убийственный скальпель расчленяет живое в поисках жизни и, конечно, не найдя жизни, убивает живое. Противопоставление индивидуализма и социализма, веры и знания, разума и чувства, свободы и необходимости — это очень старые песни, которые впервые пропелись за стенами католических монастырей, потом перекочевали в университетские аудитории, а потом пришли к нам. Восточное литургическое мировоззрение цельно. У нас нет ни любви, ни желания дробить, расчленять, проверять алгеброй гармонию. Только под насильственным влиянием западных идей мы мучаемся от ложно поставленных вопросов.
— То есть вернее было бы считать, что вера и знание — едины?
— Именно. А. Ф. Лосев, например, так говорит о единстве веры и знания: «Если вы верите во что-то или кого-то, то этот кто-то или что-то имеет для вас характерные черты, делающие его узнаваемым. Если таких черт нет, то и веры нет. Вы знаете объект своей веры и благодаря знанию выделяете его из мира остальных явлений и предметов. Знание оказывается необходимым для веры и логически с нею связанным».
— Но ведь «знание надмевает» ? Чем больше ты знаешь, тем проще впасть в гордыню.
— Знание надмевает, но не всех. Один ученый говорил так: «Я знаю много, и поэтому верю, как бретонский рыбак. Если бы я знал больше, я бы верил, как бретонская женщина» (бретонцы — жители севера Франции — отличались особой набожностью, доходившей до фанатичности).
Смысл фразы прост: большое знание рождает большую веру, а еще большее знание — еще большую веру. Правда, те же католики, о которых уже говорилось, считали, что по-настоящему просто и ясно верить может только неискушенный в науках человек. Было даже такое словосочетание: вера угольщика, т.е. свободная от сомнений вера труженика, противоположная вере умников, всю жизнь проведших над книгами и полных не столько благодатью, сколько сомнениями.
Вот именно эта раздвоенность западного сознания в отношении веры и знания унаследована нами. Нам тоже кажется, что на мудреца довольно простоты, и мы боимся знания и науки, предполагая в них угрозу для наивного и детского восприятия веры.
Я думаю, что из занимавшихся наукой засомневались в Боге, отпали от Него и повредились те, кто и без науки засомневался бы, отпал и повредился, но по другим причинам. Знание повышает планку требований к человеку, и может показаться, что лучше поменьше знать, чтобы меньше искушаться, но все христиане призваны к непрестанному совершенствованию, и убегая от одних соблазнов, мы все равно встретим другие. Поэтому бесполезно и неплодотворно насильно удерживать себя в возрасте коротких штанишек и довольствоваться детской верой. По словам Достоевского, его «осанна» прошла через горнило жутких сомнений. Думается, что торжествующая вера святых и хвалебная песнь избранных в Небесном Иерусалиме — это и есть песнь тех, кто прошел через великую скорбь и большие сомнения.
— Но раз так, неужели вера простеца неполноценна? Он не стремится к совершенствованию, ему достаточно его повседневных забот — огорода, хозяйства и церкви раз в неделю. Никакого чтения «Добротолюбия» и отца Павла Флоренского…
— Истинное просвещение — это плод действия Святого Духа. И это вселение Христа в человека, а поскольку Христос есть Свет и нет в Нем никакой тьмы, то христоносец просвещен воистину. Как достигнет человек цели своего существования, со знаниями или без, — вопрос второстепенный. Но нельзя свою нелюбовь к учебе, свою косность и невежество возводить в принцип церковной жизни и хвалиться этими качествами.
