Помоги проекту - поделись книгой:
Становится понятной гениальная прозорливость Оптинских старцев. Они до революции предсказывали время крайнего смешения понятий и советовали привить молодым людям вкус к хорошей музыке, живописи, литературе для того, чтобы хороший вкус стал противоядием против грядущей пошлости.
Пошлость пришла, нагрянула. А с противоядием — проблемы. Миллионы людей научили читать, но не научили выбирать чтиво, для миллионов людей видеокассеты доступны, но умение выбирать из навоза жемчужину — нет. Как ни была страшна безграмотность, нынешняя грамотность при отсутствии веры и вкуса — еще страшней.
Это, может быть, для XIX века чтение Тургенева или Вальтера Скотта могло не поощряться духовниками и быть признаком духовного упадка человека. Сегодня это признак подъема и знак того, что внутренний мир человека обогащается и шлифуется. Думающим трудней манипулировать, знающего труднее обмануть.
Люди и так будут читать книги в печатном и в электронном виде, будут поглощать музыкальную и видеопродукцию в таких объемах, в каких завтракает Гаргантюа. А значит, надо воспитывать читательский и зрительский вкус, надо делать людям прививку от пошлости так же регулярно и настойчиво, как делают прививки от скарлатины детские поликлиники.
Кроме вновь издаваемых книг и выходящих на экраны фильмов, в мире есть множество «новых» вещей, неизвестных потребителю. Всякая книга, которую вы не читали, для вас — новая. Всякий фильм, который вы не смотрели — тоже, как ни странно, новый. Поэтому как было бы приятно подслушать в метро или кафе следующий диалог:
— Глянь, какую я новую книгу купил — Данте, «Божественная комедия». Читал?
— Нет. Я еще свою новую «Илиаду» дочитываю.
Важно понять, что у Бога нету мертвых. Книги, оставшиеся нам в наследие, — это как бы телеграфный провод, способ общения с теми, кто их написал. Человек — это современник всех людей, которые когда-либо жили и будут жить на земле. Вспомните, если вы видели фильм «Тот самый Мюнхгаузен», следующую сцену: Мюнхгаузен хочет развестись и жениться на Марте. По этому поводу он спорит со священником и говорит: «Сократ сказал мне однажды: „Женись. Попадется хорошая — будешь счастлив, попадется плохая — будешь философом“». Всех, конечно, шокирует это заявление барона о дружбе с великими людьми древности. Но Мюнхгаузен абсолютно прав. Сократ, Шекспир, Джордано Бруно — те, с кем дружил барон, могут дружить и с нами, они наши современники. От нас зависит, кого и из какой эпохи избрать себе в собеседники. Зауживать свои безбрежные возможности до краткого мига современной жизни, и даже не жизни, а мышиной возни, — это предательство по отношению к своему призванию и грех перед лицом вечности.
Дружбе с Гоголем можно пожертвовать массу суетных и мелких увлечений. Точно так же дружбе с любым другим великим человеком. Проветривать мозги воздухом иных эпох полезно еще и потому, что это именно человеческое общение с людьми прежде жившими. Мы понимаем их не потому, что носим одну одежду и слушаем одни и те же новости. Как раз нет — нас по-разному учили, мы очень многим отличаемся, а если понимаем друг друга, то значит понимаем на глубоком сердечном уровне.
Нельзя искать друзей среди тех, кто будет слушать тебя с открытым ртом. Нужно искать людей, которые мудрее тебя, нужно иметь желание сидеть молча у их ног или обивать их пороги. Желание и умение учиться есть признак мудрости. Вот почему опять-таки нужно спрашивать у тех, кто был прежде нас.
Из всего того, что нужно человеку, главное то, что человеку нужен человек. Не безликое «мы» и не диктатура большинства над меньшинством должны руководить нами, а во всем и везде нужно устремляться за благоуханием личности. Не читайте в пресс-релизах или рекламных анонсах о том, что стоит почитать и посмотреть. У человека, который в ваших глазах умен, глубок, правилен, спросите, какую последнюю книгу он читал. Если уж кому-то следовать и к чему-то прислушиваться, лучше прислушиваться не к безликому шуму, а к внятной речи того, кто лучше нас.
Самоубийство (12 сентября 2007г.)
Страшнее всего в мире — грех. Он Ангела сделал диаволом, выгнал Адама из Рая, и он терзает человека от колыбели до гроба. Грех — это болезнь, расстройство природы. И вся радость христианства в том, что на испорченную землю к больным людям пришел Врач душ и телес, искусно растворяющий лекарства каждому против его недуга.
