Годы и судьбы

«…Времени почти нет. Работаю со своими мужиками, «аж перья летят». Впечатлений и переживаний — масса. Интересно, весело, но напряженно. Катусь, пиши, что слышно о Валерике.

10 января 1944 г.».

Ольшанский все время был в боях. Но и в самое труднее время не оставляют его тревожные мысли о сыне.

А с Валериком было плохо, совсем плохо было с ним.

Жарким летним днем, насмерть перепуганный близкими взрывами, хрипом коней и стонами людей, крепко стиснутый оцепеневшими бабушкиными руками, увидел несмышленыш: из глубины неба несется прямо на него с визгом и воем черная птица, а у крыльев ее посверкивают страшные огоньки…

Обстоятельства трагедии, случившейся на дороге близ Россоши, стали известны много позднее по рассказам очевидцев. Весною сорок второго года старший брат Екатерины Ольшанской — Дмитрий после тяжелого ранения попал в прифронтовой госпиталь поблизости от родных мест. Прикованный к госпитальной койке, офицер стал искать с помощью почты родственников. Из Курска отозвалась сестра Антонина, потом и мать с внуком. А когда все они приехали к Дмитрию, госпиталь решили эвакуировать. Вот так и вышло, что на подводе, под бомбежкой «юнкерсов» оказались рядом с Дмитрием его мать, сестра и племянник.

В сумерки вдоль дороги проходила группа военных. Молодой офицер услышал детское всхлипывание, подошел поближе и обнаружил придавленного телом мертвой женщины раненого мальчишку. Офицер хотел было передать его санитарам, но неподалеку начали рваться снаряды — это завязывался бой с прорвавшейся мотоколонной врага. Офицер отдал мальчика колхознику и побежал к своим рассыпавшимся цепью солдатам. Россошь вскоре занял враг.

Ольшанские ничего не знали о судьбе сына с лета сорок первого года до весны сорок третьего. Первым, еще в Махарадзе, получил тревожную весть о сыне Константин. Пришла она к нему по служебному адресу.

Именно в тот день Ольшанский так напугал жену своим видом, исступленными словами о том, что готов зубами рвать вражьи глотки. Но Кате о письме не проговорился — то ли сам до конца не поверил в случившееся, то ли боялся убить ее страшной вестью. Известно только: и с фронта продолжал рассылать запросы по многим адресам.

Екатерина и сама вела поиски, узнала горестную правду о гибели матери, брата и сестры. Она давала объявления по радио и в газетах, вслед за отрывочными сведениями ездила искать Валерика в Россошь, Саратов, Вольск, Хвалынск, в Старом Осколе обошла подряд все дома города, но след мальчика окончательно затерялся.

Из всех близких остался у нее только Константин.

«Теперь готовимся к новым боям. Поручили тут мне подобрать ребят для одной операции. Ну, это не так уж трудно. Они у нас — все орлы. Пропитаны дымком, обожжены огоньком. Это настоящие герои, чудо богатыри. Счастлив, что живу и воюю с теми, кто, не считаясь ни с чем, кровью отстаивает родное дело. Многие из них погибли смертью храбрых. Но их подвиги заставляют нас драться еще ожесточеннее.

Верю в скорую нашу победу.

23 марта 1944 г.».

В середине марта сорок четвертого батальон морской пехоты под командованием майора Ф. Котанова громил врага в составе войск левого крыла 3-го Украинского фронта. Вскоре наши части вышли на ближайшие подступы к Николаеву. Но, наткнувшись в условиях невиданной распутицы на плотную, глубоко эшелонированную оборону, остановились.

Новое наступление было назначено на 26 марта.

Город прикрыт с трех сторон водными рубежами, и наступать предстояло «в лоб» по трехкилометровому перешейку. Становились неизбежными большие потери. Работая над вариантами наступления, командующий 28-й армией генерал-лейтенант А. Гречкин вызвал в штаб майора Ф. Котанова.

У командующего был план: высадить со стороны реки в тыл противника десант моряков. Цель: вызвать растерянность у врага, заставить его поверить в то, что возникшая для него угроза серьезна, и он решится снять с линии обороны часть войск.