Безусловно, люди все разные, и способность к учебе, к ремеслам, практической деятельности у всех самобытны. Есть много людей, которым на всю жизнь хватит одного Евангелия для души и одного ремесла для соискания насущного хлеба. Но есть и те, кто призван к большему, и им грешно закапывать талант в землю. Грешно было бы Ломоносову остаться в архангельской деревне и всю жизнь тянуть рыбацкие сети. Не потому, что сети плохи или унижены в глазах Божиих, а потому что он мог больше, а значит, и должен больше. Так же и Василий Великий, знавший в Афинах только два занятия — учебу и молитву, — весьма обеднил бы всю Церковь, если бы не был усердным именно в учебе. Кстати, о Василии. Его обширная эрудиция вмещала в себя все области тогдашней науки: медицину, географию, философию, естествознание. И страшно, и радостно думать о том, какими мощными идеями было бы оплодотворено православное богословие, если бы Василий жил сегодня и был знаком с открытиями современной науки. И ведь совершенно очевидно, что мир ежедневно нуждается в хлебопашцах и ремесленниках, но так же очевидно, что в каждую эпоху миру нужен свой Василий Великий. А выявить их можно, лишь охватывая процессом преподавания знаний широкие массы людей.
— Говоря о преподавании, Вы имеете в виду гуманитарную сферу? Литературу, психологию, философию, историю? Или не только?
— Я хочу похвалить то, чего не имею, а именно знание точных наук, например, математики. Эта, по словам блаж. Августина, Паскаля и многих других, самая абстрактная из человеческих наук оперирует в области не фантазии, а мысленных реальностей и чрезвычайно дисциплинирует ум. Именно из среды математиков нередко выходят хорошие организаторы, практики, волевые люди, умеющие не просто думать, но и додумывать до конца. Тогда как гуманитарии нередко отличаются конъюнктурным мышлением и завтра говорят «нет» о том, о чем сегодня говорили «да». Поэтому под образованием понимаю не только гуманитарные науки.
Если у историка или литературного критика нет внутреннего стержня и страха Божия, то он от дифирамбов Ленину переходит к критике последнего, и, к примеру, о Мазепе сегодня говорит как о герое, хотя вчера говорил как о предателе. Примеров этому много, тогда как стиль мышления математического обязывает договаривать до конца и делать неумолимые выводы из правильно поставленных вопросов. Математика честна, честнее истории как науки.
Кстати, святитель Игнатий (Брянчанинов) сказал много похвального о точных науках и выражал сердечное желание того, чтобы появились люди, сочетающие научную образованность с глубокой и истинной религиозностью. Он же приводил пример того, как образы математического мышления совпадают с образом мышления религиозного. Каково расстояние между единицей и бесконечностью? Бесконечность. А между миллиардом и бесконечностью? Бесконечность. Бесконечность лежит между любым самым большим числом и ею. Это значит, что и человек, и ангел, и любое другое тварное существо бесконечно отстоят от Бога по природе. Знать бы хорошо побольше наук, чтобы их неопровержимым языком уметь объяснять вечные истины Евангелия!
— Вы сказали о конъюнктурном образе мышления. Какие еще примеры, кроме истории, можно привести?
— Вам известно, что наиболее рейтинговые профессии — это юристы и экономисты. Вот первые из них, например, адвокаты — это люди с типичным конъюнктурным мышлением. Они за деньги защищают любого человека, покупающего их услуги, и при ином раскладе могут оказаться с легкостью в лагере обвинителей этого же человека. Или другого, судимого по той же статье.
Защита и обвинение здесь строятся не на борьбе за истину, а на денежном или политическом интересе, на уверенности, что все в жизни относительно, и если повезет, то можно черное назвать белым и наоборот.
— В наше время отношение к образованию вообще исключительно прикладное…
— У одного умного человека я прочел следующую фразу: мы заменили мудрость на знания, а затем знания — на сведения. Это фраза ставит диагноз нашему обществу в отношении проблем, связанных с учебой, получением образования. Человеку нельзя давать просто сумму знаний, некий объем информации. Человека нужно учить думать, сопереживать, искать. Нужно пробуждать в нем творческие подходы к жизни, чем бы он ни занимался. Конечно, христианству есть что сказать на эту тему, ведь такие понятия как образование, воспитание и просвещение имеют христианские корни. Образование связано с образом Божиим в человеке, с его выявлением и просветлением. Без этого образование не может быть истинным. Воспитание имеет смысл напитать, т.е. накормить человека, а Истинным Хлебом является Христос. Только вкушающий эту Пищу не умрет во веки. О просвещении мы говорили выше, оно связано с Тем, Кто сказал о Себе: Я свет миру.
