Гнилое яблоко

(молчи, незачем этим делиться)

– … он вообще не должен был оказаться в Рарехе.

– Да ну?

– Он приехал туда по работе.

– И остался, да?

– Он не смог выбраться… он упал, как… как в выгребную яму.

– Физически никто его не держал.

Отум не понимал. Я не мог объяснить ему, да и не хотел объяснять. Я собрал историю моего отца по крупицам, копаясь в собственной памяти и вымаливая подробности у матери. Рассказ о человеке, приехавшем в глухой городишко с женой и двумя маленькими детьми… «Только на два месяца».

И дни тянутся ужасно медленно, и он не знает, чем занять себя после работы, но ничего и не хочется, и каждую минуту его окружают серость и влажный холод. Даже когда он включает все лампы в комнате, ему слишком темно.

Он застревает в собственной апатии, забывает, как можно говорить с кем-то подолгу, открывая свои мысли. Он все еще любит своих жену, детей, но одновременно ему совсем нет до них дела. Он долго бродит один по унылым улицам, считает, сколько дней осталось до отъезда, и иногда на него накатывают волны удушья. Он не может сказать, что здесь так омерзительно, невыносимо, что раздирает его до костей. Так же необъяснимо противно, наверное, прикасаться к холодному мертвому телу сквозь тонкий слой полиэтилена.

Проходят два месяца, и он… остается. Внутри его тоже есть что-то омерзительное, чему он поставил знак «минус» и что держит в тайне, и оно соединяется с городом, словно маленький магнит с большим. Он не способен отменить эту тягу и медленно выгорает изнутри, пока весь не превращается в золу и уголь.

Сейчас, думая об этом, я понимал, что больше всего в этой жизни боялся повторить судьбу отца…

Я слышал, что самоубийство одного человека накрывает черной сеткой всю его семью. Дотягивается до его потомков, может даже до друзей и соседей. Люди почему-то начинают загонять себя в жизненные тупики, где им только и остается (по их убеждению), что броситься в черноту за дверью, распахнутую тем, первым.

(к чему эти мысли? в моей семье НЕТ самоубийц)

(но тогда почему я ощущаю холодный сквозняк, веющий из черного открытого проема?)

Пальцы Отума обхватили мои щеки. Ему было так приятно угадывать мой самый худший кошмар.

– Ты – никто, – произнес он почти ласково, с торжеством глядя мне прямо в глаза. – Я все сделаю для того, чтобы вернуть тебя в твою канаву и не выпустить, уяснил?

– Заткнись! – сказал я.

– Боишься? – рассмеялся Отум. – Я сильнее тебя в любом случае. Рано или поздно все будет так, как хочу я.

Я отпихнул его от себя и встал. Мою голову заполнял хаос. Под ноги попало что-то, и Отум прорычал: «Кофе!» (кофе из перевернутой банки посыпался на траву). В ту же секунду варево в кастрюле закипело и хлынуло через край. Отум импульсивно схватил кастрюльку голыми руками, обжегся и заплевался ругательствами. Но мои мстительные чувства такая мелочь, как пара пузырей на его пальцах, утолить не могла.

Миико до сих пор не объявился. Стоит пойти поискать его. К тому же это удобный повод убраться отсюда. Отум крикнул что-то мне в спину, но я даже не оглянулся. Довольно, хватит.

Когда я отошел достаточно далеко, чтобы, вздумай я оглянуться, не увидеть Отума среди деревьев, меня немного отпустило. Дерьмо, дерьмо. Пора бы разорвать эту красную нить, что протянулась между нами. Я сам не понимал, зачем слушаю Отума и зачем вообще стремлюсь с ним разговаривать.