Возглавить десант доверили старшему лейтенанту Константину Ольшанскому. В состав отряда было отобрано 55 моряков и 12 пехотинцев Пошел с десантниками и доброволец-проводник Андрей Андреев.

…Пятнадцать километров, отделявших их от цели, они проплыли в кромешной темени на рыбацких лодках навстречу течению и сильному ветру, незамеченными достигли порта, бесшумно высадились, сняли часового. В предрассветном белесом свете десантники отыскали пригодные для обороны строения, заложили кирпичом, камнями, ящиками с песком окна и двери, установили в бойницах пулеметы. Сгибаясь под тяжестью груза, перетащили из лодок мешки с автоматными дисками, коробки с пулеметными лентами, ящики гранат. Никогда прежде они не брали с собой столько боеприпасов. И оборону Ольшанский строил так, чтобы можно было вести бой в полном окружении.

Первую часть задачи отряд выполнил безукоризненно — во время высадки и оборудования позиций десант остался незамеченным. Зато вторая ее часть требовала, чтобы не без шума заявить врагу о своем присутствии.

Повод не заставил себя ждать. Ранним утром на дороге появилась подвода с фашистскими солдатами, и десантники, раскрывая себя, обстреляли ее из автоматов. Уцелевший гитлеровец, бешено настегивая лошадей, умчался за поворот. А спустя полчаса к порту подошла пехотная рота. Противник еще не понял, что имеет дело с десантом, и, посчитав обстрел обоза за действия местной подпольной группы, решил «прочесать» местность. Рота шла не таясь.

Внезапный шквал огня с близкого расстояния в считанные мгновения смел солдат и офицеров. Лишь несколько человек, вжимаясь в землю, сумели удрать. Теперь десантники были уверены в том, что враг всполошится всерьез.

Так и было. Фашистское командование бросило против отряда десантников два батальона пехоты, пушки и шестиствольные минометы.

От сплошных взрывов дрожала земля, дымом и гарью затянуло все кругом, пламя лизало постройки.

Под прикрытием плотного огня вражеская пехота замкнула кольцо окружения и, как только замолкли пушки и минометы, начала атаку со всех сторон. Но из полуразрушенных зданий вновь ударили разящие очереди.

Так проходил час за часом. Фашистское командование приказало подтянуть к порту танки и огнеметные установки. Головной танк был подорван. Тогда по зданиям полоснула струя огнеметного пламени.

Фашистские солдаты, подождав, когда окончательно догорели крыши и из окон перестал бить огонь, уже не таясь, двинулись вперед. Но из подвальных окон ударили по ним в упор автоматные очереди, из проломов посыпались гранаты. И — в который раз! — враг опять откатился.

Фашисты понимали, что те, кто остался внутри, не сдадутся, будут биться до конца. Но сколько их там еще? Как долго они могут держаться?

Позднее удалось установить, что в это время десантники приняли клятву, которая была передана по рации в штаб. Вот ее текст:

«Мы, бойцы, старшины, офицеры, моряки отряда Ольшанского, клянемся Родине, что задачу, стоящую перед нами, будем выполнять до последней капли крови».

А потом в штабе приняли еще одну, на этот раз последнюю радиограмму: «Быстрее дайте огонь по квадрату…». Больше сообщений от ольшанцев не поступало.

Но они держались! Они держались до 28 марта, когда наши подразделения прорвались, наконец, в город и порт.

Чудом остались в живых Николай Медведев, Юрий Лисицын, Ефим Павлов. Из развалин вышли Кирилл Бочкович, Иван Дементьев, Никита Гребенюк, Михаил Хакимов. Неподалеку в дверях показался Николай Щербаков. Трое его тяжелораненых товарищей — Кузьма Шпак, Иван Удод и Михаил Коновалов — оставались внутри. Все трое вскоре умерли от ран…

Враг дорого заплатил за жизни десантников. Более семисот трупов гитлеровцев осталось на территории порта. Если учесть и большое количество раненых, то можно сказать, что отряд Ольшанского «выбил» из состава гитлеровской армии больше двух батальонов пехоты.

Беспримерный коллективный подвиг был по достоинству оценен Родиной. Все морские пехотинцы — участники десанта удостоились звания Героя Советского Союза.

…Когда моряки приносят Екатерине Никифоровне Ольшанской цветы, она ставит их возле портрета Кости. На фотографии он навсегда молодой — ему так и осталось двадцать восемь в тот мартовский день сорок четвертого. А если остался в живых их сын Валерий (в это она, несмотря ни на что, верит), то ему сейчас уже тридцать восемь.

К. Кащеев,

полковник

НАВСЕГДА В МОЕМ СЕРДЦЕ

«У советских собственная гордость», — сказал поэт.

Да, у нас есть право на собственную гордость. Мы гордимся величайшими успехами нашей Родины, нашедшими свое отражение в новой Конституции СССР. Мы гордимся тем, что живем в стране Великого Октября, что воспитала нас Коммунистическая партия, вырастила нас верными сынами своего народа.

Мне хочется рассказать о немногих из тех, кто своим примером навсегда вошли в мою жизнь, помогли выбрать верную дорогу.

Вспоминается детство. Росли мы, как все сельские ребята. Любили играть в войну, жгли в ночном костры, ходили в ссадинах и царапинах. И, конечно, с увлечением учились в школе. Жадно ловили каждое слово одного из своих первых учителей — Ивана Афанасьевича Зубова, человека, влюбленного в наш брянский край. Он умел так вдохновенно, страстно рассказывать о лесах, о шумливой нашей речке Ревне, что природа, казалось, оживала на глазах. А главное — он учил нас любить свою Родину и ненавидеть ее врагов.

А потом грянул сорок первый. Осенью наш край оккупировали фашисты. Однажды гитлеровцы согнали на площадь всех жителей села. День стоял хмурый, слякотный.

Гитлеровский офицер через переводчика начал объяснять, что такое «новый порядок». Люди молчали, потупив глаза. И тогда из толпы раздался громкий голос Зубова: «Товарищи, не слушайте этих негодяев. Помните, мы оккупированы временно. Мы еще будем праздновать победу!»

Эти слова всколыхнули площадь. Все разом заговорили. У людей расправлялись плечи, сжимались кулаки, гневом ненависти к оккупантам загорались глаза. Вражеские солдаты бросились усмирять толпу. В начавшейся суматохе Зубову удалось скрыться.

Смелый, полный презрения к врагу поступок моего первого учителя, его гневные слова на всю жизнь запали в сердце. В трудные дни войны, в минуты горечи я повторял, как клятву: «Мы еще будем праздновать победу!»

Иван Афанасьевич погиб осенью сорок второго в одном из боев брянских партизан с карательным отрядом. К этому времени под ногами фашистов на захваченных ими территориях горела земля. Все от мала до велика считали своим долгом взяться за оружие, помочь Красной Армии приблизить долгожданный день победы. Как-то отец мой, Петр Иванович, принес из леса в вязке хвороста неисправную винтовку. Несколько дней возился с ней, приводя в порядок. Потом развернул дома целую мастерскую по ремонту оружия. Я и брат Володя ему помогали. Изготовляли ложи для винтовок, на примитивном станке вытачивали детали.

Вскоре в наших, краях сформировался партизанский отряд имени А. Жданова. Его командиром стал П. Р. Дикий — человек большого мужества, отваги. Мы, подростки, вошли в группы обеспечения. Несли караульную службу, были связными, обрабатывали партизанские поля, убирали хлеб, заготавливали сено.

Помнятся тяжелые бои осенью сорок второго года. На брянский, партизанский край фашисты бросили крупные силы карателей. Были сожжены многие населенные пункты. После одного из боев я с группой стариков крестьян попал в плен. Мне удалось бежать. Но при попытке пересечь железную дорогу неожиданно нарвался на патруль. И снова — допросы; побои: На одном из допросов меня узнал полицай, зло процедил: «Ах ты, большевистский выкормыш, снова попался. Теперь уж от виселицы не уйдешь!» Но и на сей раз мне удалось убежать и снова добраться до партизан.

Среди моих наград есть медаль «За отвагу». Я получил ее за боевые дела в мальчишеские годы и до сих пор горжусь этим.

Весной 1943 года меня вывезли из партизанского края на Большую землю, в Орловскую область. Здесь я пошел в седьмой класс. В школе нас было всего шестнадцать мальчишек и девчонок. Все — переростки, не по годам серьезные.

Мы росли, мужали, набирались сил вместе со всей страной. На наших глазах она залечивала страшные раны войны. И трогательно заботилась о нас, детях, подростках. Все мои одноклассники окончили институты, а я — высшее военно-морское училище.

Моя офицерская служба… Сколько в ней романтики! И сколько уже путей-дорог позади! Балтийский, Черноморский и Северный флоты, а потом — части Войск ПВО страны. И везде — встречи, знакомства, дружба с замечательными людьми.

Мне вспоминается один из моих давнишних командиров — Александр Андреевич Заблоцкий. Он научил меня доверять подчиненным и учиться у них, не бояться принимать самостоятельно ответственные решения.

Как-то командир прибыл на нашу артиллерийскую установку. Расспросил, как идет освоение техники. Я признался, что слабо знаю схему электропривода.

— А к подчиненным обращались за помощью? — спросил Заблоцкий.

Я удивленно посмотрел на командира.

— Не обращались, значит. А зря. Ваши младшие командиры Бондарюк и Губин — настоящие профессора в технике. Советуйтесь с ними почаще.

Затем командир сообщил, что через несколько дней предстоит боевая стрельба.

— Сумеете хорошо подготовиться?

— Сумею, — заверил я.

Когда Заблоцкий уехал, я собрал младших командиров на совещание. Они высказали очень много дельных предложений.

Все горячо взялись за дело и трудились с таким энтузиазмом, что я понял: с такими людьми любая задача по плечу.

А разве забыть капитана 1 ранга Сергея Николаевича Карасикова, под руководством которого в течение двух лет мне довелось плавать на кораблях в Баренцевом море? Он прошел всю войну. Во время битвы за Сталинград командовал канонерской лодкой «Железняков», затем другими кораблями на речных флотилиях. Победу встретил на Шпрее.

Капитан 1 ранга Карасиков был внешне очень суров. Смотрел из-под густых черных бровей придирчиво и, казалось, с недоверием, словно спрашивал: а на что ты способен, капитан-лейтенант? Но за внешней суровостью скрывалась добрая, отзывчивая душа. Карасиков заражал нас своим энтузиазмом, трудолюбием и оптимизмом.

Однажды пурга задержала разгрузку двух барж. А надо было торопиться, заканчивалась навигация. Неистовый ветер каждую секунду норовил сорвать баржи и унести в открытое море. Удерживали баржи с помощью бревен, вбитых в галечный грунт. Командир все время был рядом с нами. Когда бревна ломались, как спички, а работающие на полных оборотах тракторы медленно ползли к урезу воды, Сергей Николаевич оставался хладнокровным, находил наиболее верные решения. Люди понимали его с полуслова и готовы были за ним идти в огонь и воду. Ценный груз и баржи удалось спасти.

Многому я научился впоследствии у полковника Петра Ивановича Кобы. Это — образец штабного офицера. Всем своим поведением, обращением с людьми, партийным отношением к делу он показывал нам пример. Самые сложные вопросы решал быстро, четко и толково, умело прививал нам штабную культуру.

В эти дни я еще раз мысленно обозреваю пройденный путь, вспоминаю все пережитое. И если мне удалось достичь каких-то целей, принести пользу нашему общему делу, то это потому, что рядом со мной всегда, на всех этапах жизненного пути находились замечательные люди, достойные самого высокого уважения. Все они были членами ленинской партии коммунистов, которая уверенно ведет нашу Родину по пути Октября.

