Гнилое яблоко

– Рарех мне не родной город.

Отум выгнул бровь.

– Вот как? Тогда, видимо, тебе досталось чуть меньше того дерьма, что там повсюду. Не чувствовал себя стекляшкой в навозной куче?

– Да, – сказал я. – Иногда. Я всегда знал, что однажды я сбегу.

Отум поскреб длинными ногтями серую полосу грязи на щеке.

– Зачем тебе нужен он? – спросил он вдруг. – Он пророс на той же почве, что и они все.

Я не сразу понял, о ком он. А когда понял, мне было настолько плевать на мнение Отума, что я даже не утрудился ответить, только оглянулся посмотреть, не услышал ли Миико.

Но Миико отстал и сейчас был в метрах тридцати от нас. Замерев на серой разбитой поверхности 132-го, он смотрел в направлении туннеля. Я позвал его, но он не шелохнулся, только торчащие из-под кепки кончики его вьющихся темных волос шевелились от ветра.

В его неподвижности проступало напряжение. Я сделал шаг к нему, еще один, и зашагал быстро.

– Что там, Миико?

Молчание. Уже когда я был готов повторить свой вопрос, Миико ответил мне, с усилием отвлекшись от чего-то.

– Облако, – пробормотал он. – Здесь, – и развел руками.

С ним точно было что-то не так. С тех пор, как мы ушли из Рареха, он постоянно барахтался в своих странных мыслях.

– Облако? – не понял я.

– Да. Стой там, не иди дальше.

Миико пошевелил пальцами.

– Не могу прикоснуться, – жалобно сказал он. – Но оно здесь.

У Миико и вправду крыша поехала? Я приблизился к нему, и внезапно на меня накатил унылый, безнадежный страх. И одновременно боль, резкая, как удар под дых. Я едва удержался, чтобы не согнуться пополам – больше от внезапности ощущения, чем от его интенсивности.

– Ты тоже почувствовал, – произнес Миико полувопросительно-полуутвердительно.

Было как-то нелепо ответить «да», и я сказал, отступая на шаг:

– Может быть. Я не понял.

Между мной и Миико располагалась небольшая лужа. В ней отражались ползущие по небу облака. Мне захотелось развернуться и зашагать прочь от этой «непонятности».

– Оно небольшое, – объяснил Миико. Его голос был лишен удивления, пуст совсем; должно быть, он еще не отошел от треплющего нервы перехода в Долину. – Задевает краем эту лужу. Чуть больше ее. Я наткнулся на него случайно.

– Ерунда какая-то, – пробормотал я.

– Ерунда, – безразлично повторил Миико. – Но чувствуется сразу, да? Что это может быть?

– Откуда я знаю, Мико, – я нахмурился. Спустя пару секунд промелькнувшее чувство забылось. Я подумал, что больше оно не повторится, и немного переместился вперед с целью проверки. И опять во мне отозвалось как-то, что-то, уже не с такой силой. Страх и боль внутри, короткая белая вспышка и ощущение скользкой ладони на щеке. Я отступил, ощущая, как от лица отхлынула кровь.

– Да что за…

– Чего застряли? – раздраженно осведомился Отум, подходя к нам.

– Отум, здесь… – начал я и заглох. Что я ему скажу? Я сам ничего не понимаю.

Отум остановился у самого края лужи. Хотя я вперился в него пристальным взглядом, я не заметил в лице Отума ничего подобного моей реакции.

– Что здесь? – Отум уставился на меня своими злыми темно-серыми, цвета асфальта под дождем, глазами. Обычно полуприкрытые, сейчас они раскрылись шире.

И я сказал:

– Ничего.

– Тогда тащите ваши задницы дальше, пока я не сунул вас мордами в эту лужу, – сказал Отум, продолжая пристально пялиться прямо мне в душу.

– Да пошел ты, – взорвался я. – Ты совсем охренел, Отум!

– Как ты сказал? – тихо спросил Отум, вздергивая верхнюю губу и показывая зубы.

Я инстинктивно выставил перед собой кулак. На лице Отума мелькнуло выражение дикого бешенства, и, отступая от Отума в секундном помрачении, я вспомнил случай в магазине. Так выглядит его лицо по-настоящему?

– Не вздумай рыпаться, сученыш, – проговорил Отум ровно. – Убью.

Он обошел меня. Я наблюдал за ним краем глаза, весь напрягшись в ожидании атаки, готовый ударить в ответ. Но Отум ничего не сделал, отдаляясь от меня и Миико, глядящего широко распахнутыми глазами.

Когда мне было десять лет, мне приснился сон. Я вышел из своего дома, но вместо привычной улицы, тянущейся вдоль наших окон, увидел широкую серую площадь. Поле ровного асфальта, которое я должен пересечь, чтобы дойти до своей школы, которая, я знал во сне, находится где-то впереди. По площади, топая тяжелыми ботинками, ходили взад-вперед люди, одетые в зелено-коричневую одежду. Они были вооружены, и от их оружия пахло горьким маслом. Я шел мимо них, замирая от страха, что они заметят меня, дрожа в ожидании, что они выстрелят. И когда чей-то стальной взгляд касался меня, я отвечал ему взглядом. Потому что знал – пока я смотрю в глаза, в меня не станут стрелять.

И сейчас меня снова настигло это ощущение: смотри в глаза, чтобы остаться в живых. Потому что как только ты сдашься, как только развернешься спиной в отчаянной попытке бегства, твой затылок разлетится на тысячу осколков и брызг.

Я услышал биение своего сердца. Затем глухие, ритмичные звуки исчезли в шелесте дождя.

9. Видение

Все не так.

Капли дождя, прогнавшие нас с дороги в укрытие деревьев, колотили по листьям и иногда, прорвавшись, падали на нас. Миико сжался в комок. Он посмотрел на меня и почти беззвучно произнес: «Облака». От холода его губы уже начинали синеть.

И я подумал снова: «Все не так».

Я должен уйти, но я остаюсь здесь. Зачем? Дожидаюсь, когда у Отума сорвет башню?

Отум полулежал в отдалении от нас. Расслабленное, его длинное тело выглядело так, будто в нем вовсе нет костей и оно сохраняет форму благодаря лишь одним сильным, крепким мышцам. «Убью». Я не верил в его способность убить меня, но одновременно подозревал, что он уже убивал в прошлом. Отум хотел, чтобы я думал о нем как об убийце. Его слова ничего не доказывали, но ничего и не опровергали. Я по-прежнему ничего о нем не знал. В то же время я постоянно искал в нем что-то, что указало бы мне – он убийца, и не находил. Что именно? Не знаю. Что-то, что я видел в глазах Януша. Жестокость. Бездумность. Непонятное мне стремление разрушить что-либо только потому, что оно существует.

А Отуму была нужна причина. Я мог назвать причину, по которой он изводил меня, но обещание уничтожить меня ей противоречило.

(или нет?)

Он не только скрывал, кто он, он врал о себе. Девушка в магазине могла разоблачить его, и Отум так разозлился, что хотел бы обхватить ладонями ее затылок и бить ее лицом о прилавок до тех пор, пока зубы не повылетают один за другим. Хотя в итоге он все-таки этого не сделал.

Я запутался. Ладно, пора отставить это бессмысленное занятие. Разве возможно угадать, убивал человек или нет? Посмотреть ему в глаза, послушать его голос и все понять сразу. Убийство не меняет человека настолько, чтобы это нашло выражение в его внешности. Вероятно, я встречал убийц в своей жизни, и не раз. Но невозможно указать на них, идущих в толпе.

– Дождь поутих, – отметил Отум.

– Подождем, когда уймется совсем.

Отум открыл было рот, явно собираясь возразить, но передумал.

Глаза слипались. В нормальном состоянии и представить не можешь, что просто держать веки может требовать таких усилий.