…Режиссеры говорят, что в мире существует ограниченное число сюжетов — 5 или 6. Возвращение блудного сына, падение с высоты власти (король Лир) и еще несколько подобных глыб, на которых строятся все произведения. Выдумать новые практически невозможно. Все мировое искусство — это бесчисленные варианты, обыгрывающие несколько фундаментальных ситуаций. Так вот, сказав о Враче душ и телес, я невольно вспоминаю детскую сказку о добром докторе Айболите. Это типичный пример творчества внутри христианской парадигмы. Беспомощные и безнадежно больные зверюшки ждут-недождутся спасителя, который, преодолевая массу препятствий, движимый любовью, приходит к ним в далекую Африку — «и ставит, и ставит им градусники».
Но мы отвлеклись. Главным лекарством, которое Господь нам прописывает, является покаяние.
Оно универсально. Не так как лживо-всесильные пилюли, рекламируемые в телевизоре, а действительно покаяние способно изгладить любое пятно, прижечь любую язву. Любую, кроме одной. Есть грех, который убегает из-под власти покаяния. Имя ему — самоубийство. Суицид, по-умно му.
Вся жуть этого греха заключается в том, что совершивший его не способен уврачеваться и исправиться. В древности самоубийц хоронили вдали от кладбищ, не ставили на могилах крестов. За них не служили заупокойные обедни, сорокоусты, панихиды. Этот грех называли «грехом Иуды», хотя, конечно, не он первый ушел из жизни самовольно. Грех этот сегодня актуален не меньше, чем в прошлом.
Критикуя, нужно всегда смиряться. Легко здоровому человеку осудить неисцелимо больного, просящего смертельный укол. Легко обвинить в трусости солдата, сдавшегося в плен, особенно если ты не то что не воевал, но даже не служил в армии. Не приведи Бог испытать то, что чувствуют несчастные, лезущие в петлю или перешагивающие через балкон. Мы не хотим их судить, мы просто хотим разобраться.
Может показаться, что на самоубийство человека толкает невыносимость внешних условий: голодные дети, безработица, угрозы и насилие с чьей-то стороны и проч. Но жизнь опровергает этот первичный взгляд. Примитивные общества, живущие впроголодь и ведущие натуральное хозяйство, не знают массовых случаев самоубийств. Жуткая история ХХ века — история ГУЛАГа и Освенцима — говорит о том, что в этих лагерях смерти, где, казалось бы, легче всего человек мог укоротить себе век и избежать будущих страданий, люди цеплялись за жизнь и вопреки всему старались выжить. Самоубийство, несомненно, имеет другие корни, нежели просто несносность жизни.
В «Дневнике писателя» Достоевский отмечает, что с отменой телесных наказаний нравы в России, конечно, смягчились, но возросло нетерпение трудностей и количество самоубийств в состоянии нервного срыва. В его произведениях, кстати, часто встречаются решившиеся на этот шаг люди.
Это либо экзальтированные юноши, проигравшие в рулетку казенные деньги, либо развратники, сожженные внутри собственными грехами и не могущие больше жить, либо совершающие самоубийство идейно, т.е. сознательно возвращающие Богу «билетик», отказывающиеся от дара жизни. Все эти типы присутствуют и в современности.
Более всего самоубийству подвержена, наверное, молодежь. Она является группой риска по всем болезненным проблемам. Самоубийство становится особенно опасным в обществе, которое везде и всюду отстаивает права индивидуального «я». Ни род, ни общество, ни религия для тебя не авторитеты. Ты сам волен избирать свой путь, ты сам за все в ответе и у тебя все получится. Так говорят человеку уже давно. А ведь мы знаем, что бывает с ребенком, когда он всюду лезет и говорит «я сам». Брошенный в вихрь жизни, лишенный всяких ориентиров человек изнутри пожирается сильнейшей тоской и смятением. Добавьте сюда сытость и праздность, приплюсуйте возможные наркотики и неизбежную массовую культуру. Самоубийств на выходе по определению будет много. По статистике, лидерами являются развитые страны. На душу населения, кажется, Япония, а по количеству в год — Швеция. В Швейцарии в заключениях о смерти в графе «причина» можно прочитать: «тоска». Нам пока до таких смертей далеко, и слава Богу!
Самоубийствами пестрят биографии известных людей: Хемингуэй, Цветаева, Маяковский,
Вирджиния Вульф. Этот «черный синодик» можно продолжать долго. То ли дело тут в психике, истонченной тщеславием и творческими экстазами, то ли в чем-то еще — судить не берусь. Но однозначный факт — поднимающийся высоко рискует упасть низко. Сюда можно отнести обанкротившихся финансистов, попавших в опалу политиков, о чем здесь подробно говорить не будем в силу специфики темы.
