Гнилое яблоко

Толстый слой пыли на крыльце запечатлевает мои следы. Я толкаю входную дверь, и она распахивается, оказавшись незапертой.

– Мама? – произношу я шепотом.

Она не отвечает. Впрочем, как всегда. Я знаю, где найду ее.

(сумка моей матери, лежащая на полке для мелочей)

Я вхожу в комнату. Кресло напротив включенного телевизора. Помехи на экране. Груда пыли на протертом сиденье… Я погружаю в нее пальцы, и пыль облепляет их, словно влажная глина…

Я открыл глаза. Опять сон… веки щипало, но в целом сонным я себя не чувствовал. Сначала темнота показалась мне непроницаемой, но затем я рассмотрел, что утренний свет уже потихоньку растворяет ее, как вода акварельную краску. Вместо зловещей тишины из сна теперь слабый шелест листьев, хорошо. Я поднялся на шаткие спросонья ноги. Небольшая прогулка сквозь темноту. Ни шороха со стороны Отума, ровное дыхание Миико. Отлично.

Наткнувшись на дерево, я продолжил движение, из предосторожности выставив вперед ладони. Шершавая кора, острые кончики ветвей. Когда почти ничего не видишь и полагаешься только на ощущения, они становятся невероятно острыми…

(«Несут тебя злые силы, дебиленок», – говорила мне в спину сморщенная учительница, жившая в трех домах от нас, когда я пролетал мимо нее на велосипеде)

Деревья пели, и трава под ногами тоже. Тысяча беззвучных песен разрывали мое тело, каждая пытаясь в него втиснуться. Озеро лежало на земле, как черное зеркало. По его поверхности пробежал лучик, отразившись рубиново-красным бликом. Мне захотелось броситься в темную воду. Бешеный прыжок с берега; умереть, но понять, что происходит. Остыть от этого возбуждения – моя кожа так раскалена, что вода зашипит, когда я в нее погружусь.

– Давайте же, призраки, – сказал я, припадая к земле. – Делайте со мной что хотите.

Но ничего не происходило.

Я униженно полз на коленях к воде.

– Я знаю, вы здесь, – прохрипел я с яростью и, потянувшись к воде, зачерпнул ее и бросил себе в лицо. Обжигающе ледяные капли побежали по моему лбу к носу, потекли по подбородку. Я облизал губы, и вода наполнила рот горечью с примесью металлической кислятины. Я зачерпывал воду и пил, пока язык не онемел от холода.

Я хотел обезуметь и, отползая от озера на спине, протаскивая свое тело по царапающим камням, ощущал, что мое желание начинает исполняться. Вода испаряется постоянно… и сейчас ее частицы медленно отделяются от поверхности… Никогда прежде я не придавал этому процессу такого значения.

Чувства возникали и сразу таяли, не достигали четкости, разлетались брызгами, как всплески волн. Ощущения падали легкими перьями, мягко скользя по коже. А потом обрушились охапками, засыпая меня целиком. Неровно застучало где-то, и я недоуменно осознал – это мои зубы, которые стали мне как чужие – пластмасса во рту. Кто-то выдохнул, почти касаясь моих губ, и с неба посыпались тысячи листьев. Снова брызги, стекающие по лицу: то сильно, то слабо, то близко, то далеко. Меня ударило что-то, и, когда я накрыл ладонями живот, чьи-то пальцы обхватили мои запястья. Это все происходило с разными людьми, в разное время, а теперь все сразу и одновременно со мной. Вверх и вниз; я прыгнул в озеро, взметнув тысячи капель. Я плыл, разрывая воду, плотную и гладкую, как ткань, и ее матовая поверхность глянцевито поблескивала на скатах маленьких волн. Я нырнул и вынырнул, запрокинул голову, и кончики моих истекающих водой волос коснулись травы.

(я на берегу?)

Снова руки; и судорога чужого блаженства изогнула мое тело.

(это было как падать, обнаруживать себя на полу и затем снова падать, теперь в окружении стен другого цвета. И разбиваться только о чувство невыразимости. Ни один из нас не осознает, насколько сильно он хочет стать другим человеком, узнать, как это – существовать как не-я)

Пузырящаяся радость идиота: нет смысла, только желание ломать. Разлетающиеся осколки – это весело. Кричать ради крика, драться чтобы драться. На запястьях красные нитки, на предплечьях черные нитки вокруг дыр. Прыгать выше деревьев. Пинать, чтобы ногам стало смешно.

(красные шнурки, красная плоть в прорехе на колене. Я ударяю камень ногой изо всех сил, но он пустил в землю корни и не двигается с места. «Пни его сильнее», такой пронзительный голос. Я ненавижу запах перегара, но во рту вкус шоколада)

(кто? я?)

(кто я?)

Крик.

Отбил палец на ноге.

Крик.

Мое бешенство уходит в землю, как молния.

Крик.

Я наклоняюсь и вонзаю пальцы в мокрую почву, втискиваю их под камень. Камень черный и скользкий снизу, будто начал гнить. Подцепляю камень, но кто-то подцепил меня.

Крик.

Отпусти, отпусти, я упираюсь коленями в землю, напрягая все мышцы, пытаюсь вырваться, но чужие холодные пальцы глубоко запустили в меня свои острые ногти.

Крик. Крик. Крик.

(хватит. Это снаружи?)

Снаружи? Пальцы на ногах горят болью. Я стою прогнувшись, колени дрожат. Да, это я.

Снова прозвучал вопль, протяжный, будто кто-то вложил в него все свои силы, уже не тревожась о связках. По моему лицу стекал холодный пот. Или я действительно прыгал в озеро? Крик, теперь изрядно ослабший, повторился где-то за деревьями, сопровождаясь битом моего сердца. Я накрыл мокрое лицо ладонями, черными от земли, затем опустил руки и

(Где я? Кто я? Это – я?)

побежал…

– Эфил, псих, – прошипел внезапно возникший Отум, стискивая мои плечи и невесть почему впервые называя меня по имени. – Кто орал?

Я не мог ему ответить и только тяжело дышал. Отум резко тряхнул меня и отбросил в сторону. Он исчез было среди деревьев, но сразу вернулся.

– Нет смысла. Слишком далеко. Мы его не найдем.

Был ли он испуган, как я? Видел ли, как я кувыркался на берегу? Скорее всего, не видел, но чувство стыда не ослабевало. Сейчас я едва мог вспомнить все, что делал. Тело до сих пор было словно деревянное, как будто наполнившись призраками людей, чуждых мне, я стал чужим сам для себя.

(что нашло на меня этой ночью?)

Я медленно шел за Отумом. Совсем рассвело.

Миико сидел на траве. На нем все еще был серый, грубой вязки свитер Отума, похожий на рыбачий. Выглядел Миико получше, чем вчера, но все равно нездорово. Лицо белое, как яичная скорлупа.

– Кто-то кричал, – спокойно сообщил он.

– Нет, – сказал я.

– Нет, – одновременно со мной произнес Отум, и по инерции мы сцепились взглядами – попробуй возрази.

Но мы уже солгали одинаково. Поразительное для нас единодушие. Вероятно, в первый и последний раз.

Глаза Миико не выразили ни сомнения, ни веры, устремленные в точку за моей спиной. Я оглянулся и увидел серебряное кружево, растянутое меж пары высохших безлистных веток. Паутина. Вчера в сумерках я ее не заметил, но с рассветом она обозначилась четко, увешанная каплями росы, стекающими с гладких листьев над ней. Вода сделала невидимое видимым. Я сглотнул, бросил сдавленно:

– Я сейчас, – и ушел.

Среди деревьев, где Отум и Миико не могли меня видеть, я рухнул на траву как подстреленный. Внутри все переворачивалось. Я встал на четвереньки, и меня вырвало. Изо рта потекла вода, много воды, и за ней жалкие остатки вчерашнего ужина. Боль была такая, будто я блевал стеклом. Мелкие капли выступившего пота покрыли мое лицо, едва успевшее высохнуть после моих игр у озера.