Поскольку нынешние образовательные процессы еще пока почти не связаны с правильным церковным мышлением, то и образование неизбежно скатывается до уровня овладения ремеслом, как можно более денежным, по возможности, с наименьшими затратами сил и времени.
Подумаем, например, об отношениях между учеником и учителем. Все драгоценное в мировой культуре, все высшее, чего достигло человечество, выросло на таком подходе к образованию, при котором оно является не трансляцией информации, а передачей живого опыта, трансляцией личности учителя — ученикам. Вопрос Андрея Христу: «Учитель, где живешь?», находится в родстве с древнейшим и единственно правильным подходом к ученичеству. В известной клятве Гиппократа врач обязывался при необходимости кормить и содержать учителя в старости, оказывать помощь его детям. Ученик мог долгие месяцы и даже годы жить в семье учителя как служка и не приступать к освоению искусства или науки. Сначала он должен был просто есть с учителем из одной посуды и спать под одной крышей. Наша система «пришел — отчитал — поставил оценки» рассчитана на автоматы с газированной водой, а не на живых людей и будущих специалистов.
— А ведь стереотип востребованности «юриста-экономиста» не имеет под собой реальной почвы. Половина моих знакомых финансистов и менеджеров работают секретаршами и рекламными агентами… Человек, поддавшись духу времени, жертвует лучшими годами юности для получения модного псевдообразования, а потом всю жизнь страдает от невостребованности и нереализованности.
— Кто-то из наших мудрых современников сказал, что XXI век будет веком гуманности — или его не будет вообще. Гуманность имеется в виду не как философское учение, которое возникло на сломе Средневековья и Ренесанса, учение человекобожническое и антицерковное, а гуманность в смысле человечности. Ведь человек — это непрестанно трудящееся и развивающееся существо, стремящееся к идеалу. А идеалом является воплощенная Истина — Богочеловек Иисус Христос. Так что сегодняшний день и дни грядущие нуждаются в таком образовании, в такой науке и таком искусстве, в каких человек не представал бы ни в образе механизма, ни в образе цифрового кода, ни в образе распавшегося на элементы непонятного существа. Все это мы видим вокруг на бесконечных перфомансах, в научных попытках скопировать человека человеческими же руками и проч. Именно Евангелие, прежде чем довести человека до Неба, позволяет ему остаться самим собой, а не разбиться вдребезги под напором новейших античеловеческих учений и идей.
Надеюсь, мы услышим о новых именах философов, психологов, писателей, которые защитят человека от самоубийственных плодов современной цивилизации. Поэтому нужно изучать весь спектр наук о человеке. Это важнее, чем изучать науки об атомах, магнитных полях, информационных технологиях.
Если вы думаете, что главное в жизни общества — экономика, то снимите икону Христа в своем доме и повесьте портрет Маркса. Это будет, по крайней мере, логично и честно. Если вы думаете, что для душевного здоровья вам нужен личный психоаналитик, не ходите больше в Церковь и не читайте Евангелие. Молитесь Фрейду — это будет безумно, но честно. Если вас обидели вышесказанные слова, то откройте глаза и посмотрите вокруг. Именно иконы Фрейда и Маркса несет на своих хоругвях т.н. цивилизованное человечество, маршируя эдаким «крестным ходом» к «светлой цели» и оставляя за собой испоганенную землю и погибшие навечно души.
Если замуж не берут… (12 сентября 2007г.)
— Одни говорят: «Нужно надеяться и ждать, любовь придёт». Другие говорят: «Мы не должны ждать милостей от природы. Любовь нужно искать и завоёвывать! Сделай это! Ты можешь!» А посередине стоишь ты и смотришь, как в колодец, в неизвестность. Где он — тот человек, с которым придёт любовь, дети, счастье, с которым будет тепло и надёжно всю жизнь?
Неизвестно. Придёт он когда-нибудь или его бесполезно ждать? Неизвестно. Моя ли это вина, что любви до сих пор нет? Как в этом разобраться?
— Есть восточная поговорка: когда ученик готов, приходит учитель. Она уместна для многих жизненных ситуаций, в том числе и для вопроса замужества. Желание выйти замуж — не что иное, как желание быть счастливой, реализоваться как мать, жить в душевном тепле и комфорте, дарить свою любовь. Нужно прежде воспитать в себе правильное отношение к браку и по этому камертону правильных мыслей настроить свой внутренний мир, свою душу. Есть смысл заняться собой, стать лучше, чтоб потенциальный муж был как можно более счастлив, а остальное отдать на волю Божию. Может случиться, что у Господа о Вас другие мысли, вам приготовлена иная доля. Это будет видно из обстоятельств жизни, и с этим надо будет смириться. Но если Ваша доля обычна и муж для Вас Богом предусмотрен, а Вам так и не удаётся устроить личную жизнь, то, возможно, это потому, что Вы не готовы.
Согласен, что ждать тяжело, и неопределённость мучит. Но это из разряда неизбежного, поэтому примите моё сочувствие и искреннее участие. Это жребий всех дочерей Евы.
— Все вокруг выходят замуж, а ты — нет. К внутренним вопросам добавляются вопросы родителей: «Будут у нас когда-нибудь внуки или нет?» Знакомых: «Ну, как ты? Как личная жизнь? Давай рассказывай!» Одноклассников: «Так ни с кем и не познакомилась? Ну, да, конечно, с кем попало не надо…» Тебя то ли уважают, то ли жалеют. Ты и сама знаешь, что время, как говорится, идёт, и своим то ли неумением, то ли нежеланием выходить замуж ты ставишь в тупик своих друзей, становишься какой-то «неудобной». Так и ходишь одна, как будто никто тебя не выбрал, смоковница неплодная. Значит, есть в тебе что-то неправильное, и они (мужчины) это чувствуют! Правда ли, что я и есть эта самая смоковница и Бог не хочет, чтобы от меня кто-то родился?
— Никакая Вы не «бесплодная смоковница». Я верю в то, что раз в Вашем сердце родилось самое святое для женщины желание — родить, то Владыка мира и Хозяин нашей жизни даст Вам возможность это желание реализовать. Не съедайте себя и постарайтесь установить внутреннюю дистанцию между собою и армией сострадательных благожелателей. Все эти любители поохать и поцокать языком на самом деле только растравливают душу и добавляют страданий. Просто не обращайте внимания. У каждого своя жизнь и свой крест, соответственно, каждому своих забот хватает.
— Нужно молиться о том, чтобы Бог указал тебе твоего избранника (избранницу), но как об этом молиться? А вдруг Бог не хочет, чтобы у меня была семья? Что если я не гожусь для семьи или Бог приготовил для меня какое-то другое призвание? Или молиться о том, чего ты хочешь, нужно в любом случае?
— Усердная молитва испытывает степень желания. Бывает так, что молишься долго и приходишь к внутреннему вопросу: а оно мне надо? Это значит, что Вы молитвой открыли в себе такую глубину, на которой нужда исчезла. Если же такое желание не пропадает, то значит, это действительно потребность всей вашей жизни. Продолжайте докучать Господу как оная евангельская вдовица (Лк. 18, 2-5) и не забывайте заканчивать молитву словами: «не как я хочу, а как Ты».
— Допустим, вы познакомились и между вами возникло что-то, от чего хочется бегать по улицам с охапками цветов, улыбаться продавцам в магазине, помогать старикам и детям. Что делают в этой ситуации христиане? Может ли христианин позволить себе просто влюбиться? Или это слишком легкомысленно?
— Кураев часто цитирует, как он говорит, богослова Винни-Пуха. Я же дерзну процитировать Черепаху Тортиллу:
Юный друг, всегда будь юным…
…Плачь и смейся невпопад.
Я сама была такою Триста лет тому назад.
Держитесь за руки, целуйтесь на здоровье, не переступайте известных границ, не только грозящих преждевременной беременностью, но и просто развращающих человека. Согласен, вопрос тонкий и ускользающий от чёткого определения. Но можно постараться найти пространство для естественной нежности, не переходящей в грех.
— Блуд осуждают за то, что он — блуд. Никто толком не объясняет, в чём его опасность: почему нам непременно нужно венчаться, создавать семью и рожать, рожать, рожать детей, вместо того чтобы пожить некоторое время «так» и понять, хорошо нам вместе или нет? Ведь лучше разобраться сразу, чем давать обет быть вместе всю жизнь, а потом расстаться?
— Подождите «рожать, рожать, рожать». Попробуйте сначала родить первенца. Что же касается блуда, то природа его таинственна, так как паразитирует на тайне Божией. Двое становятся одной плотью, навсегда уносят с собой часть другого человека, навсегда отдают ему себя. И всё это столь угрожающе ответственно, что может и должно безопасно и невинно совершаться только под святым покровом брака в атмосфере любви и душевного комфорта. Следует также опасаться той дурной бесконечности случайных связей, которые маячат за первой близостью. Толстой однажды сказал, что ему известны женщины, знавшие только одного мужа, но неизвестны женщины, имевшие только одного любовника. Там, где появился один, найдётся место для второго, а конец этой цепочки — на дне ада.
— Любовь считается самым прекрасным, что есть на земле, но любовь христианина, похоже, накладывает на него больше обязательств, чем даёт удовольствия. Значит, и любовь — это тоже тяжёлый труд? Зачем создавать семью, если это не радость, а беспросветная работа?
— Во-первых, противопоставлять радость и работу нельзя. Работа и труд — это тоже синонимы радости. Поверьте, что христианский идеал, присутствующий в Вашей душе, не помешает Вам жить полнотой супружеских отношений и ощущать их исключительную радость. Безусловно, брак не только окрыляет, но и обременяет; не только даёт права, но и обязывает. Но поскольку всё это свято, постольку и не тяжело, и не чуждо радости.
— Любовь Ромео и Джульетты — романтическая любовь — для христианина ничто? Как Церковь относится к тому, что называется романтикой?
— Мы очень страдаем от исчезновения романтических отношений, от доступности и открытости всему миру женского тела, от ранней осведомлённости о тайнах пола, от цинизма и приземлённости, которыми люди заражаются ещё в возрасте безусых юношей. Кто-то из писателей, кажется, Флобер, сказал, что чем дольше женщина желанна, чем дольше длится ухаживание, тем дольше и сильнее в браке она любима. Альтернатива романтизму — это, к сожалению, только тот реализм, который на практике оказывается цинизмом. Поэтому я за романтический ренессанс в отношениях между мужчиной и женщиной.
P S. Поскольку вопросы пришли со стороны прекрасной половины человечества, хочу на прощание сказать: милые незамужние девушки, не унывайте и не тоскуйте. Думайте о браке как о своей священной миссии и готовьтесь к нему, очищаясь и освящаясь христианской жизнью и вооружаясь всеми полезными житейскими навыками. Молитесь усердно Богу. У вас будут мужья и дети. Выше нос! И да будет на вас благословение Господне.
Помазанные цивилизацией (12 сентября 2007г.)
Английский писатель Уильям Джеральд Голдинг еще при жизни стал классиком. Его роман «Повелитель мух» в 1983 г. был удостоен Нобелевской премии. Книга — подлинный шедевр мировой литературы. Странная, страшная и бесконечно притягательная книга. Книга, которую трудно читать — и от которой невозможно оторваться.
Вам знакомы имена этих «богов»: цивилизация, культура, прогресс? «Богов», которым редко кто не кланялся и не кадил в наше идолослужительное время? «Богов», которым приписали всемогущество? Еще бы! Они до неузнаваемости изменили и продолжают менять лик нашей планеты.
Во имя этих «богов» человек опустился в глубины и забрался на высоты, натворил столько дерзких открытий (или вторжений), что перечень их занял бы целую книгу. На службе у них человек вообразил себя сверхчеловеком. Как голый король, гордо идет по жизни слабый и глупый человек, возмечтавший о себе, что он сильный и умный. И сами «боги», кажется, хохочут над ним.
Тот древний язычник, сказавший: «Познай себя самого», был мудрее нас, познающих все что угодно, лишь бы не «повернуть глаза зрачками в душу» («Гамлет»).
В 1954 году У. Голдинг хотел написать книгу о том, как весело бы резвилась группа мальчишек, попади они случайно на необитаемый остров, где нет ни учителей, ни родителей. С этой идеей Голдинг сел писать, но он не развеселил читателей — он ужаснул их. Алхимики, искавшие философский камень, чтоб исцелить все болезни, изобрели порох, убивающий людей; Колумб, искавший Индию и ее золото, нашел Америку и ее дикарей. Голдинг, сам к тому не стремясь, сказал нам правду о человеке. Вот он — хваленый homo sapiens, венец творения, когда с него смывается налет цивилизации. Мы знакомимся с ним, когда открываем книгу «Повелитель мух».
Когда Дефо выбрасывал волною творческого воображения своего Робинзона на безлюдный остров, он изрядно слукавил. На разбившемся, но неутонувшем корабле он оставил для скитальца ружье, порох, гвозди, пилы … и так далее. Вплоть даже до — Библии! Ни один гордый и развратный европеец не спасся вместе с ним. Ни одну женщину не подарил целомудренный Дефо своему герою. И поэтому ни ревность, ни жажда первенства, ни похоть, ни что-нибудь еще из тех змей, что сосут непрестанно кровь из человеческого сердца, мы не увидели в фантазиях о Робинзоне Крузо. Последнему осталось лишь бороться с природой и побеждать ее при помощи европейских орудий труда, да еще (!) миссионерствовать в отношении дикого Пятницы.
Весь роман Дефо есть жуткая ложь о человеке. Всякая ложь оплачивается с процентами, ложь литературная — сторицею. Не литературные ли фантазеры восемнадцатого-девятнадцатого веков «залили кровью век двадцатый»?
Старина Голдинг куда правдивее. Он поселяет на безлюдный остров группу отроков (не младенцев уже, но еще не юношей) и разворачивает перед нашими глазами миниатюрный кошмар, точный слепок того, что мы зовем «историей».
Вначале мальчишки опьянены свободой: ласковое море, фруктовые деревья, отсутствие взрослых. Можно плескаться, резвиться, лазить по деревьям. Никто не крикнет: «Боб, Джек, скорей домой, пора обедать!» Но очень скоро становится понятно, что если тебя долго не зовут обедать, то нет в этом ничего хорошего. На плечи мальчишек ложится тяжесть заботы о том, как выжить. Нужно строить примитивное жилье, обследовать остров, найти пресную воду, нужно отвести место для справления нужды (ведь пища — одни плоды). Одним словом, нужны законы. И нужен старший, и нужно слушаться его. То есть, нужно все то, что так обременительно в жизни взрослых.
А еще нужно, чтобы их спасли. Ведь не век же вековать на острове. Нужно жечь большой костер и поддерживать в нем постоянно огонь, чтобы было видно издалека, — тогда взрослые увидят и спасут их. Все сделано так, как сказано. Но вскоре происходит нечто страшное и неожиданное: оказывается, не все хотят спастись. Для некоторых жизнь с родителями — прошлое, неподлежащее возврату. И, значит, незачем жечь костер, дежурить, ждать, а надо обустроиться здесь, на острове. Надо научиться охотиться и добывать мясо. Надо быть смелыми воинами. У тех мальчишек, кто был с этим согласен, появляется свой вождь. Два вождя на клочке земли у горстки детей. «Мы вернемся», — говорит первый, законно выбранный всеми. Ральф — имя его. «Мы будем жить здесь. Нам нужно мясо», — говорит второй, Джек, и его голос превозмогает.