Николай Михайловский

ЗАЛПЫ ЛИНКОРА

В довоенные годы линкор «Марат» пользовался большим вниманием прессы. Мы, журналисты, частенько о нем писали. И не только потому, что он был флагманом Балтийского флота. В 1938 году «Марат» занял первое место по боевой подготовке среди кораблей Военно-Морского Флота. По этому случаю он носил на трубе алую звезду. За этим успехом стояло непрерывное творчество, которым отличались линкоровцы, особенно артиллеристы под командованием капитана 3 ранга Константина Лебедева. Это он создал на корабле своеобразный миниатюр-полигон со множеством приборов, придуманных и сооруженных самими моряками. На этом миниатюр-полигоне почти ежедневно разыгрывались учебные бои. Напряженные тренировки шли в башнях и на батареях. И когда «Марат» выходил в море, то стрелял днем и ночью, на волне и в тумане, по невидимым целям и неизменно получал отличные оценки. Мне не раз довелось быть очевидцем успешных стрельб.

Это предвоенное время навсегда запечатлелось в сознании и со всеми подробностями всплыло в памяти в тот день, когда большая группа ветеранов флота вместе со своим бывшим командующим адмиралом в отставке В. Трибуцем шагала по хорошо известной балтийцам причальной линии в Кронштадте, где в сентябре 1941 года все гремело, гудело, земля дыбилась от взрывов бомб.

Армады фашистских самолетов в те грозовые дни устремлялись к Кронштадту с единственной целью — уничтожить боевое ядро флота, прежде всего крепко досаждавшие им мощным огнем двенадцатидюймовых орудий линкоры «Марат» и «Октябрьская революция». Врагу не удалось реализовать свой замысел, хотя потери у нас были весьма ощутимые.

Владимир Филиппович Трибуц повел нас в конец «Рогатки», к самому срезу, и там остановился:

— Вот здесь стоял «Марат» в тот сентябрьский день.

У многих из нас навсегда осталась в памяти картина, когда в результате прямого попадания бомб крупного калибра огромный взрыв потряс линкор и его носовая часть вместе с первой башней ушла под воду.

Помнится, прибежали мы на «Рогатку» (так называется причальная линия) и обмерли при виде обрушившихся мачт, скрюченного металла и палубы у самой воды. Сердце холодело от одной мысли, что там, где оборвалась палуба, на глубине лежит боевая рубка, в которой смерть настигла отменных моряков: командира корабля Павла Иванова, артиллеристов Константина Лебедева, Леонида Новицкого, комиссара корабля Семена Чернышенко.

На смену павшим пришло пополнение. Среди «новичков» оказался совершавший не первый круг службы на «Марате» старый моряк Владимир Васильев, назначенный командиром корабля, — смелый, решительный, сразу завоевавший симпатии экипажа, а также комиссар Сергей Барабанов, после гибели Чернышенко словно самой судьбой посланный ему на смену и даже во многом похожий на него.

На «Марате» Барабанов впервые начинал службу еще в феврале 1922 года в числе первых комсомольцев-добровольцев, много позже был на линкоре пропагандистом. И вот снова на родном корабле…

Как и многое на войне — это случилось неожиданно. Он, лектор главного политуправления ВМФ, частенько приезжал из Москвы на Балтику для выступлений на кораблях и в частях. Это было не только его профессией, но истинным призванием. Барабанов говорил просто и ярко, сам увлекался и увлекал своих слушателей. О чем бы ни шла речь, это был неизменно живой, доверительный разговор, который всегда так ценят люди…

Словом, он был талантливым пропагандистом, но вот опыта организационной работы почти не имел. Пожалуй, вряд ли ему могло прийти в голову, что в самые страдные дни войны он окажется в должности комиссара линкора. Но, как показала жизнь, это было мудрое решение: на израненном корабле больше всего требовался человек, способный быстро найти ключ к сердцам людей, поднять их моральный дух, вселить веру в свои силы.

Фашисты считали, что «Марат» больше не существует. А в это самое время новый командир корабля Васильев и комиссар Барабанов подняли моряков на то, чтобы в самый короткий срок ввести в действие дальнобойные орудия линкора и превратить его в маленький форт, еще один бастион на острове Котлин.

Восстанавливая артиллерию, неустанно думали и о другом — защитных средствах, поскольку линкор оставался неподвижным, «прирос» к причалу, превратился в мишень для вражеских батарей, находившихся на южном берегу Финского залива. Фашисты могли в бинокль видеть корабль и бить по нему прямой наводкой. Тут-то и родилась мысль о второй броне. Но где достать броневые плиты? Кто-то предложил пустить в дело гранитные плиты, два века служившие покрытием мостовой. И закипел аврал. Матросы поднимали плиту, на тележке подкатывали к кораблю, а там ее укладывали, защищая уязвимые места, чтобы вражеские снаряды не причинили вреда ни снарядным погребам, ни орудиям, ни команде…

И вскоре снова далеко окрест стали слышны басовые голоса «Марата». В самые критические дни вражеского наступления на Ленинград он вел ураганный огонь по фашистским войскам, пытавшимся по южному берегу залива прорваться к городу.

Надвигалась блокада. Топлива на корабле — в обрез. А в порту говорят: «Нефть нужна для плавающих кораблей».

Что делать? Без горючего — нет энергии, без энергии — башни мертвы. Стали думать, советоваться. И тут комиссару пришла мысль — обойти все баржи, ставшие на прикол корабли и собрать там остатки топлива. Собрали — нефть, естественно, оказалась не чистой, с водой. Тут опять же сметку проявил Барабанов: он вспомнил Баку в годы разрухи, применяемые там простые методы очистки нефти. Дело пошло на лад.

Случился курьез: прокурор заинтересовался, откуда на «Марате» неоприходованная нефть, не есть ли то утайка запасов в условиях блокады. И как раз в это время приезжает в Кронштадт заместитель Наркома ВМФ адмирал Л. Галлер. Пришел на «Марат», увидел, как трудами экипажа израненный корабль превратился в неприступную крепость, похвалил моряков. А узнав о тревоге командира и комиссара по поводу «прокурорского интереса», рассмеялся: с юристами, мол, сам поговорю.

Все долгие недели и месяцы блокады орудия линкора наносили по врагу мощные удары. Фашисты несли немалый урон и всеми силами пытались подавить огонь неподвижного корабля.

Однажды Барабанов показал мне кальку, испещренную черными точками, — их были сотни, даже тысячи вражеских снарядов, взрывавшихся вокруг корабля. И все же защищенный стальной и гранитной броней, линкор не замолкал, продолжал бить по врагу. На корабле в эти годы было совсем мало людей — столько, сколько нужно было для ведения огня. Остальные моряки ушли сражаться с фашистами в ряды морской пехоты, на другие корабли.

Прошли десятилетия. Старого линкора давно нет в строю. Люди, воевавшие на нем, разъехались по всей стране: кого уж нет, кто на покое. И вот незадолго до поездки ветеранов флота в Кронштадт у меня в квартире раздался телефонный звонок. Слышу:

— Я с «Марата», Барабанов. Едешь ли на флот?

На следующий день мы встретились. Вспомнили войну, блокаду, драму и славу «Марата». Вспомнили, что наши линкоры в годы войны были уже старыми кораблями. Ведь «Севастополь» («Парижская Коммуна»), «Гангут», («Октябрьская революция»), «Петропавловск» («Марат») построены еще до первой мировой войны.

— Старые были корабли, а хорошо послужили стране под советским флагом. Сталь доброй закалки…

— Хорошо послужили именно потому, что на них сражались с врагом люди советской закалки, — заметил бывший комиссар.

Еще много лет после Победы капитан 1 ранга С. Барабанов состоял на военной службе. Он преподавал в Военно-политической академии имени В. И. Ленина, стал кандидатом исторических наук. Темой его диссертации было родное дело: партийно-политическая работа на кораблях Балтики в годы Великой Отечественной войны. Позже Барабанов прислал мне свою диссертацию, и я с интересом прочитал страницы объемного тома, встретил много знакомых имен и эпизодов той памятной поры. Автор своеобразно осмыслил фронтовой опыт, суровое и славное время, в которое все испытания выдержал советский характер, рожденный Великим Октябрем.