Я лег на бок и некоторое время полежал, настолько обессиленный, что, приди Отум и начни бить меня ногой в лицо, даже бы не шелохнулся. В голове было совсем пусто, прямо-таки вакуум. Затем единственная мысль: «А ведь всего-то второе утро здесь. Что дальше?»

Я вернулся к остальным. Отум покосился на меня с любопытством, но расспрашивать не стал. Достав из рюкзаков пасту и зубные щетки, мы пошли умываться к тому же озеру.

Последнее уцелевшее кольцо теперь было полностью разрушено. Валялись комья земли, как после маленького взрыва. Разбросанные камни… В моей голове не сохранилось воспоминаний о том, как я это делал. Я покраснел – залился со лба и чуть ли не до груди, и, первым сев на берегу, наклонился к воде. Мелькнуло мое отражение, прежде чем рассыпаться волнами… волосы торчат во все стороны. Будто из психушки сбежал.

(не сбежал, но еще там окажусь)

Вода вызывала тошноту. Стараясь не заглотить ее, я плотно сжимал губы. Глаза жгло. Что-то не так с водой, или это я напридумывал? Я все-таки слизал с губ несколько капель. Вода как вода.

У Отума был полный рот пены. Забавный контраст с его надменной мордой. У Миико не было зубной щетки и уж тем более зубной пасты. Я выдавил пасты ему на палец и спросил:

– Как можно было забыть самые основные вещи?

Миико как-то непонятно посмотрел на меня, отвернулся и сказал:

– Я уходил, думая о другом.

В свежем вкусе пасты было что-то успокаивающе привычное. Часть обычного, нормального утра. Еще неизвестно, решусь ли я купить новый тюбик, когда этот закончится, учитывая, как мало денег у меня осталось. Как я планирую жить дальше? В Долине Пыли любой ответ казался еще неуместнее, чем сам вопрос.

Долина Пыли. Неприятно вспомнился сон, погребенный под последующими видениями наяву. Пыль текла из стен Рареха. Люди Рареха превратились в пыль.

– Отум, сколько еще мы здесь пробудем? – поинтересовался я резким тоном.

Я ожидал раздраженной реакции, но не настолько злобной. Отум щелкнул зубами, явно желая оторвать от меня кусок, и ответил тихо, с холодным бешенством:

– Чего ты хочешь? Чтобы мы бросили все и повернули назад из-за твоей трусливой задницы?

В руке он все еще держал щетку, выставив ее на меня, как нож. Если бы он начал запихивать ее мне в глотку, я бы нисколько не удивился.

– Нет, – пробормотал я, взглянув на Миико. Тот чистил зубы пальцем, прикинувшись слепым и глухим. – Нет, но…

– Ты потащился с нами, – перебил меня Отум. – Никто тебя не звал. Решил идти – так иди. Не убегай с ревом обратно при первом же напряге, словно маленькая девочка.

Его глаза беспокоили меня больше, чем его голос. Застывшие, выражающие угрозу. Отум действительно вызывал у меня… опасение. Вовсе не потому, что я был труслив, как маленькая девочка.

– Отум, – с успокаивающей интонацией начал я, – дело не в том, что я хочу сбежать. Только…

(Только что? Какой аргумент я могу привести? Рассказать, как в глубине ночи я катался по берегу? А что, если с Долиной все в порядке? Что, если проблемы со мной?)

Я запнулся и затем просто сказал:

– Только мне надо знать, сколько дней мы еще здесь пробудем.

Отум с видимым усилием заставил себя проглотить злобу. Его каменное лицо смягчилось.

– Если поспешим, к вечеру управимся. Обратный путь займет дня полтора-два, зависит от ваших ног. То есть три дня всего.

– Хорошо. У меня еще пара вопросов.

– Серьезно? – Отум вскинул бровь. – Ну ты борзый.

– Пара вопросов, Отум, – попросил я. Плевать на гордость, голова уже разрывается от неясностей.

– Каких? – Отум сжал губы.

– Первый: что ты натворил в Рарехе, если тебе пришлось скрыться? – я рисковал зубами, но торопливо продолжал, пока Отум не надумал проломить мне череп. – И второй: что тебе нужно в Долине? Я думаю, ответ на второй вопрос связан с первым.

– Да, связан, – Отум впал в рассеянность. – Я отвечу, но не сейчас, понимаешь? – он кивнул на Миико.

Я понимал.

Отум поднял с травы тюбик зубной пасты и щетку. По его груди стекали капли воды, оставляя на футболке темные полосы. Проходя мимо меня, сидящего на берегу, он вдруг остановился за моей спиной и обхватил длинными пальцами мою шею. Прижав мой затылок к своему твердому бедру, он выдохнул сверху:

– Ну же, малыш, не разочаровывай меня.

Как и прикосновение, его голос был почти нежным.

И Отум ушел. Все произошло так быстро, что я не нашелся, что ответить. Я коснулся шеи, на которой его пальцы оставили невидимые теплые отпечатки. Нет, я совсем не понимал Отума. То он звереет, то, как момент назад, в нем промелькнет что-то, и во мне возникает немедленный отклик. Временами он мне почти нравится.

Миико, застывший как истукан, смотрел в воду. Я потрогал его лоб. Холодный.

– Идем, – сказал я.

И он пошел. Не позови я, он остался бы сидеть на берегу вечно?

Мы сделали на завтрак бутерброды и кофе (я заметил, как поморщился Отум, заглянув в почти пустую банку). Миико не хотел есть и согласился только на пару печенюшек. На лице Отума иногда проступало виноватое выражение, и неуправляемость собственной мимики его явно смущала; если бы что-то сейчас могло рассмешить меня, я бы рассмеялся.

Еще три дня.

Миико стал странным. Может, он всего-то не выспался? Но, когда я смотрел в его бледное лицо, я не мог объяснить это оцепенение простой сонливостью. Отум… что я знаю о нем? Почти ничего. Его поведение настораживает. Что гарантирует, что за эти три дня он не съедет окончательно и не начнет бегать за нами с ножом? Осознание собственной нормальности должно было меня успокоить… но что-то мне не осознавалось.

Три человека… и не знаешь, за кого (кого?) из них больше опасаться. Потому что в себе я тоже не был уверен.

Я пил кофе и не чувствовал вкуса. Бледно-розовое утро выцвело и стало призрачно-бесцветным. И я подумал: ну надо же, за все проведенное здесь время не слышал ни одной птицы.

Насекомых тоже почти нет, заметил я позже, когда мы гуськом шли по едва различимой, иногда совсем пропадающей тропе. Ладно, паук сплел паутину, да комары оставили на мне пару укусов, но все равно живности подозрительно мало. Вокруг трава, кусты, деревья, безлюдье. Обычно в таких местах зверье так и шмыгает – то мышь метнется, то ящерица промелькнет. А здесь тихо, только ветер прошелестит листьями, и все.

(и музыка)

Я попытался разговорить Миико, но он отвечал односложно и с неохотой, и я отстал от него. Одно не давало покоя: жар, поднявшийся у него вчера, означал, что тело Миико борется с чем-то. Борьба завершилась, и теперь мне очень хотелось бы знать, кто победил.

Вода, купленная в магазине, закончилась, и Отум набрал воды из озера. «Прокипятим», – сказал он. Я вспомнил гладкую поверхность озера. Мне было бы легче, будь оно затянуто листьями кувшинок и обжито лягушками.

Уверен, сегодня нас ожидает очередной дождь. Не ливень, но мелкий занудный дождичек, сыплющийся с белого неба. Это не радовало. Я осознал, что жду дождя с какой-то обреченной мукой. И откуда эта давящая усталость? Как будто валуны всю ночь таскал. Изнеможение даже в кончиках пальцев. Неужели я всегда выдыхался так быстро? Вроде нет.

Иногда я встречался взглядом с Отумом.

(может, сегодня он хоть что-то прояснит?)