Я расстегнул молнию на джинсах и неторопливо, наслаждаясь процессом, помочился. Жалко, что нельзя избавить голову от проблем, а тело… от боли в мышцах с такой же легкостью, с какой опустошаешь мочевой пузырь. Ладно, хотелось бы знать, куда все-таки запропастился Миико…

Я брел среди деревьев, высматривая его полосатый свитер и нигде не видя. Я бы окликнул Миико, но почему-то мысль, что Отум услышит мой голос, меня останавливала. Я устал от Отума и его постоянных попыток раздавить меня; мне нужно было спрятаться от него на время.

Потом деревья впереди поредели, и прежде, чем я увидел сжавшегося в комок Миико, я почувствовал, что нашел его. Я вышел к озеру – так себе озерцо, чуть больше лужи. Миико сидел почти у самой воды, среди разложенных цепочкой камней, и трясся мелкой дрожью. Его красная кепка валялась неподалеку.

Я споткнулся о камень и едва не навернулся. Миико даже не вздрогнул от шума, полностью погруженный в свои мысли. Камней здесь было много, и они привлекали внимание своей явной чуждостью этой местности. Кто и зачем стал бы ввозить в Долину груду камней? Поначалу камни показались мне разбросанными хаотично, затем я понял, что ранее они были сложены в широкие, метра в полтора диаметром, круги, теперь почти полностью разрушенные. Лишь одному удалось уцелеть.

Круги подступали близко к озеру, весной их наверняка затопляло водой. За годы, что камни пролежали на своих местах, их наполовину поглотила земля, и теперь там, откуда их извлекли, остались черные ямки, напоминающие дыры от вырванных зубов. Выкорчеванные камни демонстрировали потемневшую нижнюю половину. Легко понять, что круги были сложены давно, а разрушены совсем недавно. Я мог догадаться, кто эти разрушители – повсюду валялись еще чистенькие красные обертки из-под шоколадных батончиков.

Разглядывая бессмысленный разгром, я почему-то пожелал, чтобы Отум, случись нам встретиться с этой компанией, выполнил свои угрозы.

– Придурки, – пробормотал я себе под нос, перешагивая камни.

– Ага, – протянул Миико и скрипуче продолжил: – Зря они. Тот, кто складывал эти камни, он ведь не просто так старался.

– И для чего же?

– Я не знаю, – Миико обхватил руками свои узкие плечи. Его трясучка мне совсем не нравилась. Я наклонился и потрогал его лоб, который на этот раз показался мне горячим. – Только я почти догадался, почему круги именно возле озера.

– Похоже, у тебя высокая температура, Миико, – сказал я деланно спокойным голосом.

– Высокая? – удивился Миико. – Не может быть. Мне так холодно.

Взгляд у него был несфокусированным, плывущим. К горлу вдруг подкатил ком, но я проглотил его, как горькую таблетку.

– Уйдем отсюда.

– Нет, – тихо возразил Миико. – Не мешай.

– Не мешать чему?

– Я пытаюсь понять, – подтянув колени ближе к груди, он устало опустил на них голову, словно засыпая. В Миико и раньше иногда проступало что-то от маленького ребенка, но в эту минуту его инфантильность предстала пугающе болезненной.

– Нечего здесь понимать, – проговорил я, пиная камень. Тот сидел в земле крепко, будто врос в нее. Тем дебилам пришлось здорово повозиться. Они сами-то знали, зачем это делают?

– Да? – осведомился Миико, закрывая глаза. Только его вихрастая макушка и смотрела на меня. – Разве здесь не странно?

У меня мороз прошел по коже – не столько от его вопроса, вполне резонного после всего, с чем мы тут столкнулись, сколько от утомленной, замороженной интонации его голоса.

– Не говори так, Миико, никогда, – я схватил его за предплечья и рывком поднял на ноги.

– Как – так? – Миико мутным взглядом смотрел мимо меня.

– Как будто ты сходишь с ума, – резко объяснил я.

– Мы стоим близко к кругу, – пробормотал Миико.

На секунду я прислушался к своим чувствам, пытаясь уловить некие изменения. И нет, ничего.