Есть наиболее изощренные формы самоубийства, например, дуэль. Человек, идущий на смертельный поединок, желает убить и готовится быть убитым. Грех двойной. И ладно бы языческая Япония с кодексом Бусидо, но и христианские страны столетиями культивировали такие обычаи! Известен случай, когда русского офицера в уличной толпе ударил по лицу обидчик и убежал. Офицер не мог отомстить за обиду. Офицерское собрание присудило ему застрелиться, чтобы кровью смыть нанесенную обиду. Святая Русь, не правда ли?!
Наша пластмассовая жизнь, протекающая под аккомпанемент пиликающих мобильных телефонов, родила из недр своего абсурда тягу к физической смерти и желание сознательного самоубийства. В Интернете есть немало сайтов, на которых можно найти информацию, как уйти из жизни тем или иным способом, быстро или медленно, больно или нет, одному или с группой. Недавно Европа была шокирована следующим преступлением: каннибал в сети нашел добровольную жертву, встретился с ней, по ее желанию совершил убийство и съел ее. Существуют, кроме прочего, групповые самоубийства адептов разных сект или идейные самоубийства «додумавшихся» до этой идеи одиночек. Психология таких людей с анатомической точностью вскрыта Достоевским в образе Кириллова («Бесы»). То, что это не просто авторский вымысел, доказывает хотя бы показательное самоубийство известного японского писателя Юккио Мисимы. Вообще, вглядываясь в будущее безбожного человечества, Достоевский говорил, что сильные из них (т.е. будущих) убьют себя сами, а слабые будут убивать друг друга.
Если прав Фрейд в том, что главной мотивацией человека является стремление к наслаждению, то прав он и в том, что второй мотивацией является стремление к разрушению (возможно, саморазрушению). Это сказано о нерелигиозном, вернее, о безблагодатном человеке, и на нем этот закон действует стопроцентно. Цивилизация наслаждений, вывернутая наизнанку, оказывается цивилизацией насилия и самоубийств.
Дедовский взгляд на вещи, при котором наложивших на себя руки не отпевают и хоронят отдельно, единственно правилен и прост, как все святое и истинное. Каноны, правда, оговаривают возможность молиться за самоубийцу, если он был психически болен в течение долгого времени и совершил этот поступок в состоянии исступления. Но исключение лишь подтверждает, а не отменяет правило. Молиться за самоубийцу нельзя церковно, соборно, литургически. Единственной возможной молитвой остается молитва близких родственников. Один из Оптинских старцев смысл подобных молитв формулировал так:
Господи, если возможно, взыщи душу раба Твоего (имярек)
И не поставь мне во грех молитву мою.
Самое же главное и страшное во всей этой теме то, что добровольно ушедший из жизни человек является добычей диавола, почти что его собственностью. Любая душа, согласно Евангелию, дороже всего миру, а значит, эту бесценную вещь лукавый враг жадно ищет и, найдя, отдавать не хочет. Замечено, что люди, однажды поднимавшие на себя руку, но оставшиеся в живых, все-таки по прошествии времени повторяют попытку самоубийства. Лукавый не хочет от них отстать. Найдя в душе больное место, он продолжает растравливать рану и хочет добиться своего. Рассказывают о случаях, когда человек, к примеру, лезущий в петлю, в последнюю секунду передумывает и хочет вылезти. В это время бесы являются видимо, начинают борьбу и буквально заставляют человека доделать то,что он начал.
Таких примеров много. Как-то мне пришлось прочесть жизнеописание одного подвижника (имени не помню). Будучи мальчиком, он всерьез задумался о существовании Бога и диавола. Он громко сказал: «Послушай, диавол, если ты есть, приготовь мне петлю на чердаке, я повешусь». Через несколько минут он пришел на чердак и с ужасом увидел петлю, свисающую с потолка, и стоящую под ней табуретку. «Вот теперь, — сказал мальчик, — я знаю, что ты есть. И теперь я еще больше буду служить Господу Богу».
Разговор о самоубийстве неизбежно покидает область психиатрии, социальных условий жизни, творчества, несчастной любви и неумолимо приходит к самому важному: самоубийца — это добыча диавола. Самое время осениться крестом и помолиться Богу — да избавит нас от этого кошмара и от этой болезни, против которой лекарства уже нет.
Ныне отпущаеши (12 сентября 2007г.)
Слово о старости
Уместно ли в молодежный журнал писать статью о старости? Чтобы ответить на этот вопрос, зададим вопрос похожий: уместно ли богатым думать о бедности? Мне кажется, уместно, поскольку, если очередной жизненный поворот и не накажет состоятельного человека нищетой, то все равно смерть разлучит человека со всем, что он имеет. Правильный взгляд на богатство — это взгляд с точки зрения его относительности, или даже ничтожности. Только так можно правильно расположить свою жизнь по отношению к имуществу и самому обладать им, не давая ему обладать тобой.
Так же попробуем взглянуть на молодость. Она богата временем, силами, дерзанием. Она буквально кипит богатством, которое, на беду, так скоротечно и так же быстро исчезает, как утренний туман. Современная культура вежливо презирает стариков. Нет, конечно, мы помним, что мера гуманизма — это отношение к женщинам, детям, калекам и пожилым людям. Но все равно западная культура ориентирована на молодого и здорового. Стоит тебе впасть в немощь, как тут же тебя пересаживают в шлюпку, а «Титаник» жизни, сверкая огнями и гремя оркестрами, уплывает дальше. Современной жизни старик не нужен. В идеале его нужно изолировать в комфортный дом престарелых, где обслуживающий персонал за достойную зарплату окажет старику комплекс необходимых услуг. А жизнь спешит вперед — за миражами и фантазиями.
Старики на Западе чувствуют это и панически боятся перестать понимать молодых, стать для них неинтересными и немодными. Они одеваются в спортивную одежду, стараются путешествовать, если им позволяет достаток, жадно вслушиваются в шумное многоголосье современности, пытаются «быть в курсе».
У нас сегодня нет культа старика, культа аксакала. Нет мысли о том, что живший дольше знает больше и может дать полезный совет. В Православии сохранилась любовь к старцам, не только достигшим благодатного просвещения, но и к просто благообразным и мудрым пожилым людям, готовящимся переступить через грань, отделяющую время от вечности. Но это только в Православии, а в жизни, как таковой, старик — это лицо, достойное жалости, а не уважения.
На Востоке традиционно прислушивались к голосу пожилого человека. Спросить, посоветоваться, сделать так, как скажут, — это аксиомы жизни многих обществ за пределами европейской цивилизации. И в этом они лучше нас. Их старики тоже лучше наших. Не всякая старость, к сожалению, мудра, и не всякая — богата опытом. Для того чтобы старость была красива, нужно чтобы жизнь была прожита правильно. Доброта в глазах, степенность и немногословность в речи, умилительная седина — все это и многое другое — знак свободы от страстей, которые или побеждены и попраны, или выжжены скорбями и болью прожитых лет.
Страшно смотреть на человека, в чьем немощном теле, от близости к могиле уже пахнущем землей, живут и действуют все те же страсти, что и в молодости. Отвратительны старики, завидующие и суетящиеся, злобствующие и не могущие найти других тем для разговора, как только поосуждать. Поскольку бесы бесстыдны, они способны возбудить любую страсть даже в умирающем человеке. Если люди прожили всю жизнь в погоне за комфортом и без мыслей о вечности, они и в старости могут быть заражены юношескими пороками (см. образ и философию Федора Павловича — старшего Карамазова).
Если лучи Евангелия глубоко проникнут в нашу постсоветскую действительность, мы сумеем защититься от дерзких попыток омолодиться, победить время, над чем бьется сегодняшняя забывшая о Христе медицина. Сильные мира сего всегда задумывались о продлении своей жизни. Китайские императоры верили, что жизнь будет вечной, если овладеть тысячей девственниц. Римские императрицы купались то в крови рабов, то в кобыльем молоке. Фантазия буйствовала, но немощи и смерть были неумолимы.
Сегодня богатые подключили к этим потугам медицину. Профессор Преображенский у Булгакова до опытов над собачками был известен тем, что возвращал богатым пациентам силу и половую потенцию, к примеру, пересаживал стареющим дамам яичники обезьяны, чтобы сделать возможной полноценную жизнь с молодыми любовниками. Это смешно, но прозорливо. Современная медицина именно этим и занимается.
Классический образ старческой красоты, глубокой, мудрой, отражен Церковью в иконах Симеона Богоприимца. Всмотритесь в глаза этого человека, прожившего длинную жизнь с завидной верностью и постоянством. Вот он, готовый умереть, держит на руках недавно появившегося на свет Младенца, Который в то же время — Ветхий днями. Старик держит на руках Славу Израиля, Того, Кого он любил всю жизнь, не видя, а теперь видит и умирает с радостью. Он говорит «ныне отпущаеши» не так, будто его ждет смерть, а будто он — раб, уходящий на свободу.
И были, и есть старики, уходившие в вечность тихо и радостно. Они вступали в вечность с надеждой увидеть своих родных, тех, с которыми смерть их разлучила и с которыми Христос их соединит. Были и есть старики, которые, достигши некоего возраста, уже не искали в жизни удовольствий, а жили просто — по послушанию, в ожидании удара того колокола, который прозвонит по ним. Многие тысячи таких людей унесли с собой свою тайну, а многие частично ею поделились. Из воспоминаний, писем, стихов мы знаем, что в старости мир пронзительно прекрасен. И ничего особого не нужно, чтоб быть счастливым, только смена дня и ночи, и времена года со своим пышным разнообразием, и старенькая Псалтырь на столе, и фотографии родных, и внуки.
Она подойдет к нам внезапно, сзади. Она прикроет нам глаза своими ладонями, и мы не сразу угадаем, кто это. Ее мягкие шаги уже к нам приближаются. Если не верите — вспомните, какими стариками казались для вас десятиклассники, когда вы слушали первый звонок. Вспомните, какими старухами для вас казались тридцатилетние женщины, когда вам купили первые сережки.
Вспомните, как смеялись вы над людьми, женившимися в 50, когда в первый раз шли на свидание. Душа не чувствует возраста, и только зеркало да люди в транспорте, говорящие вам «Вы», подтверждают мои слова.
У архиепископа Иоанна Шаховского есть стихотворение на эту тему. Там есть такая строчка: «я тебя уже люблю и знаю». Это о старости. Автор приветствует ее, благодарит Бога, что он до нее дожил, а приближение ее он распознал по углубившемуся чувству красоты мира.
Ее не надо бояться. Она красива не меньше, чем детство и юность. Дети знают об этом и льнут к старикам, как будто они посвящены в одну и ту же тайну. Старики платят малышам той же нежностью и привязанностью.
Вызванные из небытия в бытие божественной любовью, люди красивы всегда. Мир станет плоским и жутко обнищает, если мы лишим его красоты заката и багряных красок осеннего леса. Этим шедеврам природы в мире людей соответствует старость.
Человек человеку… (12 сентября 2007г.)
В далёкие дни минувшей эпохи, когда мы в красных галстуках сидели за свежевыкрашенными партами, учителя рассказывали нам о том, как нам всем повезло, о той чудной эпохе, в которую мы появились на свет. Рассказывали о главных принципах построения нового общества, о тех китах, на которых посреди мирового океана будет плавать рукотворный Город Счастья. Там будут трудиться по способностям и получать по потребностям. И друг для друга люди будут там друзьями, товарищами и братьями. Эту последнюю фразу иногда произносили по латыни, а в противовес ей произносили другую, согласно которой живут в другом, враждебном мире. В том мире, где всё продаётся и покупается, говорили нам, человек человеку не друг и не товарищ, а волк. Homo hоmini lupus est. Мы слушали, не подозревая о том, что доживём до времён, когда и у нас всё будет продаваться и покупаться. Только вот с волками незадача. При общей расслабленности (Гумилёв сказал бы: «утрате пассионарности») волком быть получается далеко не у каждого. У чеченцев получается, у кого-то ещё, на них похожих, а у европейцев — нет. У восточных европейцев всё больше получается быть на вола похожим, а у западных — на домашнюю болонку. Но — не об этом.
Человек человеку и не волк, и не брат. В современной цивилизации человек человеку — бревно.
Эту фразу в начале ХХ века произнёс, кажется, Ремизов в одном из своих рассказов. Люди ходят друг мимо друга, в транспорте так вообще прижимаются друг к дружке до неприличия, дышат одним воздухом, говорят на одном языке, но при этом так друг к другу безразличны, что становится страшно. Цивилизация отгородилась от маленького человека специальными «человеколюбивыми» инстанциями. Больным — больницы, одиноким — дом престарелых, мёртвым — морг и крематорий. И с человека, кажется, снялась всякая забота о ближнем, для всего есть специальные институты и люди, работающие в них за деньги. Всё строится с таким расчётом, что даже если захочешь проявить человеколюбие — не позволят. Захочешь, например, в Штатах или в Германии родного усопшего до третьего дня дома подержать, Псалтырь почитать, ночью рядом посидеть — такую против себя бурю вызовешь, только держись. Соседи жаловаться начнут, все кругом испугаются заразы, антисанитарии. Специальные люди в резиновых перчатках и респираторах приедут и заберут тело твоего деда или отца куда-то к себе в стерильные холодные коридоры. И не смеешь не подчиниться. Псалтырь почитаешь сам. К этому мы движемся.
В житии Симеона юродивого описывается, как он часто дурачился с блудницами и даже ходил с ними в баню. На вопросы, как он подавляет движение похоти, блаженный отвечал, что чувствует себя там как дерево среди деревьев. Но современный человек, конечно, не в этом смысле дерево или бревно для ближних. С похотью у современного человека всё в порядке. «Блудить будете, но не размножитесь», — это, кажется, про нас пророки сказали. Человек зацикливается на себе и просто перестает думать о ком-то, кроме своей персоны. Подумайте, интересно ли вам, чем живут ваши соседи, сослуживцы, дальние родственники? Если честно, то вряд ли вам это интересно. У нас даже слоган такой есть: «Это твои проблемы». У тебя проблемы, у него проблемы и у меня проблемы. Я боюсь делиться своими проблемами и с тобой, и с ним, и с нею. Боюсь не то что показаться слабым, открыть наготу, как говорит Библия. Боюсь просто выговориться в пустоту, увидеть в глазах (твоих, его, её) вежливое безразличие. Боюсь услышать в звенящей тишине в перерыве между фразами всё тот же «символ веры» — «это твои проблемы». Он не слетит с уст, он просто будет невысказанно висеть в воздухе.
Есть история об одном богатом человеке, который подобно Соломону или принцу Гаутаме, пресытившись благами мира, хотел высшей правды, хотел найти смысл существования. Он обратился с вопросом к своему старенькому воспитателю, и тот предложил пойти в пустыню к монахам. Те, мол, ближе к Богу и знают больше. Они пошли и сбились с пути. Изнурённые жарой и путешествиями, они обнаружили, что вода на исходе. Старик уже совсем изнемог от жажды и попросил своего воспитанника оставить его в пустыне, а воду оставшуюся взять себе. Молодой человек вспомнил всю ту заботу и любовь, которую видел от своего воспитателя, и влил ему в уста всю оставшуюся воду, не дал старику умереть от жажды. И в это время он впервые за многие годы почувствовал ту радость, без которой так долго томился. Он понял, что жить — это значит отдавать, жертвовать, проще сказать, любить. Он взял старика на руки и пошёл обратно. «Куда мы?» — спросил наставник. «Назад, домой, — ответил юноша. — Я понял смысл жизни».
Я иду по улице и смотрю на проходящих и проезжающих в транспорте мимо людей. Кто они для меня? Друзья? Товарищи? Братья? Брёвна? Волки? Прп. Иустин (Попович) говорит, что всякий человек будет жить вечно, и значит всякий человек — твой вечный брат. Я верю ему и чувствую правду этих слов. Но чувствую также, что нужно многое сделать, чтобы мысль эта поселилась навсегда в моем сердце. И в первую очередь нужно, чтобы перед моим мысленным взором всегда был Воскресший из мёртвых, Первородный между братьями.
Без Него мы — скоты и звери, с Ним мы — семья.
Место встречи (12 сентября 2007г.)
Мы часто хвалимся: «Святая Русь, православная Русь».
О, когда бы нам быть и остаться навсегда святыми и православными, или хоть любящими святость и Православие!
Какой верный залог несокрушимости имели бы мы в этих титулах!
Удивление — мать философии. Глядя в телескоп или микроскоп, удивляться нетрудно. Гораздо труднее удивляться обычным вещам. Например, многоэтажному зданию. Что это? По количеству жителей — хорошее многолюдное село. Село, неведомой силой поднятое в воздух, окаменевшее и застывшее в форме правильного параллелепипеда. Так, кажется, и видишь, будто на ускоренной киноленте: ручейки людей стекаются с разных сторон, с муравьиной поспешностью роются котлованы, забиваются сваи, вырастают пустоглазые, как после бомбардировки, стены. Плёнка трещит и крутится быстрее. Вот дом готов. В него заносят мебель, забегают, заезжают на лифте, вешают занавески, создают уют, зажигают торшеры и люстры. Стоп. Плёнка переходит на обычную скорость. Перед нами — стандартная многоэтажка с обшарпанным лифтом, почтовыми ящиками, забитыми рекламой, и доброй сотней квартир, тех, что прежде были сельскими хатами.
В каждом селе все знают друг друга как облупленных уже после одного-двух лет соседства. В многоэтажке можно родиться, прожить свою меру дней и выплыть из неё на плечах родственников вперёд ногами, так и не узнав при этом большей части своих соседей. Да что там большей части, даже соседей по лестничной клетке. Но главное отличие села от дома — не в этом. В каждом селе есть храм. Если даже принять во внимание недавнюю борьбу с религией, то храм всё же будет один на два-три села. Иначе и быть не может.
По этой логике вещей возле каждого многоквартирного дома или, по крайней мере, блока домов должна быть церквушка. Она должна быть внутри двора, чтобы звон её небольшого колокола созывал на молитву сотни людей, строивших её, крестившихся и венчавшихся в ней. Она будет ещё органичнее, ещё востребованнее, чем спортгородок или песочница.
Многие православные общины на Западе строят детские площадки вблизи своих храмов, для того чтобы мамы могли спокойно молиться на литургии, а дети — играть друг с другом и кататься на качелях под наблюдением очередной дежурной мамаши. То есть там площадки достраивают к храмам, а нам надо бы пристраивать храмы к площадкам.
Современные микрорайоны спланированы очень человеколюбиво: почта, химчистка, школа, аптека. Всё, кажется, учтено для нормальной комфортной жизни. Но кого? Человека с гуманистическим мировоззрением, человека, мыслящего в центре мира — себя. Если бы в центре мировоззрения строителей наших городов и живущих в них был Господь, то в каждом микрорайоне было бы здание особой архитектуры, чей увенчанный крестом купол указывал бы на Евхаристию.
А так ныне, чтобы помолиться, мало выйти из дома. Нужно садиться в маршрутку или спускаться в метро. Нужно, словом, совершать целое паломничество, потому что место встречи с Создателем в наших городах «человеколюбиво» не предусмотрено. Это ещё и индикатор нашей религиозности. Большинству крещёных людей Бог нужен раз в год — на Пасху, или два раза в год (добавим Рождество). Плюс несколько дней в году нам что-то нужно от Бога: воды набрать, фрукты посвятить. Этим исчерпывается религиозность масс. А если мы придём когда-нибудь, точнее вернёмся, к здоровой религиозности, то у нас появится вполне естественное желание ежедневно или несколько раз в неделю выслушивать вечерню. Услышав звук колокола или била во дворе, мы поспешим на службу, и любимую нами, и понятную нам, а значит, и не тяжёлую, как бы длинна она ни была. Это будет лучшим доказательством того, что мы — христианская страна, что мы не только были, но и вновь стали Святой Русью.
Есть у Крылова басня про гусей. Гонит мальчишка хворостиной гусей, а они недовольно гогочут:
«Мы Рим спасли, не смей нас трогать». Мальчишка им резонно отвечает: «Так то ж не вы. То ваши далекие предки. А вы-то сами что сделали?» И продолжает хворостиной подгонять их, вроде бы даже на кухню. Хвалиться прежним — дело похвальное, но не самое главное. Уподобиться древним, повторить их славу — дело гораздо более высокое. Покуда каждый блок многоэтажек не украсится маленьким храмом, мы не сможем пользоваться именем Святой Руси со всей ответственностью. Наша страна будет не «христианской страной», а страной, где живут отдельные христиане. Разница существенная, и есть над чем трудиться.
Хлеб и вино (12 сентября 2007г.)
Стены столовой в школе, где я учился, были украшены разными плакатами. Один из текстов надолго остался в моей памяти. «Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб — драгоценность. Им не сори».
Подобные агитки, в стихах и в прозе, встречались тогда часто. Их можно было увидеть в основном в заведениях общепита и в хлебных магазинах.
Спустя многие годы я часто думаю об этом. Что это? Рецидив крестьянского сознания в стране победившего социализма? Память о голодных годах и пережитых бедах? Тревога о национальном богатстве? А может быть — связь с Евхаристией?
Отношение к хлебу насквозь мистично. Оно никак не вмещается в рамки отношения к продукту питания. Ведь, по правде говоря, молоко, яйца, овощи тоже питают, спасают от голода, они тоже — драгоценность, но любовью пользуются меньшей. Если хлеб падал, его поднимали с поспешностью и целовали. Так не поступали ни с картофелем, ни с репой.
В крестьянской (читай, христианской) стране хлеб прочно ассоциировался с Евхаристией, то есть был такой пищей, таким даром земли, который при известных условиях становился Пищей бессмертия и Манной Небесной.
Вот одна из пословиц, говорящая об этом: «Коли хлеб на стол, так и стол — престол. Коли хлеба ни куска, так и стол — доска». Кстати, и стол, за которым ели, был свят, он осмысливался как раскрытая ладонь Божия. Положить на него по-ковбойски ноги или на него сесть было собственно поруганием святыни.
Будучи сыном невинодельческого народа, я подозреваю, что в любви грузин, армян, молдаван к виноградной лозе скрыта всё та же любовь к Евхаристии. И нельзя смотреть без дрожи на чёрнобелые кадры старого фильма «Отец солдата». Старик-грузин отвешивает оплеуху молодому танкисту, поведшему танк на виноградник. «Ты его садил? — кричит старик. — Ты знаешь, как он растёт? Ты — фашист». Оба — советские воины. Оба наступают на Берлин. Парень в танке — не фашист. Он — русский, но он не окапывал лозу, не ждал от неё плодов. Он не знает песен, которые нужно петь при сборе урожая. Он не топтал ягоды в точиле. Он вряд ли знает красивые тосты и до сих пор пил только самогон.
Если крестьянин бережёт плод своего труда — это естественно. Мозоли на руках, натруженная спина, пропотевшая рубаха не дадут ему забыть, что привычное (мы так привыкли к хлебу) даётся дорого. А вот как приучить любить хлеб, ценить чужой труд тех, для кого хлеб «растёт» не на полях, а на полках магазинов?
Горожанин, бросающий корку на пол, — это паразит, не только пользующийся чужим трудом, но ещё и презирающий чужой труд. Если он не исправится, то непременно будет наказан, может быть даже голодом.
А вот горожанин, поднимающий с асфальта кем-то брошенную корку, — это чудо. Если он сам родом не из села, то кто-то научил его этому. Быть может, священник; быть может, родители. Как верный в малом, он может быть достоин многого.
Городской житель может быть как-то по-особенному жесток и по-особенному глуп одновременно.
С рекой, деревьями, животными он не общается (вода — из крана, тепло — из батареи, суп — из полуфабрикатов). Он и с людьми почти не общается. Всё больше с бумагами (справки, бланки, документы) да с механизмами. Новости — по телевизору. Путь к деградации открыт, протоптан. Многие маршируют по нему. К такому человеку нужен особый подход. Ему нужны особые заповеди.
Епископ Каллист (Уэр) говорит о том, что слова «люби природу», «не ломай деревья» могут сегодня восприниматься как заповедь. Можно добавить сюда ещё: «читай книги», «учись думать», «радуйся привычным вещам».
Кто-то из святых сказал о бесах, что они ничего не творят и поэтому им ничего не жалко. Боюсь, что нынешняя нетворческая эпоха угрожает человеку тем, что сделает его подобным демонам.
О таком человеке будет поздно молиться. Ведь Христос пришёл в мир спасти человека. Если человечество, развращаясь, изменится до неузнаваемости — мир утратит смысл существования и вновь будет достоин уничтожения, как это уже было однажды.
Вернёмся к хлебу. У Серафима Саровского есть такой совет унывающим монахиням — пожевать хлебушка. Хлебушек, мол, тоску и прогонит. Есть у хлеба такая сила, но на пресытившегося человека она не действует. Нужно уметь поститься и воздерживаться, чтобы понять ржаную горбушку как милость Божию — и утешиться.
Между тем современная культура презирает воздержание, а вот тоскует человек не меньше.
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует.
Сказано в ХІХ веке. С тех пор тоска умножилась. Она толкнула миллионы людей или в петлю, или с крыши дома, или в разврат, или на иглу. Индустрия развлечений тоску не лечит, а делает её ещё острее, отяжеляет похмелье.
Нужно попробовать старый способ. Затеплить лампаду, положить поклон. Не поесть до вечера. Почитать Евангелие. Такого человека утешит хлебушек. И тоску прогонит.
Да что тоску. Он и детей воспитывать умеет. Дети обязаны испытывать чувство голода. Не потому что они брошены и бездомны, а потому, что иначе они не поймут жизни, не сумеют сострадать бедняку, не захотят трудиться.
Мы сами испортили наших детей обжорством, переборчивостью в пище. Мы испортили их вкус сладостями. Научили воротить нос от тарелки обычного супа, говорить «не люблю», «не хочу».
Есть хорошее старое правило: если ребёнок хочет есть, но отказывается от хлеба — значит, он не хочет есть. Нужно дать его аппетиту разыграться. Ведь, как известно, голод — лучшая приправа.
Если мы не хотим испытать настоящий, карающий голод, если стремимся достичь спасительной простоты, хотим чувствовать себя детьми Отца Небесного — нам нужно обратить внимание на то, что мы не привыкли замечать, на то, о чём мы часто думаем как о всегдашнем и непременном.
Ну а коль скоро вы со мною не согласны, ума не приложу, какими глазами вы смотрите на небо и говорите: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь.».
Между молотом и наковальней (12 сентября 2007г.)
Я всегда думал, что самое интересное в мире — это человек. Дело вовсе не в греческой философии (которую я не знаю). И не в Священном Писании (поздновато я взял его в руки). Дело в другом.
Тебя (т.е. меня) вначале не было. Но Вечный думал обо мне. Была Его обо мне мысль.
А потом была капля влажного семени. И не думайте, что я пошляк. Многие так «зацеломудрились», что слово «ложесна» в каноне без стыдливой краски не прочтут. Зато стоит по пальцу молотком тяпнуть или на льду поскользнуться — о-о-о, такое скажут!
Я бы про семя не дерзал сказать, если б у святых не прочел. Св. Иустин Философ так и говорит: «Родились мы от влажного семени». Было наслаждение, смешанное со сном (об этом Соломон говорит). И это было твое (мое) начало. Тебя могли не хотеть, ты мог зачаться «по залету», ты мог избежать аборта лишь потому, что предыдущий аборт был совсем недавно. А могло быть все совсем иначе. Но, как бы ни было, в беззаконии зачат, и во грехе родиля меня мати моя (Пс. 50, 7).
Пожив внутри, у матери под сердцем, с трудом и риском мы вылезли наружу. Жаль, что никто об этом ничего не помнит. Вся фантастика мира стала бы кучей сора перед этой ежедневной реальностью.
Поделиться книгой: