Помоги проекту - поделись книгой:
Ради тех, кто прочтет эту книгу, умолчим о ее финале. Скажем о другом, важном для всех читавших и не читавших Голдинга. Не так ли мы надеялись прожить жизнь, как автор собирался писать книгу? Не представлялась ли всем нам жизнь легкой и приятной прогулкой? И не была ли правда жизни для нас такой же ошеломляющей и страшной, как этот роман?
Спасибо Голдингу: он наотмашь хлещет лгуна Руссо и не оставляет от него (а значит, от Толстого и многих других) камня на камне. Человек, говорите вы, по природе очень хорош, нужно лишь избавить его ото лжи культуры, города и цивилизации? Вот вам ваш «хороший» человек на лоне природы — прочитайте «Повелителя мух».
Другие говорят: «Человек нейтрален — tabula rasa. Пиши, что хочешь, все дело — в воспитании». Вот вам воспитанные в строгих семьях, крещеные и ученые английские дети англичанином же описанные. Иные из нас, азиатов, и до старости столько воспитания не получают, сколько те за пару лет. И все это, как оказалось, лишь макияж, грим, который легче легкого меняется на боевую дикарскую раскраску. Не верите? Прочтите «Повелителя мух».
Мы остаемся при том учении, что мы слышали от начала. Человек болен, испорчен, поломан, запачкан. Грех обезобразил всех и каждого. Это то чудовище, которое живет в каждом. Голдинг подвел нас к той мысли, которую понял Саймон. Ну, а дальше уже нужно читать Священное Писание и Святых отцов.
Ральф жег костер и надеялся. Люди Божии, начиная с Еноса, призывали имя Господне.
Призовем и мы. И будем надеяться.
Господи, помилуй!
Рождение от воды и Духа (12 сентября 2007г.)
Ты хочешь креститься! Это желание робко поселилось в твоей душе уже давно. Ты отвёл ему в сердце уголок и не прогнал его, а оно со временем не исчезло, но разрослось, и вот уже просится наружу, зовёт тебя в храм. Слава Богу, ты хочешь креститься.
Верь, что движения твоего сердца открыты Богу, и это Он зовёт тебя к Себе. Зовёт так мягко, что назвать это принуждением нельзя, но вместе с тем так властно, что сопротивляться тоже невозможно. Такова Его зовущая благодать. И ты идёшь на её зов, хотя не знаешь, что тебя ожидает.
Нельзя крестить, не учив. Наш Божественный Спаситель по Воскресении Своём сказал ученикам: Научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа (Мф. 28, 19). Слышишь, сначала «научите», а потом — «крестите». Потому что в эту воду нужно войти только раз в жизни в полном сознании того, что ты делаешь, и что Бог сделает с тобой.
Вода крещения — это образ гроба Иисусова. Главное в нашей вере то, что Христос умер за грехи наши и воскрес из мёртвых для оправдания нашего. Мы входим в воду крещения, чтобы соединиться с умершим за нас Христом. Священник погружает нас со словами «крещается раб Божий (имя) во имя Отца» — и вода смыкается над нашей головой. «Аминь» — и мы восстаем в первый раз. Мы были один день с Христом во гробе. «И Сына» — вода смыкается над нами во второй раз. «Аминь» — мы восстаем, бывши с Христом второй день во гробе. «И Святого Духа» — мы погружаемся в воду в третий раз; мы и третий день с Христом во гробе, для того чтобы на третьем «аминь» выйти из воды вместе со Христом, воскресшим из мертвых в третий день.
Вот главное, что ты должен понять: через воду крещения мы соединяемся по вере со Христом, умершим за нас и ради нас воскресшим. Эта вода необходима для нашей вечной жизни так, как вода потопа была необходима для казни грешников во времена Ноя. Но эта вода добрей. Та утопила беззаконников вместе с их грехами, а эта смоет грехи, самого же грешника оправдает.
Эта вода необходима, как расступившиеся воды Красного моря, пропустившие евреев и погубившие фараона с его войском. Всякий уходящий из рабства раздражает бывшего злого господина. Хозяин смертного царства, гордый фараон — диавол — обладал тобою, и ты платил ему оброки мёртвыми делами, которых теперь стыдишься. Возвеселись и возрадуйся — воду крещения фараон не пройдет. Он утонет в ней, а ты выйдешь свободным.
Всё, что сделал ты, сказал или подумал плохого, будет смыто с тебя. Это будет тот единственный день, когда вода будет не только омывать тебя снаружи, но и таинственно омоет тебя изнутри. Только в будущем не будь поросёнком, не возвращайся обратно в грязь или как пес на свою блевотину (2 Пет. 2, 22). Бесстрашно грешащий после крещения распинает в себе Сына Божия. Бойся этого.
Ты, конечно, спросишь, что для этого (то есть для крещения) нужно? Мы живём в материальном мире и в изрядной степени страдаем материализмом даже в вещах духовных. Отвечу тебе так: для крещения нужно немногое, но это немногое дорогого стоит. Ты должен прийти к купели с верой и покаянием. Это самое главное. Во что верят православные христиане — ты узнаешь, прочитав и осознав Символ Веры, который вскоре выучишь наизусть. А покаяние — это главное украшение христианской души и единственный ключ, которым открываются двери милосердия Божия.
Раньше людей крестили на открытой воде — в море, озере, реке. Затем стали строить специальные крещальные храмы — баптистерии. Сегодня, после долгих лет воинствующего атеизма, баптистерии есть далеко не в каждом храме. Поэтому может случиться, что тебя будут крестить не погружением (что очень желательно), а обливанием. Не смущайся этим: ты всё равно будешь крещён и ни в чём не умалён перед Господом. После крещения тебя оденут в белую одежду, скорее всего, это будет чистая простыня — то немногое из материальных вещей, что нужно на крещении. Эта белая ткань на твоих плечах будет иметь тот же смысл, что и подвенечное платье невест — знак чистоты, невинности, ликования.
В ближайшие дни после крещения, а лучше на следующий день, тебе нужно будет причаститься, причём без исповеди. Обычно христиане перед принятием причастия очищают совесть покаянием. Тебе же нечего будет исповедовать. Как новокрещеный, ты будешь чище всех, и даже тех, кто на много лет раньше тебя нашёл дорогу к храму. Тебе можно будет по-доброму завидовать, и все, кто не знает о чудном событии, произошедшем в твоей жизни, будут смотреть на тебя с удивлением: откуда в нём столько света, столько жизни в глазах, столько красоты, которой мы раньше не замечали?
Но будь осторожен. Молитва Господня, «Отче наш» (кстати, выучи ее), заканчивается словами «избави нас от лукавого». Своим крещением ты обрадуешь несметное ангельское воинство, но сильно огорчишь клеветника и обманщика с армией его слуг. Он захочет опять заполучить тебя в свою собственность и поначалу, ослеплённый твоим невидимым сиянием, не сможет к тебе приблизиться. Но со временем окружит тебя сетью соблазнов и ловушек. Повторюсь еще раз: будь осторожен. Крестившись, ты стал сыном Матери-Церкви. Ходи на службы. Часто причащайся. Ко всему в Церкви присматривайся и все изучай — ведь ты пока так мало знаешь. А между тем, твой долгий трудный путь в Небесное Царство уже начался.
И ещё несколько, пожалуй, последних советов — прочти Евангелие. Если не все четыре, то хотя бы одно из них (самое короткое — от Марка). Перед крещением попостись по мере сил один или несколько дней. Да, чуть не забыл! Ты же можешь молиться. Ведь вера дарится человеку до крещения, а молитва рождается именно от веры. Молись, как можешь, как умеешь, Богу, Который слышит тебя. Проси, чтобы крещение состоялось, чтобы Господь даровал тебе хороших друзей во Христе и мудрого духовника; молись о всех тех, кого ты любишь, о всех тех, о ком будешь молиться и после крещения.
Дорогой мой, ты хочешь креститься. Знал бы ты, как ты меня обрадовал. Только слушай, не медли. Дни лукавы, и оттягивать незачем. Спеши стать добрым волшебником — превратить невидимую добрую мысль в видимое доброе дело. Крестись скорей. Помоги, Господи.
Новое или старое? (13 сентября 2007г.)
Разговор о фантастике
Как жанр литературы и кинематографа, фантастика давно занимает одно из первых мест в сознании читающего и смотрящего в экран человечества. Она родилась, наверно, из ощущения скучности и привычности окружающей жизни, из вечной жажды необычного, которая есть в человеке. Ведь призваны мы к тому, чего не видел глаз, не слыхало ухо и на сердце человека не всходило (1 Кор. 2, 9). Вот и мечтает человек до времени о том, чего не видел, поскольку уму и сердцу тесно на земле. Но в то же время фантастика родилась из очерствения, когда окружающие чудеса стали незаметны, скрылись от взора.
Человека перестало удивлять то, что в его малой голове помещается и вкус, и слух, и зрение, и одно другому не мешает. Перестало удивлять то, что созданное невесть когда небо до сих пор как новое, хотя разрушились здания, сместились континенты. Ты не знаешь путей ветра, и то, как образуются кости в животе беременной — говорил Екклезиаст. Человеку было чудно и интересно все, что его окружало. Способность удивляться, кажется, Шпенглер назвал философским даром. И вот, когда человек перестал быть философом и превратился в конторского служащего, ему захотелось придумать тот мир, которому можно удивляться.
Как ни странно, ничего принципиально нового человек выдумать не может. Он мечтает в категориях сотворенного мира, который не в силах изменить. А значит, выдумать можно только ну очень сильного богатыря, или очень быструю лошадь (ракету, автомобиль. — возможны варианты). Ничего по-настоящему нового мысль человеческая создать не в силах. Есть нечто, о чем говорят — смотри, это новое. Но это только забытое старое (Екклезиаст).
Помести человека мысленно хоть на Марс, хоть на край галактики; перебрось его назад в доисторические джунгли или в холодный сумрак древних храмов — везде фантазия вынуждена будет наделить человека страстями: ревностью, гордостью, жадностью. Фантастический человек будет (все равно — мечом или бластером) драться, будет бояться за жизнь, будет кого-то любить и скучать о ком-то. Это все равно будет земной человек, и вся фантастика ограничится антуражем. Ах, если бы мы это понимали! Мы бы повторили слова премудрого: нет ничего нового под солнцем.
Самое фантастическое — это всегда самое реальное, причем близкое к нам, а не далекое. Новое, если честно, под солнцем есть. Это Дева, родившая и оставшаяся Девой. Это Распятый и Воскресший. Это то, чего нельзя выдумать, то, что никогда не появилось бы в сознании, если бы не случилось как факт. Соответственно, Евангелие — это самая фантастическая фантастика. Именно потому, что оно же — самая реальная реальность.
Но разговор о фантастике, неизбежно приходящий к Евангелию, можно при желании продолжить, а не закончить на этой ноте. Дело в том, что были и есть писатели и режиссеры, которые намеренно прибегали к этой форме творчества. Одни — потому, что таким образом хотели завлечь читателя (зрителя), зная о его испорченном вкусе. Другие — потому, что это форма позволяла говорить правду в тех условиях, где за правду сажали.
Например, Андрей Тарковский, режиссер, которого интересовали только реальные вещи, несколько раз снимал фильмы на фантастические сюжеты. По мотивам произведения С. Лема «Солярис» и по мотивам романа братьев Стругацких «Сталкер». Авторы произведений тоже относятся к писателям, для которых фантастический сюжет — всего лишь упаковка. А фильмы — что ни на есть о вечном. «Солярис» — о возвращении к Отцу, о вечности моральной ответственности, «Сталкер» — о существовании Святого Святых, в которое не могут попасть ни наука, ни искусство, но только люди не от мира сего. Вот такую фантастику можно похвалить.
Из писателей-фантастов хочется выделить и Рея Бредбери. Он пишет для современного человека о вечных и прописных истинах, для человека, который уже живет в фантастическом мире, далеко превосходящем фантазию Жюля Верна. Мне очень нравится роман «451 градус по Фаренгейту». Он изображает мир на пороге ядерной катастрофы, мир, в котором люди перестали общаться и совсем перестали читать. Сначала не было времени (суета, знаете ли), потом книгу заменил телевизор, потом он разросся во всю стену, и т д. до тех пор, пока телевизор не занял все четыре стены, а книги стали сжигать за ненадобностью.
Приходящие ежедневно в твой дом с экрана люди стали ближе, чем домашние. Встречи с ними стали желанны, к ним спешили после работы. Подозрительным стал каждый, кто слишком долго разговаривал с соседом на улице. Люди стали внушаемы и вменяемы для всего, что говорилось с экрана. Те, кто осмеливался хранить дома какую-то книжечку, могли заплатить за это свободой или жизнью. Те, кто раньше тушил пожары — пожарники — теперь из-за новых технологий лишились привычного занятия (новые материалы уже не горят). Их работой стал розыск и сжигание еще где-то у кого-то сохранившихся книг.
И вот роман развивается вокруг одного такого пожарника, который утаил одну из запрещенных находок, прочел ее и почувствовал конфликт с привычным до сих пор миром. Человек очень быстро попал в роль опасного для общества преступника. Он бегством спасается от погони (что очень тяжело, ведь кругом кинокамеры, и в далеком «мозговом центре» ежесекундно видно каждого жителя цивилизации). Став изгоем, он находит таких же, как он, с той разницей, что новые знакомые являются хранителями нематериальных сокровищ. Каждый из них помнит наизусть какую-нибудь жемчужину мировой культуры: один помнит половину «Евгения Онегина», другой — «Песню Песней», третий — «Шахнаме» и так далее — послания апостола Павла, «Исповедь» Августина.
Эта картина — по сути изображение того, как мир с улыбкой выгоняет вон всех с собою не согласных. Так христиане древности были в глазах мира опасными злодеями и собирались на молитву по ночам в пустых местах. Так христиане будущего укроются на малое время от цивилизации антихриста, унося с собой в памяти сохраненные псалмы и молитвы.
Вот это та фантастика, которая мне по душе. Замятин, Оруэлл, Тарковский, Бредбери, Стругацкие — вот начало того большого списка авторов, которые трудятся не для того, чтобы человек плыл по течению, приятно проводя время, а для того, чтобы остановиться (как сказано у Иеремии), осмотреться, найти путь хороший и идти по нему.
Открыть Ему двери (13 сентября 2007г.)
Главный праздник христиан — праздник Пасхи. Это праздник воинов, выигравших битву. Израненные, но живые; уставшие, но радостные; сжимая оружие в налившихся тяжестью руках, воины смотрят на знамя победы. Вот оно медленно, но верно поднимается над войском, и из тысячи грудей раздаётся победное «ура!». Это — Пасха.
А второй по значимости праздник — Рождество. Это праздник детей. Они скачут вокруг ёлки, взявшись за руки, срывают с её пахучих веток пряники и конфеты, и никто их за это не ругает. Сегодня праздник и можно всё, кроме, разве что зажигать огонь под ёлкой. Под каждой подушкой подарок, в воздухе запах апельсинов, и стёкла окон раскрашены морозом так, что лучшему художнику повторить не под силу. Это — Рождество.
В течение одного литургического года Церковь даёт нам в полной мере пережить духовное детство и духовную зрелость — по крайней мере, по разу. Сначала человек бывает маленьким. Поэтому праздник христианского детства — Рождество — стоит вначале. Затем человек вырастает и окунается в драматическую двусмысленность жизни, где можно не заблудиться и не пропасть только благодаря Пасхальной победе. Эти два праздника взаимосвязаны и натянуты между полюсами христианской жизни, как звенящая струна. Они образуют ось, вокруг которой вращается Вселенная. И мы в этом году вновь в очередной раз дышим морозным и пьянящим воздухом Богоявления.
Я не ошибся: праздник Рождества, так же как и праздник Крещения, носил в древности это имя, и долгие годы оба праздновались в один и тот же день. Поскольку воздух этого праздника — воздух радостного детства, я позволю себе объяснить его смысл ещё одним детским примером. Многим из нас известно, как любопытны дети, как жадны они ко всему новому и необычному. Всклокоченный, как воробей, мальчуган вбегает во двор (класс, детскую площадку) и с сияющими от радости глазами кричит: «Эй, пацаны, там такое!» Десятки глаз загораются в ответ: «Какое? Где?»
Объяснять долго и трудно. «Айда покажу!» И вот уже быстрые детские ноги с топотом конского табуна бегут за первооткрывателем, за тем, кто первым увидел что-то необычное.
Так и нам предстоит с любопытством и замиранием сердца (ничуть не уменьшающимся оттого, что мы знаем, что произошло) побежать к Вифлеемской пещере. Ни у кого из нас нет отговорок: пойти туда должны все. Если ты любишь науку, изучаешь природу, постигаешь смысл мироздания, но не молишься Богу и не веришь в Христа Его, волхвы обличат тебя и звёзды будут мерцать над тобой осуждающе. Если ты прост и неучён, зарабатываешь свой хлеб тяжелым и однообразным трудом и при этом ропщешь на судьбу, считаешь христианство привилегией сытых и праздных — пастухи станут пред тобою живым и молчаливым укором. Даже если ты осёл (например, по упрямству) или вол (скажем, по неповоротливости ума) — и тогда наклонись к яслям и согрей Новорожденного паром твоих ноздрей.
Одна из лютых бед нашего времени — одиночество. Классическое, традиционное общество разрушается. Слабеют кровные связи, шатается брак, естественное становится редкостью, уродливое называется нормой. Человеку, живущему среди суетливого многолюдства, может быть годами не с кем поговорить. Небо становится свинцовым, и кажется, что Там о тебе не помнят. Земля становится неприветливой, и ты ходишь по ней так, как будто вытираешь об нее ноги, со страхом думая о том, что в неё же придётся возвратиться. «Я не убил и не украл», — любит говорить про себя современный человек в качестве самохарактеристики, и, несмотря на это, живет, как Каин, стеная и трясясь.
И тут такая радость! Ко мне пришёл Великий Гость. «Ко мне идёшь, Господи. Меня ищешь, заблудшего», — такими словами Церковь многократно воспевает пришествие Бога в мир. Бог пришёл к нам в гости. Крайне нечестиво не оказать Ему гостеприимство: не прибраться в доме своей души, не приготовить что-нибудь пусть нехитрое, но вкусное. Совсем кошмарно — не открыть Ему дверь.
Гостеприимство не зря считалось величайшей добродетелью на Востоке. Люди как будто чувствовали, что радушие к неизвестному страннику может родить из себя нечто большее. И действительно, некоторые под видом людей принимали в гости Ангелов, и за это принимали благословение, спасались от гибели. Но самым большим и неожиданным плодом гостеприимства является принятие в гости Самого Христа. Вот ещё одна грань этого праздника. То есть в этот день мы и хохочущие, пляшущие возле ёлки дети, и — радушные хозяева, открывшие дверь на стук и неожиданно впустившие в дом Владыку мира.
Чем больше живёшь и думаешь, тем больше удивляешься: как люди живут без Бога? Чем они живут? На что надеются? О чём радуются? И вообще, жизнь ли это? Сам Христос удивлялся на земле двум вещам: вере и неверию. Он радостно удивился вере капернаумского сотника и, глядя на законников, дивился неверию их (Мк. 6, 6). Давайте в эти радостные дни удивим Спасителя верой. Давайте сделаем кто что может для того, чтобы в нашем пластмассовоцеллулоидном мире Богу было чем полюбоваться.
Свидетели Чуда (13 сентября 2007г.)
В священном и неприступном Апокалипсисе Престол Божий изображен окруженным четырьмя животными. Они исполнены очей спереди и сзади, подобны, соответственно, льву, тельцу, человеку и орлу летящему. Они шестокрылаты. Не имея покоя ни днем, ни ночью, они взывают: Свят, Свят, Свят Господь Бог Вседержитель (Откр. 4, 6.8). Подобно тому, как великий Бог воспевается четырьмя особыми существами, тайна Богоматеринства на земле была вверена четырем особым людям. Вот их имена: Иосиф Обручник, праведная Елизавета — мать Предтечи, Симеон Богоприимец и пророчица Анна.
Иосиф
Ничем не выделявшемуся из окружающих людей, плотнику по профессии, старцу по имени Иосиф Господь уделил неслыханную благодать. Во дни Своего младенчества воплотившийся Единородный Божий Сын, никого не имеющий отцом, кроме Бога, называл старца Иосифа папой. Невинные и безгрешные у всех младенцев уста, несравненно более святые у Господа Иисуса, с любовью лепетали это имя, которое по-арамейски звучит как «авва». Уже одно это заставляет затрепетать. Нужно было иметь беспримерное смирение и чистоту, чтобы удостоиться такой чести.
Когда Иосиф узнал, что Мария имеет во чреве, он не хотел Её обличать, но решился тайком отпустить Её. Дело в том, что закон повелевает казнить смертью деву, потерявшую девство до брака. Иосиф поступил по-новозаветному, то есть нарушил букву закона и совершил милость. Милости хочу, а не жертвы (Мф. 12, 7) — звучало в его душе. Для того чтобы разрешить его недоумения, неоднократно к Иосифу посылались Ангелы. Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого; родит же Сына. Наречёшь Ему имя Иисус, ибо Он спасёт людей Своих от грехов их (Мф. 1, 20.21). Вскоре Иосифу пришлось, опять же по повелению Ангела, брать Дитя и Матерь и бежать в Египет. «Что это за Спаситель людей Своих, которого нужно Самого спасать от убийц и преследователей?» — мог подумать праведник. Но он, не усомнившись, продолжает своё служение, как телохранитель Господний, бежит в указанную страну, и со временем возвращается назад.
Он учил маленького Христа держать в руках долото, рубанок и стамеску. Столярные инструменты совсем не изменились с того времени, и Христос зарабатывал Свой земной хлеб подобно тысячам людей, которые сегодня трудятся руками. Более того, Иосиф по долгу названного родителя учил Спасителя заповедям, объяснял смысл праздников и Закон. А неподражаемый в смирении Иисус — Творец Закона — с любовью и интересом слушал праведника, опять-таки смиренно говорящего о делах Божиих.
Все это умилительно, чудотворно, я бы сказал, грандиозно, если бы это слово было уместно. Но слово это сюда не идёт, так как не было ничего грандиозного в маленьком Назарете, а была благодать, действующая и проявляющаяся так, как никто из людей не ожидал и не мог подумать.
Если Иосиф сегодня будет молиться о нас, то Господь, содержащий всё в Своей власти, вряд ли откажет тому, кого удостоил тогда на земле называться Своим отцом.
Елизавета
Елизавета была по-нашему матушкой, то есть женой священника. Она первая на земле назвала Деву Марию Матерью Господа (Лк. 1, 43). Каждый еврей несколько раз в день должен читать слова из Писания — «шма исраэль!» — то есть «слушай, Израиль». Это краткий символ веры ветхозаветной Церкви: Слушай, Израиль, Господь Бог твой — Господь един есть. Читала эту молитву и Елизавета, ибо она была праведна пред Богом, поступая по всем заповедям и уставам беспорочно (Лк. 1, 6). Она больше других верила и знала, что Господь един, и нет другого. Когда же родственница ее отроковица Мария пришла к праведнице, Дух Святой исторг из её сердца исповедание Христа Господом, а Марии — Матерью Господа. Мы так легко и радостно сегодня называем Богородицу Матерью Света, Дверью спасения, одушевлённым Храмом и ещё многими другими образами и поэтическими выражениями благодаря тому, что этот священный труд восхваления Владычицы когда-то давно начала жена священника Захарии.
Симеон
Елизавета торжествовала и радовалась о славе Богоматери. Но не только слава была предуготована Марии, а и страдания, и подвиг. Об этом сказал другой святой человек — Симеон. По вдохновению он пришёл в храм тогда, когда Мария и Иосиф совершали законные обряды над Младенцем Спасителем. Не мёдом были слова Симеона для святого семейства. Се лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — и Тебе Самой оружие пройдёт душу, — да откроются помышления многих сердец (Лк. 2, 34.35).
Симеон пророчествовал о крестных страданиях Христа. Он, как Давид, будто видел перед глазами голгофскую трагедию. Псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собой и об одежде моей бросают жребий (Пс. 21, 17.18).
Давид видел только страдающего Праведника, а Симеон видел рядом стоящую Мать. Он видел, как Её душу пронзает невозможная скорбь, как эта скорбь делает Богородицу чувствительной ко всем скорбям человечества и сострадательной ко всем бедам Адамова рода. Он видел, как открываются перед Ней книги человеческих совестей, и Она становится молитвенницей за всех скорбящих. Вряд ли хватит слов, чтобы объяснить всё, что он видел. Вряд ли и Сама Мария до конца тогда понимала, что это значит, но лишь запоминала и складывала в сердце Своём виденное и слышанное.
Анна
Четвёртым человеком была Анна пророчица, прожившая с мужем всего лишь семь лет, а затем опалённая скорбью вдовства и всецело предавшая себя Богу. В те дни ей уже исполнилось 84 года, и всё это время она не отходила от храма, постом и молитвою служа Богу день и ночь (Лк. 2, 37). Просветлённая и очищенная, она могла узнать среди множества людей, находившихся в Храме, Честнейшую херувим со Христом на руках. Анна подошла к святому семейству, стала славить Господа и говорила о Нём всем, ожидавшим избавления в Иерусалиме (Лк. 2, 38).
Эта женщина менее всего известна среди перечисленных лиц. Но она особенно мила нам потому, что долгие и тяжёлые десятилетия церковной истории судьба Православия в нашей стране была вверена вот таким вдовам и праведницам, не отходившим от храма, в меру сил служившим Господу и «говорившим о Нём всем».
Вот четверо великих, мало заметных во время земной жизни, навеки вошедших в библейский рассказ и, что более радостно, навеки вошедших в Царство Небесное. Два мужчины и две женщины. Плотник и книжник, жена священника и вдова. Ни одного юного, ни одного в цветущих и молодых годах.
Это были люди, долголетней жизнью и верностью Закону доказавшие Богу свою любовь к Нему. Люди, перенесшие множество бед и испытаний. Они ничего не ждали уже и не хотели для себя на земле. Все их мысли были устремлены к будущей жизни. Весь жар неостывшего сердца был направлен на ожидание Искупителя. Именно поэтому им и только им Господь открыл тайну Богоматеринства. Даже не всю тайну, а лишь отдельные грани её.
Для того чтобы чистыми глазами смотреть на иконы Богородицы, чистыми устами повторять Ей вслед за Архангелом: радуйся, Благодатная, — нужно всматриваться и в эти священные фигуры, которые подобно четырём животным окружают в евангельском рассказе Приснодеву и призывают нас принести Ей должные хвалы.
«И жаждет веры - но о ней не просит…» (13 сентября 2007г.)
Размышления об Иосифе Бродском
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует.