Творческая интуиция Голдинга идет рука об руку с библейским Откровением. После грехопадения люди вскоре разделились на сынов Божиих и сынов человеческих. Первые помнили и о Боге, и о потерянном рае. Они стали призывать имя Господне, то есть молиться. Они хотели вернуться, что соответствует поддержанию огня в костре и надежде на появление взрослых у Голдинга. А вторые, сыны человеческие, стали осваиваться на месте изгнания. От них пошли ковачи медных и железных орудий, строители городов, игроки на музыкальных инструментах. Это были потомки Каина, носившего печать братоубийства и пошедшего прочь от лица Господня.
У Голдинга вождем охотников становится Джек, бывший староста церковного хора (вряд ли эта деталь выдумана намеренно, но она многозначна). Те, кто недавно были похожими на ангелов, воспевая Бога, на острове стали заострять шесты и плясать с ними, выкрикивая: «Свинью бей! Глотку режь!» Так мальчики подбадривали себя и готовились к охоте. После первой удачи на охоте запах крови, вкус печеного свиного мяса, опьянение победой над животным делают свое дело: мальчики становятся совсем дикарями. Нет школы, в которой они учились, нет ни хора, ни церкви, где они пели, нет мира, в котором моют руки, говорят «здравствуйте» и соблюдают массу прочих приличий. А есть пляска ночью у костра, крики: «режь!», «коли!», «бей!», есть деревянное копье в мальчишеской руке, копье, уже вонзавшееся в визжащую и беззащитную плоть. Как машина времени, остров перенес детей в доисторическое прошлое. В этом прошлом дети освоились и очень быстро почувствовали себя своими.
Законный вождь — Ральф — не мазался глиной, не ходил на охоту. Он продолжал жечь костер и верить в спасение. Но все меньше и меньше мальчиков остается с ним. Они убегают к Джеку и становятся его воинами.
На острове, благодарение Богу, нет девочек, да и сами дикари не в том возрасте, когда можно обзавестись семьей. Будь это, мы увидели бы превращение женщины в самку, схватки самцов за право обладания, первые роды, семью и зарождение древней цивилизации. Но без конфликта, тем ни менее, не обойтись: Джеку мешает Ральф и те, кто с ним остался. Копье, вонзившееся в свиную плоть, может так же вонзиться в плоть человечью. Бывший староста церковного хора решается на убийство несогласных.
Но почему «Повелитель мух»? Потому что мы — культурны и цивилизованы лишь днем и на улице европейского города. А ночью, в темноте и одиночестве, мир снова кишит «богами», а мы становимся пугливыми и суеверными. А если мы — дети на безлюдном острове, то и подавно.
Детей тревожат страхи: им кажется, что кто-то, кроме них, живет рядом, и он, кажется, следит за ними. Некоторые даже видели его ночью. Это, конечно же, чудовище, демон, хозяин острова. Его надо умилостивить, чтобы он не гневался и не трогал новых жильцов. У свежезаколотой свиньи Джек отрезает голову и водружает ее на копье. А копье вонзается в землю посреди джунглей, где, как кажется, обитает чудовище. Это первая жертва духу острова.
Первой человеческой жертвой становится Саймон. Он понял, что чудовища нет на острове. Вернее, есть, но не то, которого боятся мальчики. «В каждом из нас и есть чудовище», — бежит сказать мальчикам Саймон. Он только что был у полусгнившей свиной головы, облепленной мухами (это и есть «Повелитель мух»), и там многое понял.
Эти страницы романа читаются с наибольшим волнением. Нет смысла их пересказывать — их нужно прочесть. Но важно отметить то, что из-под пера Голдинга в этом месте появляется гордый и хитрый дух — истинный виновник всех бед человеческих. Он появляется в полном противоречии с первоначальным замыслом книги. Он беседует с Саймоном.
Когда Саймон бежал к друзьям поделиться своим открытием, они плясали у костра ритуальный танец. Через несколько минут истыканное копьями мальчишеское тело унесли океанские волны. После этой смерти была еще одна, более циничная и бессмысленная. А затем жажда убивать и получать от этого удовольствие разгорается в некоторых юных душах. И Джек уже не совсем вождь, поскольку появляются более жестокие и решительные, чем он. Оставшегося в одиночестве Ральфа ждет неминуемая смерть от вчерашних друзей.
Поделиться книгой: