Гнилое яблоко

– Да не воняй ты. Мне только кое-что забрать.

За неимением лучшего мне пришлось принять это объяснение.

Мы с Миико больше не разговаривали. Когда позже я посмотрел на него, я увидел на его щеках неровные красные пятна, будто он тер лицо.

Тропу мы заметили. Почти заросшая, она сузилась до ширины ладони. До нас по ней прошел кто-то, примяв траву. Отум ничего не сказал, но его физиономия приняла угрожающее выражение – как тучами затянулась. Тому, кто решится встать у него на пути, не позавидуешь – Отум собьет с ног и растопчет, не терзаясь мыслями о последствиях и угрызениями совести. Видимо, он когда-то крепко решил, что имеет право на все, что взбредет ему в голову, и не нашлось пока того асфальтного катка, который сравняет Его высочество с обычными смертными.

У тропинки Миико остановился, покачиваясь.

– Я устал.

– Рано еще уставать. Мы только-только жопы подняли, – огрызнулся Отум, и мне захотелось двинуть его по башке.

– Ты, конечно, уверовал, что ты здесь главный, Отум, – сказал я. – Но так ли оно на самом деле?

Отум скрипнул зубами.

– Если Миико хочет перерыва, мы остановимся – я и он. Ты иди дальше хоть пока не рухнешь, но не жди, что мы тебя нагоним, – продолжал я.

Отум развернулся всем телом ко мне.

– Мне послышалось, ты что-то сказал? – спросил он вежливо.

Конечно, я должен был подтвердить, что ему только послышалось. Отум ждал этого, Миико, кажется, тоже. Но я ответил:

– Я сказал, иди дальше один, если хочешь, Отум.

Отум улыбнулся. Он поднял руку, и я инстинктивно отшатнулся, когда он протянул ее к моему лицу. Улыбка Отума стала шире, и его острые ногти, кончиками которых он провел по моей щеке, оставили тонкие царапины.

– Ты же знаешь, чего я хочу. Так просто делай это. И всем будет лучше.

– Я пойду, – тихо пропищал Миико. – Я устал, но я потерплю.

Отум смотрел мне в глаза, и внутри меня, от груди до паха, разливалось усиливающееся жжение. Все же… в Отуме было что-то, отчего мне хотелось идти за ним. Сделать то, чего он хочет. И я тоже хочу.

Взгляд Отума скользнул к щели между моих приоткрытых губ. Я судорожно сглотнул.

– Идем до наступления сумерек, – объявил Отум. – Потом свободны.

Солнце висело еще высоко, но до того, как оно начнет опускаться, ждать оставалось недолго. Впрочем, я не был уверен, что меня это радует.

10. Круги из камней

Только в путешествиях такого рода по-настоящему осознаешь свою уязвимость перед большим миром вокруг, где даже пятиминутный дождь может стать серьезной неприятностью, если нет места, чтобы обсушиться и согреться. Я успел окончательно решить, что не создан для бродячей жизни.

Джинсы до колен пропитались водой, которой трава щедро со мной делилась. При каждом шаге в кроссовках мерзко хлюпало. Солнце вспомнило о нас, но грело слабо, и только лило на траву потоки света. Мне было не так чтобы очень холодно, но неприятно до жути. Все время настойчиво представлялась ванна с горячей водой. Сорвать с себя сырую одежду, лечь в воду, удобно вытянуться и закрыть глаза… согреться… может, и мышцы перестали бы так ныть. У меня везде ломило, словно у старого ревматика. А что будет утром, когда последствия физической нагрузки проявят себя в полную силу?

Чтобы отвлечься от дискомфорта, я попытался занять себя размышлениями. В голове переплелись мысли об Отуме, Миико и Громадине, которого я поставил на распутье и бросил. В мрачном образе Громадины я находил что-то привлекательное – видимо, остатки былой к нему привязанности еще жили в глубине моей души. Он был моим первым персонажем и явился мне после смерти Наны. Оказавшийся в непривычном одиночестве, я находил в нем утешение и поддержку. Громадина рядом со мной, и никто не тронет меня, если он возвышается возле. Никакого стекла – Громадина всегда защищает меня. У него темно-серые глаза.

(я все еще думаю про Громадину или уже про Отума?)

Его родителями были духи камней.

(мне всегда нравились сильные. Я могу чувствовать жалость к слабым, но любить их не могу. Хотя жалость способна притворяться многими чувствами)

В моей истории Громадина разрушал город, мстя горожанам за жестокое убийство его хозяина. Сюжет, если подумать, весьма сомнительный с моральной точки зрения, но я приложил максимум усилий, чтобы каждый, попавший под тяжелую лапу Громадины, казался заслуживающим своей участи. Город Скверны…

«Громадина качнул рукой, как молотом, и когда его огромный кулак врезался в экран, что-то взорвалось внутри телевизора. Брызнувшие осколки едва царапнули толстую, будто кора старого дуба, шкуру Громадины, но по лицу и шее женщины потекла кровь».

(низкопробно, но я включу в рассказ этот эпизод, даже если потом мне будет за него стыдно)

Отум повернулся в профиль. У него был красивый нос, с небольшой выпуклостью ближе к переносице; хотя, пожалуй, длинноват чуть-чуть. Очень подходящий нос для человека, одержимого идеей собственного величия.

Я ведь действительно верил в тот черный период, что Громадина способен меня защитить. Ни на кого я не полагался так, как на него. Разве что на Нану. Я так жалел, что в тот день Громадины еще не существовало. Придумай я его раньше, она… Дети все-таки порой ужасно глупые… То есть наивные, что в вопросах жизни и смерти приравнивается к глупости.

Но однажды Громадина исчез. Мне было семь, я впервые пришел в дом Миико. Мы говорили о чем-то, подняв грязные ноги на не менее грязный диван (я до сих пор помню желтые клочья поролона, торчащие из прорванной обивки). Вдруг в комнату вошел отец Миико, чем-то очень недовольный, рывком стащил Миико с дивана и тут же – без единого слова – начал бить. Я сразу заплакал и готов был приказать Громадине атаковать, но, оглянувшись, увидел, что его больше нет за моей спиной.

Позже, сидя в своей комнате и закрывая ладонями уши, в которых все еще звучали вскрики Миико, я убеждал себя, что Громадина сбежал от стыда за неспособность помочь моему другу. Возможно, как мой личный защитник, Громадина имел право спасать только меня или хотя бы кого-то близкого мне по крови. Даже если и так, я не мог на него не сердиться.

В дом Миико я больше не приходил.

Оторвавшись от своих мыслей, я увидел, что небо начинает краснеть. Мягкий закатный свет, обрамляя торчащие травинки, немногочисленные деревья поблизости и множество их далее, размыл линии и создал ощущение нереальности окружающего, словно я смотрел на фотографию сквозь оранжевый фильтр.

Не помню, когда я был настолько усталым. Наверное, никогда.

Второй день подходил к завершению. А вот когда завершатся наши шатания по Долине, сказать сложно. 132-е шоссе проходило поперек карьера, и, возможно, за день мы достигли бы противоположной стороны. Мне не терпелось вернуться в нормальный мир. Местный однообразный пейзаж начинал меня угнетать. Сейчас же, из-за очередной прихоти Отума, мы двигались вдоль карьера, и сколько дней так можно идти… Урлаку известно.

– Отум, – подал я голос, – надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Что там с туннелем дальше по 132-му шоссе?

– Тоже перекрыто. Но я знаю лазейку.

– Смотрите, – Миико указал на серый круг пепла среди травы, поблизости от которого валялось несколько красных оберток от шоколада, как та, что мы видели на входе в долину. – Те были здесь.

Приблизившись к кострищу, Отум раздраженно пнул закопченную жестянку.

– Странно, – продолжил я, не отвлекаясь от темы. – Вместо того, чтобы перекрывать участок шоссе, неужели не правильнее было починить туннель?

Отум, присевший на корточки у кострища, проигнорировал мой вопрос, лишь посмотрел на меня снизу вверх. Положив ладонь в центр пепельного круга, он прокомментировал:

– Земля совсем остывшая.

В сумерках мы дошли до рощи, где остановились на ужин и ночлег.

Отум долго разжигал костер из отсыревших веток, ругаясь вполголоса. Я попытался, и у меня занялось с первой спички, после чего я предпочел отойти подальше, потому что уязвленный Отум готов был двинуть мне по шее.

Мой взгляд упорно приклеивался к голой спине Отума, снявшего футболку – холод его не пробирал, как и усталость. Разгорающийся костер отбрасывал на его кожу красные отблески. Я заметил длинную татуировку на внутренней стороне левого предплечья Отума. Только имя: «Гардата». Кто ему этот Гардата? Бывший друг? Интересно, Отум хоть кого-нибудь любит или любил по-настоящему? Я не мог представить его нежным с кем-то, остающимся с кем-то надолго.

Наплевать на Отума.

У меня в голове был один Громадина, но стоило мне бросить взгляд на Миико, как мои мысли переключились на него. Миико сидел, обессиленно прислонившись к дереву спиной и низко надвинув на лицо свою полинявшую красную кепку. Определенно, с ним творилось что-то не то. Я сел рядом и, вытянув ноги, почувствовал, что ни в жизнь теперь не встану. Еще бы лучше лечь… валяться, как гнилое бревно.

– Что с тобой?

– Просто устал, – бесцветно ответил Миико.

Чем хуже было Миико, тем безразличнее он выглядел. Сейчас у меня не было сил спорить с ним о нем же, и я просто стянул с него кепку. Красные пятна, которые я видел на его лице прежде, сошли, и их сменила бледность. Хотя к вечеру заметно потеплело, а наша одежда подсохла, губы Миико оставались фиолетовыми.

Я выдавил улыбку.

– Ну и видок у тебя. Как себя чувствуешь?

– Объявляю тебя главным по кастрюлям, детка, – встрял Отум, но я не обратил на него внимания.

– Не знаю, – промямлил Миико с искренней растерянностью. Ему всегда было сложно отвечать на такие вопросы, как будто телесные сигналы едва доходили до его мозга, а те, что добирались-таки, в пути до того перепутывались, что уже не разберешь, какой откуда. – То жарко, то холодно.

Я положил ладонь на лоб Миико – нормальный вроде лоб, теплый, и в следующий момент почувствовал на себе холодный неприязненный взгляд Отума. Он когда-нибудь отвяжется от меня?

– Ты глухой или тупой? – уточнил Отум. – Тебе сколько раз надо повторять?

– Кажется, Миико заболел, – сообщил я, не поворачивая головы.

– Мне похуй, что там тебе кажется. Не сваливай на меня все дела. Я не твоя гребаная служаночка.

Я мгновенно представил Отума в роли моей гребаной служаночки и поморщился.

– Будешь кривить рожу, я тебе ее кулаком подправлю.

– Если станет хуже, скажи мне, – попросил я Миико и уныло потащился к Отуму. Видимо, Отума кто-то укусил, причем в весьма болезненную часть тела, и он стал злющим, как все кшаанские боги вместе взятые. Над огнем в кастрюльке, установленной на нескольких округлых белых камнях (где это Отум их раздобыл?), грелась вода. Я молча взял нож и начал чистить картошку. Отум скрипнул зубами, и я подумал: «Пожалей зубы, Отум, а то через неделю тебе станет нечем перегрызать глотки».

– Я помогу? – виновато предложил Миико, приближаясь к нам.

Отум яростно вонзил нож в банку с мясными консервами.

– Да, очень поможешь, если будешь держаться не ближе трех метров от нас.

Миико понял, и слишком хорошо, поэтому побрел куда-то за деревья. Я окликнул его. Миико не отозвался, а Отум прошипел:

– Оставь его в покое.

И я произнес ровным голосом:

– Твои закидоны начинают меня заебывать.

Наши взгляды встретились. Не отводя глаз, не разжимая жестких губ, Отум поднял нож с частицами белого жира на лезвии и прижал острие к моему горлу.

– Закидоны… например, такие?

У меня жгло глаза, но я заставил себя не моргать.

– Именно.

Рука Отума дрогнула, и я осознал со всей уверенностью: прирезать меня он может. И временами хочет. Чудесное открытие, наполняет радостью все мое существо.

Отум убрал нож от моего кадыка и положил возле себя. Довольным после своего злобного выпада он не выглядел.

Я резал морковь на весу, кидая оранжевые кружочки в кастрюлю, и тоскливо ждал продолжения.

Миико все не возвращался, что начинало меня беспокоить. О том, что я буду делать, если Миико заболеет по-настоящему, я старался не думать. Ну я и кретин, даже не подумал прихватить с собой элементарный набор лекарств. Спрашивать у Отума, есть ли у него жаропонижающее и обезболивающее, так же бессмысленно, как просить сухой песок у реки.

Вода кипела, и ее бульканье хоть как-то разбавляло гробовую тишину, бившую мне по нервам. И нервам Отума тоже, как выяснилось, когда он не выдержал и сказал:

– Меня всегда удивляли такие недоноски, как ты.

– С чего бы? – с вялым интересом осведомился я, глядя в кастрюлю. Ну и жуткое же варево у нас получалось. Мы набросали туда чуть ли не все, что у нас было, за исключением печенья. Но пахло, вроде, неплохо. Я подумал и всыпал в кастрюлю щепотку перца.

– Да воображаете о себе много и верите в собственные бредни до тех пор, пока вас не запинают обратно в ту яму, из которой вы повылезли.

– Еще не факт, что запинают. То силы в ногах не хватает, то мозгов, чтобы понять, куда пинать.

Взгляд Отума метнулся к моему лицу; удивительно, как остро я ощущаю, когда Отум смотрит на меня.

– Ты вернешься в тот поганый городишко, где я тебя встретил, и станешь как все они там.

От этого дерьмового разговора у меня уже кулаки ныли. Есть что-то жалкое в двоих, относящихся друг к другу по-скотски, повторяющих наскучившие гадости и не способных заткнуться, потому что между ними влечение страшной силы.

– Все-то ты знаешь, Отум.

Отум усмехнулся с видом надменного судьи, упивающегося убежденностью в собственной правоте, и я сказал, внутренне леденея от гнева:

– Я не стану, как они, Отум.

– Станешь, – уверенно заявил Отум. – Будешь считать бутылки, сбиваясь после пятой, и спьяну потонешь в бочке для дождевой воды у себя в огороде лет эдак в двадцать семь, не врубаясь до последней секунды включительно, что с тобой происходит. Считаешь, ты так и останешься тихоней с графоманскими наклонностями, весь такой умный среди окружающих тебя никчемностей? Нет. Однажды ты сольешься с фоном. Пополнишь собой численность уродов в городе уродов.

Злость обрушилась на меня, как морской вал, и вокруг все потемнело.

– Нет, – сказал я.

– Ха. С чего такая уверенность?

– Потому что я НЕ такой, как они. И никогда не буду. Я вырвусь, я много делаю для этого, – я волновался, что выдавал мой голос, и в глазах Отума проявилась насмешка. – Я учусь… я не общаюсь с ними… я никогда даже не пробовал алкоголя!

Не понимаю, что так рассмешило Отума, но он заржал во всю глотку, мудила.

– Каким правильным может быть сын алкоголика. Некоторое время.

Я представил, как ударяю Отума по лицу. Потом еще раз и еще. Наверное, так мне и следовало поступить, уж точно не оправдываться, но я сказал:

– Мой отец не был алкоголиком. Он…