– Уйдем отсюда.

Я сгреб с земли красную кепку, ухватил Миико за локоть и потащил его сквозь синюю муть, зависшую меж деревьями.

Отум проигнорировал наше появление, жадно поедая свой ужин.

– Я не хочу есть, – сказал Миико.

– Но придется, – возразил я.

– Слушай маму, – сразу встрял Отум.

Еще один муравей в муравейнике моей головы.

«Только день в Долине Пыли», – изумленно подумал я. Бесконечный день, от которого я устал, как от целой жизни. Теперь я видел лишь нечеткий силуэт устроившегося неподалеку Миико – совсем стемнело, и только тонкий месяц не позволял ночи из фиолетовой стать черной. Миико апатично ковырялся ложкой в тарелке. Я тоже потянулся за тарелкой. Надо заставить себя поесть.

Я однажды прочел в книжке: «раздирающее беспокойство». «Слишком сильно сказано», – подумал я тогда, но теперь понимал, как это. Беспокойство заполнило всего меня, разрасталось, так что ему уже стало тесно под моей кожей. Час назад умирал от голода, теперь же едва двигаю челюстями и не ощущаю вкуса, вслушиваясь в каждый звук. Дыхание Миико неподалеку (шуршащий вдох, свистящий выдох – так и тряхнул бы его, чтобы его легкие расправились и заработали как положено), невесомые серебристые звуки потревоженных ветром листьев, ровный гул в отдалении. Но среди этих, вполне нормальных звуков, я различал что-то еще. Я не мог понять, что именно, как порой не получалось узнать искаженную посторонним шумом знакомую песню – у меня была привычка включать радио на кухне, отправляясь в душ. Сквозь тонкую стену ванной комнаты музыку было слышно хорошо, пока я не включал воду посильнее.

Радио. Это сравнение наталкивало на некоторые мысли о том, что сейчас происходит. Я как радио, настроенное на неизвестную волну. Мои уши различают только шумы помех, но я знаю о музыке, потому что ее ритм отзывается пульсацией в моих костях, находит отклик в каждой клетке моего тела. Что ж… один раз она зазвучала на всю громкость («Белая Женщина», – сказал Миико) и оказалась чем-то крайне неприятным.

Песня, лишенная слов и звука. Чему я подпеваю сейчас?

Мерзкие мысли. Что за бред, кажется, у меня уже крыша поехала

(как у Миико)

после этого поганого денька. Отум ничего не замечает, значит, ничего и нет, а у меня есть только то, что я сам себе навоображал, поверив фантазиям Миико. Миико заболел, и понятно, что все это началось не три часа назад, а с самого утра, просто еще не проявлялось внешне. В больном состоянии много разной мути лезет в голову. Кроме того, побег из дома

(дома? ладно, места, где он жил раньше)

наверняка изрядно потряс его нервы. Миико всегда был психически шатким, но я-то прежде не был склонен обращать свое нездоровое воображение на обыденную реальность, дополняя ее жуткими деталями. Зачем же делаю это сейчас?

(Белая Женщина, обсуди ее с собой. Разве та боль не была настоящей?)

Я всего-то заснул и увидел сон. Порой сны бывают очень реалистичными. Вполне убедительное объяснение, так отчего же я не верю себе?

(Ага, объяснение. Тебе и Миико приснилось одно и то же… в одно и то же время…)

Ему явилась женщина в белом, мне – нечто иное. Совпадения за уши притянуты. И уж тем более логично, что два усталых и сонных человека прикорнули под убаюкивающий шум дождя, как только у них появилась такая возможность.

(Слишком похожие сны. Зачем ты убеждаешь себя, что ничего не было? Если бы ты включал соображалку хоть на три минуты в день, ты уже бежал бы прочь. Переругивания с Отумом стоят того, чтобы подвергать себя опасности?)

(нет никакой опасности)

(есть)

Этот разговор с самим собой начинал меня раздражать.

– Миико, тебе все еще холодно?

– Да, – ответил он не сразу.

Ладно. В конце концов, сейчас действительно промозгло.

Я услышал, как Отум натягивает на себя футболку. Шелестящий звук ткани, скользящей по плотной, наверное, солоноватой на вкус коже… у меня ком застрял в горле.

– Болезный, лови свитер, – предупредил Отум.

Руки-крюки как обычно подвели Миико, и пару минут он шуршал во тьме травой, отыскивая свитер наощупь. Поиски завершились успешно. Теперь, когда его согревают сразу два свитера – мой и Отума, удастся ли Миико наконец согреться?

Улегшись на землю, я оперся спиной на рюкзак. Миико тихо пыхтел, пытаясь улечься поудобнее. Так же, должно быть, возятся звери, устраиваясь на ночлег. Вскоре Миико затих и в слепой темноте все равно что исчез.

Я включил фонарик. Я устал нервничать, и мне было настолько безразлично, как пойдет дальше, что почему бы не потратить единственную батарейку. Круг желтоватого света вздрагивал на странице. Когда мне плохо, я пишу –

(пиши, пиши, пиши, однажды это спасет твою жизнь)

плевать, что порой совсем ерунду. Я делаю это потому, что знаю – хотя бы немного посветлеет, даже если всю темноту и не разогнать, даже если мир навсегда захлестнул мрак.

Громадина… мне почти хочется снова в него поверить.

– Умник? – ядовито спросил Отум и пнул меня в щиколотку, проходя мимо.

– Да, я умный, – сдержанно ответил я. Будь это правдой, я бы не оказался в таком месте с такими людьми, но это был мой единственный ответ на подобные вопросы.

– И о чем же ты пишешь?

– О том, что тебя не касается никаким боком.

– В этой стране меня все касается, – его голос затихал, отдаляясь. Хорошо; менее всего мне хотелось сейчас уделять внимание мании величия Отума.

Громадина возненавидел город, отнявший у него хозяина… Обезумевший от ярости, он идет по улице, возвышаясь над крышами обшарпанных двухэтажек…

Я сам не разберу потом эти торопливые неразборчивые строчки.

Вернулся Отум или нет, я не заметил. И потом – все, устал, – я выключил фонарик, лег на бок, и жесткая трава уколола мою щеку.

Я понемногу схожу с ума.

11. Я схожу с ума

Серую бетонную стену покрывает паутина трещин. Из трещин сыпется серая пыль. Сидя возле стены, я прижимаю к себе руки, покрытые порезами. Двигаться больно, но я поднимаюсь, бреду вдоль стены и затем дальше по улице. Никогда прежде Рарех не был таким тихим. Вязкая, как клей, тишина разлилась по городу и, затвердев, сковала его собой. Сейчас я бы обрадовался даже мерзкому реву машины Януша, но вот она, припаркованная на обочине, неподвижная, покрытая пылью так плотно, что едва различим ее уродливый травянисто-зеленый цвет.

– Януш, – зачем-то зову я, – ты здесь?

(мне нужен кто угодно живой)

(говорят, в Рарехе видят призраков. Миико показывал мне фотографию, которую он спер у кого-то в школе. Фотография демонстрировала центральную улицу Рареха с застывшими вдоль нее туманными силуэтами. Миико клялся, что снимок настоящий, но я не поверил)

Стряхнув пыль с лобового стекла, я заглядываю в машину. Внутри темно и, кажется, пусто. Пыль на пальцах сырая и жирная, как сажа. Попадая в порезы, она усиливает боль. Я вытираю руку о колено. Сердце вдруг подскакивает к горлу, и я срываюсь в бегство… Я не сразу осознаю, что двигаюсь к дому моей матери.

Никого по пути.

Добежав, я обнаруживаю, что кто-то заколотил все окна досками. И то же с домом Миико по соседству…

(серые доски с торчащими из них гвоздями)