Плохо, ежели мир вовне изучен тем, кто внутри измучен.
Мир искусства похож на группу островов, населённых сиренами, мимо которых обязан проплыть каждый Одиссей, возвращающийся на родину. Проплыть мимо этих сладкозвучных убийц невредимо можно лишь залепив уши или привязавшись к мачте. Первое случается чаще. Миллионы людей в мире отличаются глухотой к особого рода звукам: поэзии, философии и тому подобному. Если при этом они не глухи к голосу совести и Евангелия, то сия особая глухота не обделённость, а Божий дар. Господь Бог дал им уши, которые не слышат, потому что сердца «малых сих» не выдержали бы той тоски, которую поют обитательницы острова. А вот имеющий уши слышать эти песни обязан привязаться к мачте, чтобы не присоединиться к тем, чьи кости белеют по всему острову. Мачта есть Крест, имже мне мир распяся, и аз миру (Гал. 6, 14). Только привязавшись к этому Дереву, можно (хотя и не без мук и терзаний) проплыть мимо, наслушавшись вдоволь «грустных песен земли».
Бродский — самое важное явление в русской поэзии конца двадцатого века. Среди всех тех, кто в это время «памятник себе воздвиг нерукотворный», «непокорная глава» Бродского — самая высокая и самая одинокая. Если его хвалить за что-то, то, во-первых, за то, что он не закончил жизнь самоубийством. А если ругать, то за то, что не стал тем, кем мог, тем, кто так нужен русской словесности.
Говорить о нём, покойном, ругать его, спорить с ним — нехорошо. Но если продолжать его традиции и обращаться к нему так, как он «во времена оны» обращался к Донну, Элиоту, Жукову, Бобо. — то, наверное, можно. И даже нужно, поскольку свою поэзию распада, свою, так сказать, разлагающуюся на бумаге душу он не сжёг, не спрятал, а щедро разметал по всему миру. И она разлетелась, иногда как жемчуг, но чаще — как осколки того зеркала, которое уронили тролли.
Странно, но Бродского раскусила советская власть. Тупая, косная, с узким мировоззрением, неизящная советская власть устами своего обвинителя на суде по делу «тунеядца Бродского» назвала следующие мотивы творчества поэта: смерть, уныние и эротизм. Может, не теми словами здесь передано сказанное тогда, но суть та же. Поэт тоскует, отчаивается, постоянно возвращается к мысли о неизбежности смерти и как-то между делом не забывает упражняться в «науке страсти нежной, которую воспел Назон». Таким был поэт в юные и зрелые годы. Кажется, таким остался до конца.
Но была и существенная потеря. Тогда на суде Бродский сказал, что его поэтический дар — от Бога. А спустя многие годы говорил, что не знает, «есть Бог или нет».
Ах, какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь…
Так, юродствуя, говорил о своём безверии Есенин, которому было больно и стыдно от безбожия. Бродский же, перечисляя утраты:
…потерявший конечность, подругу, душу…
или:
…Здесь и скончаю я дни, теряя волосы, зубы, глаголы, суффиксы…
о вере ничего никогда не говорит. А ведь он всех обокрал. Он подошёл вплотную. Ещё бы шаг, и. как бы все мы были богаты! Он, наверное, пожил бы дольше и в силу того, что «поэт в России больше, чем поэт», повёл бы за собой очень многих не в тёмный угол, а на свет, «в горняя». Но.
Безверием палим и иссушён,
Невыносимое он днесь выносит…
И сознаёт свою погибель он,
И жаждет веры — но о ней не просит…
В актив поэта однозначно отнесём то, что он был во всём самоучка. Он не получил классического образования, не ездил по миру, не вырастал, окружённый атмосферой прекрасного. То, что другим (например, Пастернаку, Ахматовой) давалось даром, Бродский не мог бы купить даже за деньги. Денег, впрочем, тоже не было. Было то, что называется тягой к мировой культуре. Как говорил поэт позже, «всё началось с накопления знаний». Книги стали первой реальностью, а затем — смыслом жизни. Не забудем, что СССР в те годы — это страна, с точностью выполнившая то, что планировали бесы из одноимённого романа и что Достоевский вложил в уста Верховенского: «.Не надо высших способностей! <…> Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями..! <…> Жажда образования есть уже жажда аристократическая. <…> . Мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. <…> Полное послушание, полная безличность.».
Сама по себе тяга к знанию в том мире — похвальна. Но не в знаниях — суть. И грусть от окружающей пошлости похвальна. Но не в грусти — суть. И тоска о неизвестном, и юные мечты о нездешнем счастье — хороши. Но не в тоске и не в мечтаньях — суть. Суть в том, что сладко ноющее, ищущее сердце лишь у ног Христа успокаивается и наполняется миром.
