Годы и судьбы

На мой вопрос, как он живет сейчас, чем занимается, Барабанов ответил:

— Ты же знаешь, я в партию вступил в двадцать втором, еще при жизни Ленина. Молодежь проявляет большой интерес к судьбе и делам нашего поколения, хочет все знать из первых уст. А я ведь по профессии — лектор…

…Вот какие всплыли воспоминания, когда стоял я вместе с ветеранами флота у «Рогатки» и смотрел на балтийскую воду, бившуюся о гранит.

Владимир Варно

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

У подножия Никольской сопки (сопкой Любви еще называют ее жители Петропавловска-Камчатского) плещется и рокочет одна из самых просторных и живописных бухт на планете. Рыбацкие суда, дрожа от нетерпения, торопятся от мест стоянки к воротам Авачинской губы и, минуя их незримый порог, выходят в Великий, или Тихий океан…

Сейчас дела цепко держат меня на суше, но все же, когда выпадает свободный часок, я подымаюсь на вершину Никольской — отсюда видать далеко окрест… Здесь неизменно приходит ко мне то чувство, которое принято называть вдохновением. Здесь хорошо дышится, хорошо думается.

Над Никольской сопкой, почти вровень с вулканами, вознесена телевизионная вышка. До студии несколько шагов, и не исключена возможность, что, придя туда, я увижу на экране телевизора мой родной Минск или рыбацкую Клайпеду. А, может быть, сейчас показывают, как строится Байкало-Амурская магистраль. Или как стоят в неусыпном дозоре молодые солдаты с автоматами в руках. Стоят на страже любимого Отечества…

Страна незакатного солнца, великое мое государство! Счастлив и горд, что я являюсь сыном твоим, твоим гражданином. Помнится, как еще в ранней юности потрясли меня слова Достоевского, сравнивавшего свободу человека с воздухом, которым он дышит. Помню страстное его восклицание: «Всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с прежде всего!» Да, человеку необходима свобода, без нее он задохнется, погаснет, как огонек свечи без кислорода.

В своем государстве я всегда чувствую себя свободным, ибо не только волен выбрать из множества возможностей именно ту, которая соответствует моей индивидуальности, моим наклонностям, вкусам, пристрастиям, но и сам выбор мой диктуется внутренней потребностью быть максимально полезным Родине, народу. Когда я сижу за пишущей машинкой, никто не стоит за моей спиной и не указывает, как мне писать и о чем. Я пишу, как велит мне долг Гражданина, как подсказывает мне собственное сердце. И если мои произведения способствуют хоть в самой малой степени укреплению моего государства, то я безмерно счастлив. Ведь я — личность в своем государстве, болею его болью, праздную его победы.

Еще в ту пору, когда я умел только брать, государство уже щедро давало мне все, что необходимо для всестороннего, гармоничного развития человеческой личности. Двери школ, библиотек, картинных галерей, музеев широко и гостеприимно распахивались передо мною. Государство построило для меня и моих сверстников-пионеров роскошный, словно из сказки, дворец. И мы нисколько этому не удивились, приняли как должное. Сопоставляя свою судьбу с судьбой моего деда Адама, который твердо знал, что дворцы строятся для царей и господ, я вновь и вновь испытываю чувство глубокой любви к родной стране, открывшей простому человеку, человеку труда, дорогу к счастью.

Сыновья старого Адама один за другим уходили в большой мир, мир, который уже был преображен Великой Октябрьской социалистической революцией. И вот один из сыновей — Александр приехал в отчий дом с дипломом врача. Павел защитил диссертацию, стал ученым. Подольше других оставался в семье Сергей: он работал молотобойцем в паровозном депо, потом слесарил.

Но вот, одолев науки в учебных заведениях с незнакомыми для нынешней молодежи названиями — рабфак, комвуз, Сергей стал руководить фабрикой, затем стал директором крупного завода. А потом Комаровку, где родились и выросли Адамовы сыновья, облетела радостная весть: «А Сережа-то, сын Адама, в народные комиссары вышел, членом правительства стал!»

И это было в порядке вещей. В Советском государстве положение человека определяется его вкладом во всенародное дело строительства нового общества.

Государство не только наделило всех своих граждан необходимыми для нормальной жизни правами, но и материально обеспечило осуществление этих прав на деле, позаботилось о том, чтобы каждый гражданин мог пользоваться богатствами культуры, выработанными за многие века человечеством.

Бесчисленные и неоценимые сокровища были доступны мне, как цветы в поле: протянул руку и бери. И я брал, нередко, как теперь понимаю, не испытывая чувства благодарности. Оно, это чувство, пришло позднее.

Известно, что ко всему хорошему человек привыкает быстро.

Окруженные всевозможными благами, мы не замечаем их, как не замечаем воздуха, которым дышим.

Как-то довелось мне лететь в тихоходном самолете с поэтом Игорем Шкляревским, в ту пору студентом литинститута.

— С какой скоростью летим? — спросил Игорь у летчика.

— Триста пятьдесят километров в час.

— Только-то!

Восклицание вырвалось, как я понимаю, невольно: Игорь привык к реактивным скоростям. Свет, который он увидел при рождении, был электрическим. Музыка, которую он слушал, лилась из первоклассных приемников. А мое поколение научилось читать при свете керосиновой лампы. Детекторный приемник воспринимался мной как чудо. Мать возила меня по Минску на конке, которая была вечно перегружена и едва обгоняла пешеходов. Первый трамвай в городе был для нас выдающимся событием. А когда мы впервые увидели аэроплан в небе, то с каким непередаваемым восторгом следили за тем, как с непостижимой скоростью — до ста километров в час! — летело крылатое чудо.

…Мысли мои опять уходят в глубину предвоенных годов. Тогда я, журналист и начинающий поэт, много ездил по стране. Невозможно увидеть, как растет дерево, но я собственными глазами видел, как растет мое государство.

Мне ясно видятся донельзя переполненные вагоны. Мои попутчики, бесплацкартные пассажиры, обжигаясь станционным кипятком, пахнущим паровозным дымом и жестью погнутых чайников, с восторгом говорили о стройке, на которую направлялись, дружно пели песню о том, как широка страна моя родная, о том, что человек проходит по ней как хозяин…

Да, мы были и есть хозяева своей страны. Своими руками творили и творим мы ее прекрасный облик, крепим ее мощь, умножаем славу. И вместе со страной росли и растем сами. Бывало трудно. Бывало голодно и холодно. Кирпичи носили на спинах или на носилках, землю возили в тачках, по образному определению Ярослава Смелякова, «так, как женщины возят детей». Огромные котлованы рыли лопатами, бетон замешивали тоже большей частью вручную.

Покоряясь энергии освобожденного труда, воле сплоченных общими интересами и идеалами людей, невозможное становилось возможным. Мечта — реальностью. Сказка — былью. Поднимались заводы. Росли города. День ото дня лучше и счастливей становилась наша жизнь.

Как быстро, как неостановимо бежит спрессованное в делах наших время! Давно уже башни подъемных кранов поднялись по всей стране — от Балтики до Камчатки. Бегут, мелькают, шелестят ленты транспортеров, тысячеголосо гудят машины самых разных марок и самого различного предназначения.

С гордостью воспринимая все это, я мысленно обращаюсь к моему молодому другу И. Шкляревскому: «Дорогой Игорь! Мне пришлось видеть мое государство в самом юном его возрасте. Ты родился, когда оно было уже богатым и могущественным. Тебя не удивляют наши атомные электростанции и ледоколы, космические корабли и кибернетические системы. И это естественно. Жизнь неудержимо идет вперед, а страна наша — на самых авангардных позициях мирового прогресса. Мы по праву гордимся этим. В то же время важно всегда помнить, какой ценой, каким трудом, каким подвигом завоеваны эти позиции. Без этой священной памяти счастье будет неполным».

Клара Агафонова

ФАМИЛЬНЫЕ ДРАГОЦЕННОСТИ

Иногда я подолгу смотрю на эту старую выцветшую фотографию, наклеенную на картон. Кажется, не будь спасительного картона, фотокарточка давно обветшала бы.

Со странным, труднообъяснимым чувством всматриваюсь в лицо девушки с коротко остриженными волосами. Она стояла перед фотографом напряженно. Прямой, суровый взгляд, плотно сжатые губы. Гимнастерка, перетянутая портупеей. Снимок комсомолки 20-х годов.

Это моя мать.

Чувства и мысли, которые рождала во мне фотография, давно искали выхода. Но почему-то казалось, что неудобно, нескромно говорить о самом близком тебе человеке.

А вот сейчас подумала: почему, собственно говоря, неудобно? Почему нескромно гордиться делами своих отцов и матерей? Разве не поем мы, что Родина для нас начинается «со старой отцовской буденовки»?

…Мама до сих пор вспоминает эту гимнастерку — единственный в то время ее наряд, и праздничный и будничный, наряд, который она очень любила и носила его с особым достоинством. А потом, уже в годы Великой Отечественной войны, однажды мама возвратилась с работы верхом на лошади. На ней были новенькая телогрейка и стеганые ватные брюки.

— Ну, теперь нам не страшен серый волк! — одергивая телогрейку, улыбнулась она. Наспех перекусив, мама сказала, что нужно срочно ехать в МТС, а потом в колхозы. Жили мы тогда в Башкирии.

В суровые уральские морозы, в метели этот костюм здорово выручал ее. Инструктор райкома партии, она много ездила по селам, по колхозам на черногривом скакуне. Все для фронта, все для победы — это было главной заботой тыла. Это было и ее главной заботой.

Не так давно, будучи в командировке в Ульяновске, я познакомилась с редактором многотиражки Ульяновского автомобильного завода Н. Колычевой. Мы разговорились о львовских ЛАЗах и Ульяновских УАЗах, о наших городах-побратимах, которые дружат и соревнуются.

— Знала я когда-то одну женщину из вашего Львова, — задумчиво сказала Колычева. — В годы войны мы вместе работали в Башкирии, в райкоме партии. Меня поражала ее энергия, неутомимость — минуты без дела не посидит. Боевая такая, верхом на лошади, в стеганых мужских брюках…

У меня перехватило дыхание:

— А как фамилия ее? Фамилию помните?

— Как же, помню. Маша Агафонова.

Вот какие встречи в жизни бывают! Я радовалась тогда и гордилась, что мама моя оставила не только в моем сердце память о себе.

В те суровые годы поистине безмерная тяжесть на женские плечи легла. Недавно мы смотрели по телевизору фильм. И был там такой эпизод. Сельские женщины собрались в избе. Кто-то получил похоронку, кто-то уже давно считал себя вдовой… И вдруг одна из них, выйдя на середину, с нарочитой лихостью запела частушку, которая кончалась словами:

«Я и баба, и мужик…»

Глаза мамы наполнились слезами.

— Про нас это, — почти шепотом сказала она.

Сейчас, осмысливая сохранившиеся в памяти события детства, я вспоминаю, как она, городская женщина, быстро научилась колоть дрова, запрягать коней, чинить крышу. Это все — после работы. И на руках — двое детей и больная, беспомощная старушка — наша бабушка.

Безмерная тяжесть не спала с ее плеч и после войны. Как и у многих моих сверстников, отец с фронта не вернулся, и маме по-прежнему приходилось быть «и бабой, и мужиком».

В трудные годы люди старались держаться ближе друг к другу, чтобы легче было переносить горе и невзгоды. Они становились вроде бы как родными. Возможно, поэтому у наших родителей выработались такие замечательные черты, как участливость, отзывчивость, непринужденная общительность. Они легко заводят доверительные беседы с незнакомыми, охотно дают советы, предлагают свои услуги. Молодые порой иронизируют над такой общительностью, считая ее ненужной и навязчивой. Мы можем, например, несколько лет прожить в доме и не знать соседей по подъезду. Но вот приезжает к нам в гости мама или бабушка и сразу же устанавливает со всеми дружеские контакты. Она узнает, что в 30-й квартире воспаление легких у мальчонки, и несет туда баночку липового меда. А холостяк аспирант из 20-й, оказывается, всегда забывает купить хлеб, и она берет в булочной на его долю лишние полбуханки.

Помню, наш дом был всегда открыт для людей. А после войны он прямо походил на общежитие.

Разговорилась в автобусе мама с одной женщиной. Узнала что та вернулась из эвакуации, а дом разрушен. Муж погиб на фронте, она одна. И случайная попутчица поселилась у нас до тех пор, пока не устроилась на работу и не получила жилье. А однажды мама привела девочку. (После войны было немало беспризорных детей.) Долго мыла ее в ванной, чесала волосы густым гребешком и перешивала на нее мое платье. Потом она устроила девочку в ремесленное училище.

За добро люди платят добром, любовью.

Но есть у мамы и шрамы, оставленные жестокой рукой, — как знак жгучей ненависти. Мама в конце двадцатых годов была уполномоченной на посевной кампании в деревне. Обнаружила у кулака тонну сортовой пшеницы. И он набросился на нее с ножом.

Воспоминания матери, живые, непосредственные, всегда помогали мне еще лучше видеть и понять события прошлого, истоки подвижничества наших ветеранов.

Они и сейчас не мыслят себя без дела, эти неугомонные старики. Каждый вечер, когда мама ложится спать, она непременно подводит итог дня: «Сегодня проведала соседку в больнице. Закончила вязать свитер внуку… Нет, день не пропал даром».

Мне приходилось много встречаться с людьми старшего поколения. Разные у них судьбы. Одни яркие, героические, другие — проще, обыкновеннее. Но много в этих судьбах общего. В них отражена история страны. Всей своей жизнью они завоевали и создавали наше настоящее. И сейчас, в юбилейный год 60-летия Октября, эта связь времен особенно остро ощущается.

Старая, пожелтевшая фотография. Почетные грамоты разных годов. Пожизненный пропуск на завод кинескопов, откуда маму, уже персональную пенсионеру товарищи проводили на заслуженный отдых. О многом говорят эти семейные реликвии — овеществленная память прошлого.

Наверное, в каждом доме в старых сумках, в шкатулках, запрятанных в шкафы и комоды, хранятся дорогие сердцу вещи: письма, документы, фотографии. Прикасаясь к ним, к семейным реликвиям, ты будто прикасаешься к истории, которая стала вдруг такой близкой, такой своей. Ты чувствуешь, что «этапы большого пути» — не просто хрестоматийные факты, привнесенные в наши умы учебниками, кинофильмами, а истины, прошедшие через нашу кровь и плоть.

Да, великое наследство оставили нам отцы и матери. И с каждым годом становятся все дороже, все ценнее наши фамильные драгоценности — боевой дух наших отцов и матерей, их светлые идеалы.

И. Лятецкий,

генерал-майор танковых войск в отставке,

член КПСС с 1917 года

РОДНАЯ АРМИЯ

Когда я размышляю о судьбах своей Родины, о ее орлином взлете от России лапотной до России электрической или, как часто говорят, от сохи до ракеты, я прежде всего думаю о своей собственной судьбе.

Она такая же, как у многих людей моего поколения, чье детство пришлось на бесправную пору царизма, чья юность мужала на баррикадах революции и в сабельных атаках гражданской войны, чья зрелость выпала на годы первых пятилеток и прошла испытание огнем на полях Великой Отечественной.

Это судьба всех тех, кто «вышел строить и месть», кто сеял хлеб в обновленную землю, кто поднимал социалистическую индустрию, кто с оружием в руках защищал страну от многочисленных ее врагов.

Читаю газеты, слушаю радио… Радуют вести мое сердце. Введена в строй Усть-Илимская ГЭС, готовится к пуску первый агрегат Саяно-Шушенской, которой суждено в недалеком будущем стать самой мощной гидроэлектростанцией в мире. Продолжают вершить свой подвиг советские космонавты…

Самая мощная, впервые в мире… К этим словам мы уже привыкли. И не удивляемся им. Что ж, хорошая привычка. Она — от силы, от спокойной уверенности в том, что в стране свободного труда, в стране, где получила выход творческая инициатива миллионов, и не может быть иначе. Горжусь такой страной, горжусь нашим народом. Воспоминания, то горькие, то радостные, светом моей личной судьбы, судеб моих товарищей, знакомых, близких высвечивают то общее и великое, что произошло с моей Родиной за годы Советской власти.

Детство. Был я десятым ребенком в семье. Отец работал поденщиком у помещика. Братья гнули спину на местных богатеев. С восьми лет приставили к делу и меня. За мизерную плату пас я свиней у помещика.

Об учебе в ту пору и не мечтал. Но тут мне, прямо скажу, повезло. Определил отец в церковно-приходскую школу. Очень уж ему хотелось, чтобы хоть один сын его грамоте выучился.

А после снарядил меня в Санкт-Петербург на заработки. Напутствие дал:

— Ты, Иван, теперь грамотный. Надежда большая на твою помощь.

Достал из-за божницы пятиалтынный, с тем и отправил в дорогу.

Так и закончилось мое детство. Хотя долго еще потом буду я в мальчиках ходить. Мальчик — не возрастное понятие, а работа такая: мальчик на побегушках. Был я мальчиком в винном погребе, при буфете, в колбасной, в табачном магазине. То принеси, то подай, туда сбегай, с хозяйкой на базар сходи. А по воскресеньям — пол вымыть в хозяйском доме, восемь кастрюль медных почистить. Почему восемь? Потому что именно столько их было на кухне хозяина винного погреба. Запомнил на всю жизнь. И еще запомнил, за собачью эту работу хозяин ни гроша не заплатил, хотя по договоренности ранее он три рубля в месяц положил жалованье. Обманул.

Словом, бесправие полное. Об этом и у Чехова и у многих других русских и советских писателей хорошо написано.

Но вскоре уже другие ветры загудели над Россией. Началась революция. Февральская. В ту пору работал я уже токарем на Франко-Русском заводе. Том самом заводе, на котором стоял в ремонте легендарный ныне крейсер «Аврора».

Митинги… Рабочие собрания… Жаркие речи ораторов, диспуты большевиков с меньшевиками. Лозунги: «Долой войну!», «Вся власть Советам!». Отряды Красной гвардии… Большевистская газета «Правда»… Беседы со старыми рабочими… Все это формировало мое сознание, воспринималось всем сердцем. Я твердо уяснил, что мне, сыну батрака, рабочему, надо быть только с большевиками.

Октябрь 17-го года я встретил уже в рядах ленинской партии. Участие мое в октябрьских событиях весьма скромное: охранял вместе с товарищами революционный порядок в столице, выполнял различные задания партийного комитета 1-го городского района. Все это, естественно, делалось без отрыва от производства.

На всю жизнь в памяти остался один из февральских дней 1918 года. Это был тревожный день. Нам уже было известно, что Брестский мир с кайзеровской Германией сорван. Что немцы ведут бои с отрядами Красной гвардии под Псковом и Нарвой. Создалась серьезная угроза вторжения в колыбель революции Петроград.

Был вечер. Светлый, тихий. И только по озабоченным лицам прохожих, по тревожным голосам людей можно было догадаться о нависшей над городом опасности.

В тот вечер я был свободен от работы. Уже готовился ко сну, как вдруг город вздрогнул от все нарастающего гула. Это были заводские гудки. Гудели заводы Выборгской стороны, Нарвской заставы, гудели на Неве пароходы, буксиры.

Это был сигнал общего сбора. Со всех концов города рабочие, красногвардейцы стягивались к своим заводам, спешили в штабы своих красногвардейских отрядов.

Когда я пришел в штаб отряда, разместившегося рядом с моим заводом в здании райкома партии, митинг уже был в разгаре.

Говорил секретарь райкома партии:

— Сегодня германские войска взяли Псков. Враг угрожает Петрограду. Социалистическое Отечество в опасности. Владимир Ильич Ленин, Центральный Комитет и Советское правительство призывают всех членов партии, всех рабочих и крестьян к защите республики Советов от нашествия германского империализма. Объявляется запись добровольцев в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию.

Записывались многие. Первыми — коммунисты.

Всю ночь шла запись. Добровольцев тут же экипировали, вручали им трехлинейные винтовки. А утром наш отряд пешим порядком выступил на Охту, навстречу интервентам.

Так я стал красноармейцем. И с тех пор, хотя я давно уже на пенсии, считаю себя бойцом нашей славной армии. Армии, в которой я прошел путь от рядового до генерала.

Вехами на этом пути село Житкур, что под Царицыном, где я, боец 3-го Московского кавполка, пережил жестокие бои с белоказаками.

Учеба на 2-х Петроградских кавалерийских курсах, по окончании которых я командовал кавалерийским взводом, эскадроном, был военным комиссаром эскадрона.

Курсы усовершенствования красных командиров…

Академия имени М. В. Фрунзе… Да, для многих из нас, сыновей рабочих и крестьян, для которых считалось удачей окончание церковно-приходской школы, открылись двери высшего военного учебного заведения.

То были годы упорного труда. Счастливейшие годы. Исполненные великих надежд и мечтаний. Наш народ, руководимый партией, взял курс на индустриализацию страны, коллективизацию сельского хозяйства. Союз серпа и молота открывал новые технические возможности и перед Вооруженными Силами. Советская Армия перевооружалась. В академию я пришел кавалеристом, а, окончив ее, был назначен начальником штаба механизированного полка. Служил в Даурии. Полк только формировался. Формирование шло параллельно с боевой учебой. Нелегко, психологически нелегко было переходить на технику. Лихие рубаки гражданской, знавшие лишь шашку да карабин, заметно робели перед сложным танковым вооружением, материальной частью машин. Но жило в сердце каждого командира и бойца чувство ответственности за безопасность Родины, стремление в совершенстве овладеть оружием, которое выковала для своих защитников социалистическая Отчизна, еще не ахти какая богатая в то время, но отдававшая своей армии самое лучшее.

Занимались даже в лютые морозы. Выручали товарищество, боевая спайка, сознание важности дела. Шло соревнование между взводами и ротами, экипажами и воинами за лучшее освоение техники. Полк в кратчайшие сроки освоил новую технику, получил звание стахановского.

Стахановский — это, в преломлении к сегодняшнему дню, отличный. И я радуюсь, что, как и прежде, идет в нашей родной армии социалистическое соревнование за мастерское владение оружием и техникой. Радуюсь, что живет в нынешнем поколении воинов тот же боевой дух.

Великая Отечественная… Это был невиданный по масштабам поединок нашей Родины, Советской Армии с ударным отрядом империализма — германским фашизмом. Поединок экономики, техники, оружия. Но прежде всего — поединок идей, духа, ума, воли. И советские люди, сыновья и дочери всех народов нашей страны, воспитанные партией, продемонстрировали в тылу и на фронте такую стойкость и мужество, каких еще не знала история.

Мне пришлось воевать на многих фронтах: освобождать родную Белоруссию, Польшу. Войну закончил начальником оперативного отдела 2-й танковой армии, которая действовала в составе 1-го Белорусского фронта.