У меня возникло несколько мыслей в продолжение моей истории, которые стоило бы записать, а то позже я могу и не найти их в моей голове. Я раскрыл рюкзак и достал записную книжку с болтающейся на шнурке полосатой ручкой. Красные и черные полосы составляли невероятно раздражающее сочетание, которое не беспокоило меня прежде, но сейчас резануло по глазам.

Я раскрыл книжку и нашел ее, смеющуюся девочку, внутри. На выцветшей фотографии ее глаза выглядели желтыми, но на самом деле они были светло-карие, одного оттенка с ее волосами.

(я помню, никогда не забуду)

– Кто это? – лениво поинтересовался Отум, мой вечный надзиратель.

– Не твое дело, – ответил я, пряча фотографию под страницу, густо покрытую моими каракулями и черными полосками жирно зачеркнутых слов.

Отум перебил голоса в моей голове, и у меня не получалось заставить их зазвучать снова. Я перелистнул до пустых страниц, белых, чистых, как мое вдруг опустевшее воображение. Чем же я собирался их заполнить? Во мне вспыхнул новый огонек раздражения относительно Отума, вломившегося и туда, где ему совсем не полагалось места. Он бесил меня с самого начала; я сразу встретил его как врага.

От моего уныния было нечем отвлечься. История, которую я придумывал, не могла предсказать свой завтрашний день, как и я сам. Она могла закончить искалеченной или мертвой, или таки благополучно доковылять до финала, и то же самое возможно со мной.

Мои глаза закрылись.

В темноте, среди синих листьев, что-то смутно белеет. «Как призрак», – думаю я и всматриваюсь так пристально, что из глаз начинают течь слезы. У него нет формы, оно сжимается, расширяется, замирает на секунду и снова судорожно подергивается, повиснув на мокрых ветвях. Я не могу понять, чего оно хочет, если хочет вообще – упасть на землю, удержаться на ветках, собрать себя или растечься.

Двигаясь, пятно наливается светом, и сияющий, размывающий границы ореол делает его похожим на краску, медленно расползающуюся по листу мокрой бумаги. Когда пятно замирает, тускнеет, прекращая гнать на меня волны паники, я чувствую исходящее от него усталое страдание.

– Белая Женщина, – шепчет Миико.

Словно затаившись, пятно резко меркнет. Теперь я едва различаю его в темноте, но все еще ощущаю слабые толчки его боли. Что оно такое, как появилось здесь?

Миико вскрикивает:

– Белая Женщина!

Я ползу на четвереньках. Трава под ладонями какая-то уж слишком скользкая для просто мокрой. И теплая… Пятно разражается слабой вспышкой, и по моему телу проходит мучительная судорога. Я слышу собственный хриплый стон и опускаюсь ниже, опираясь на дрожащие локти. Во мне стремительно распространяется боль. Я ощущаю ее, слабо пульсирующую, даже в кончиках пальцев. Более ничего не происходит; я лежу и жду, и мой проснувшийся страх усиливается с каждым мгновеньем. Белое пятно совсем растворилось в темноте, как шипучая таблетка, брошенная в стакан с водой. Или же оно просто сместилось?

Тогда где оно?

Затем меня начинает разрывать – словно кто-то запустил в меня когтистую лапу и продвигается к сердцу, раздирает плоть и ломает кости, стремясь вырвать его прочь. Я хриплю, царапая землю. Когда мое лицо касается земли, я вижу лицо женщины. Мы смотрим друг на друга – глаза в глаза. Я едва вижу ее, но ощущаю ее одурманенный болью взгляд отчетливо, всей поверхностью лица. Она вытащила все мысли из моей головы и наполнила ее своей агонией. Я касаюсь кончиком носа ее холодного носа, и мой рот вдыхает ее дыхание, пахнущее землей и кровью. Но под моими руками лишь влажная расцарапанная земля (пальцы погрузились в нее глубоко), колючие стебли травы под моим животом – я нигде не чувствую эту жуткую женщину телом.

Меня вдруг с силой отшвыривает, и я переворачиваюсь на спину. Мое сердце рывком извлекают из меня, и за ним тянутся длинные трубки сосудов, разливая по липкой траве мою душу, блуждающую по телу с кровью. Каким-то образом я все еще жив, но полностью осознаю, что умираю. Мои глаза, истекающие слезами, раскрываются, и я вижу…

Полумрак, зеленоватый, будто я плыву сквозь цветущую в конце лета воду. Боли нет, странно, исчезла бесследно. Шумит невидимый дождь, шлепая по листьям. Если мои глаза открыты, почему я чувствую, как подрагивают веки на моих глазных яблоках?

Я открыл глаза.

– Дождь закончился, – известил Отум.

И после его слов я перестал слышать шелест. Я резко поднялся, и с моих коленей полетели в траву записная книжка и полосатая ручка.

– Десять минут тупо смотреть в чистую страницу – продуктивная работа, – ухмыльнулся Отум.

Его слова долетели до меня как сквозь слой толстой ваты. Что я видел? Снова сон? Я еще мог восстановить его в памяти, но на свету он быстро таял, и оставалось только чувство холодного страха.

Миико, молча прошмыгнувший мимо меня, выглядел подавленным и несчастным. Я растерянно подобрал записную книжку, сунул ее в карман ветровки и поспешил за остальными.

Небо излило всю черноту в дожде и сейчас было белое, как равнина, занесенная снегом. Посветлело, но вид веселее не стал – тусклая трава да редкие деревья (несколько искривленных стволов ранее уже привлекли мое внимание, а сейчас я заметил, что все деревья здесь уродливы в той или иной степени). Во мне отравой расплылась усталость. Мне пора начать привыкать к этому мутному мучительному состоянию, если только в принципе возможно привыкнуть к тому, что так скверно ощущается.

То, что там, в темноте, было ужасающе реальным, сейчас теряло всякий смысл. Там я орал во все горло, а в действительности и губ не разомкнул. Даже не знаю, имею ли я право на тревогу. Я всего-то на несколько минут уснул с открытыми глазами, что не удивительно, учитывая предшествующую ночь. Мне приснился неприятный сон, но и только-то. Вот и найдено разумное объяснение.

«Но еще есть облако», – напомнил я себе. Хотя… разве случилось что-то по-настоящему странное? Тоска может нахлынуть где угодно, порой без явной причины. С каких пор проявления поганого настроения стали чем-то сверхъестественным? Отум же ничего подозрительного не заметил. Ну а я только заразился беспокойством Миико.

– Ветер дул в нашу сторону, – тихо сказал Миико, поравнявшись со мной. Я посмотрел на него: лицо горит в лихорадочном оживлении. – Я понял. Ветер их сносит.

– Кого – их? – уточнил я с внезапным раздражением. Что он придумал опять? Мне не хотелось слушать его очередные домыслы, если после них мне снятся такие ужасные сны.

– Облака. Ты что, еще не понял?

– Нет, – сердито ответил я.

– Когда мы пришли на то место, под деревом, облака там не было. Потом его принесло ветром, – помолчав, Миико добавил: – Оно накрыло и меня. А Отума, кажется, совсем нет.

– Миико, это чушь.

Он мотнул головой.

– Нет. Ты знаешь. Ты же тоже видел ее. Белую Женщину.

Я сглотнул.

– Какую Белую Женщину?

– Разве ты не рассмотрел? – удивился Миико. – Она была в белом платье. Хотя оно было совсем грязное. Волосы белые, и лицо… Она прошла сквозь заросли и дерево. А потом упала и начала биться о землю.

Я остановился. Неприятное же это было чувство… будто видишь плохой сон… просыпаешься… и вроде все в порядке… а затем сон продолжается, просочившись в реальность.

– Ты испугался? – наконец спросил я, облизав сухие губы.

– Да. Но она сама меня не пугает. Она не злая, но ей было так больно…

– Вы че застряли? – возник поблизости Отум. – Ищите тропу. Могла и зарасти. Хотя… вряд ли ей позволили.

– Какую еще тропу? Разве мы не собирались срезать путь по 132-му?