Иосиф Александрович у ног Христа не успокоился. Он только растревожился и так тревожно прожил всю жизнь, лишь под конец стихнув от усталости, а не от смирения.
В годы и напускного, и искреннего оптимизма Бродский грустит, и грустит изящно на античный манер:
Я заражён нормальным классицизмом…
Классицизм был формальным. Парки, музы, Постум, Цинтия — не более чем декорации. А поистине роднит Бродского с античностью дохристианская грусть. Хронологически живя в двадцатом веке от Рождества Христова, мистически Бродский жил до Рождества, и его тоска — это тоска неискупленной человеческой природы.
Неважно, где живёт человек. Тоска ходит за ним, «как тень иль верная жена». Бродский грустил и отчаивался в СССР, грустил в США, морщился, путешествуя по миру, грустил бы он и ныне так, как грустит всякий нераскаянный и невоцерковлённый человек.
Желающие спорить скажут, что ежегодно на Рождество поэт писал стихотворение, посвящённое празднику. Но стоит хотя бы раз выдержать Рождественский пост, сесть за стол в сочельник, выстоять праздничную всенощную, услышать коляду, чтобы, сравнив, понять: рождественская радость Церкви и праздничные медитации Бродского — небо и земля. Если бы поэт ощутил силу Христа пришедшего, то ощутил бы и силу Христа воскресшего, то есть в его поэзии было бы и место Воскресению.
Но Торжество из торжеств прошло мимо Бродского. На тему Пасхи он не «медитировал». Кажется, только лишь одно из его стихотворений (в цикле «Литовский дивертисмент») говорит просто о молитве. Поэт сворачивает с улицы в костёл и шепчет «в ушную раковину Бога» (?!): «Прости меня».
Всё здесь символично. Например, то, что храм — католический. По словам А. Ф. Лосева, католицизм был всегда «завлекательной приманкой для бестолковой. воистину „беспризорной“ русской интеллигенции. В те немногие минуты своего существования, когда она выдавливала из себя „религиозные чувства“, она большей частью относилась к религии и христианству как к более интересной сенсации; и красивый, тонкий, „психологический11, извилистый и увёртливый, кровяновоспалённый и в то же время юридически точный и дисциплинарно-требовательный католицизм, прекрасный, как сам сатана, — всегда был к услугам этих несчастных растленных душ» («Очерки античного символизма и мифологии»).
Цитата вся в точку. И Бродский, безусловно относящийся к русской интеллигенции, единственное своё молитвенно-стихотворное обращение к Богу совершает в костёле не случайно. Причём особое панибратство к Богу и дерзость (чего стоит фраза «ушная раковина Бога») делает Бродского похожим на раннего Маяковского. Тот тоже не сомневался в юности в бытии Божием, но обращался в стихах к Господу дерзко и с вызовом.
Я не могу отделаться от мысли, что талант Бродского был предназначен для православного ренессанса. Не для поэтической проповеди, конечно, а для воцерковления современной словесности. И по времени, и по близости к Ахматовой, и даже по еврейским корням в Бродском угадывается продолжатель стихотворного цикла романа «Доктор Живаго».
В одном из стихотворений — «Рождественская звезда» — Бродский прямо становится плечом к плечу с Пастернаком. Посвящённое Ахматовой «Сретенье» только подтверждает эту мысль.
Мандельштам как будто о Бродском сказал:
И в наказанье за гордыню,
Неисправимый звуколюб,
Получишь уксусную губку Ты для изменнических губ.
В начале было сказано о том, что поэзия подобна сирене. Песнь же последней страшна не смыслом, а чем-то иным. Сирене не обязательно петь что-то «умное», заинтересовывающее мысль. Она вообще может петь без слов, вкладывая всю соблазнительную силу страсти в голос, его переливы и модуляции, в мелодию, во взгляды и прочее. Поэзия Бродского, при своей кажущейся интеллектуальности, есть песнь ни о чём. Кстати сказать, наша лукавая речь, «язык» даёт такую возможность. Поэт может писать на тему того, что у него нет темы; может красиво говорить о том, что говорить ему не о чем; описывать в стихах сам процесс писания стихов и так далее. В этом случае язык является — по Апостолу — корнем зла и прикрасой неправды.
У Иосифа Александровича за массой стихотворений обретается какое-то буддийское ничто. То есть стихи есть, текут красиво, и струны души затронуты; но присмотрись — там пусто. Обман, наваждение, марево.
Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!
Поделиться книгой: