Годы и судьбы

Взял Тихон на руки это крохотное существо, долго всматривался в него, потом повернулся к жене, спросил:

— Как думаешь, кем он будет?

Та устало повела плечами:

— Таким же горемыкой, как и все мы.

— Ну, не скажи, — возразил Тихон. — Когда-нибудь счастье и к нам придет. А коль не придет, силой возьмем!

Счастье пришло в октябре семнадцатого. Узнав о революции в Петрограде, Тихон Григорьевич вбежал в цех взволнованный, крикнул что есть мочи:

— Братва, кончай работу! Временные арестованы. Буржуазии — конец! Все — на демонстрацию!..

Возбужденные, безмерно счастливые, они шли по улицам родного города и вместе со всем рабочим людом громко и вдохновенно пели:

Мы наш, мы новый мир построим…

Нелегко было строить этот новый мир. Он рождался среди разрухи и голода. Осиротели заводские корпуса. Многие ушли на фронт, а кое-кто подался в деревню. Не хватало рабочих рук, сырья и топлива. Хлеба выдавали по фунту на день, и то не всегда. А стране нужен прокат. Много проката. Для военных кораблей, бронепоездов.

Приехали как-то моряки Волжской военной флотилии, просят: выручайте, братцы! Позарез нужны броневые листы.

— Да мы с радостью, — отвечают руководители завода. — Только вот станы не приспособлены, катать не на чем.

Пошли моряки к Тихону Григорьевичу:

— Помоги, товарищ. На тебя вся надежда.

Тихон Григорьевич собрал сыновей и стал советоваться, как выполнить заказ к сроку.

Старший сын, Анатолий, сказал:

— Начнем с подбора валков. Они есть в заводской кладовке.

— Значит, решено, — заключил отец. — Броню дадим в срок.

В назначенный час приходят моряки. Видят: рядом со станом лежат новенькие, еще не остывшие броневые листы. Пересчитали: ровно столько, сколько просили.

— Спасибо, братишки! — от души благодарят. — Крепко выручили. Век не забудем!..

В двадцать четвертом, в январе, пришла печальная весть, от которой содрогнулось сердце: казалось, солнце перестало светить, и на земле наступил мрак. Именно такое ощущение было у Тихона Григорьевича.

Вечером в составе делегации сормовских рабочих он уехал в Москву, а на следующий день уже стоял в почетном карауле у гроба вождя.

Вернувшись домой, Тихон Григорьевич сказал сыновьям:

— Учиться вам надо, ребята. Так Ильич завещал.

— Я уже думал об этом, отец, — тотчас ответил Анатолий. — Поеду в Москву, в авиационный институт. Хочу стать инженером…

За Анатолием потянулись братья.

Домой возвращались с дипломами инженеров и техников. Становились мастерами, начальниками цехов, руководителями предприятий. Анатолий был назначен директором крупного авиационного завода, Александр — старшим строителем судов на «Красном Сормове». Между прочим, он руководил постройкой теплохода «Тихон Третьяков».

Вечером дома, за ужином, Александр сказал отцу:

— А мы завтра начинаем закладку нового судна. Отличный будет теплоход! — выжидательно посмотрел на старика и с улыбкой спросил: — Знаешь, как он будет называться? Ни за что не отгадаешь… «Тихон Третьяков»!

Чувство, которое испытал в ту минуту Тихон Григорьевич, он, вероятно, не смог бы выразить словами. В нем слились воедино радость, гордость и бесконечная благодарность Родине за то, что она так высоко ценит рабочего человека…

Но продолжим наш рассказ о сыновьях Тихона Григорьевича. На том же «Красном Сормове» работали еще двое из них. Изосим — инженером-технологом прокатного цеха и Виктор — мастером механического. Пятый сын, Аркадий, был директором Сормовского хлебозавода, а шестой, Модест, возглавлял республиканское Министерство промышленности строительных материалов. Седьмой сын, Поликарп, тоже закончил институт и стал инженером.

Родина высоко оценила труд Третьяковых. Модест был избран депутатом Верховного Совета СССР первого созыва, Анатолий — второго созыва. Депутатом Верховного Совета РСФСР второго созыва был Аркадий.

Анатолий Тихонович — Герой Социалистического Труда. Многие Третьяковы были награждены орденами и медалями. Некоторые из них сражались на фронте, а оставшиеся в Сормове денно и нощно трудились на заводе, собирали танки, ремонтировали корабли.

Еще одна встреча, на этот раз в доме Тихона Григорьевича.

Глава династии отмечал столетие со дня рождения. Обычно тихая, ничем не приметная Обрубная улица на окраине Сормова стала шумной и многолюдной. С самого утра от автобусной остановки к голубому деревянному домику, утопавшему в зелени лип и кленов, шли сыновья Тихона Григорьевича со своими семьями, друзья и знакомые.

Когда наполнили бокалы, взоры всех устремились к виновнику торжества. Он стоял строгий, какой-то величественный и, охваченный волнением, долго не мог говорить.

— Дорогие мои, — негромко, но внятно начал юбиляр. — Гляжу я на вас и думаю: кем бы вы были, если б не Советская власть? Как сложились бы ваши судьбы? Нет, не стать бы вам министрами и генералами, директорами и инженерами. Мыкали бы вы горе, как я в молодости, как мой отец, дед и прадед. — Тихон Григорьевич вздохнул. Воцарилась долгая пауза. В эту минуту перед ним, наверное, промелькнула вся его жизнь.

— В хорошее время вы живете! — закончил речь Тихон Григорьевич.

Каждый оставляет на земле свои следы. Добрые следы не исчезают, продолжая жить в памяти людей. Следы Тихона Григорьевича Третьякова — в быстроходных теплоходах-ракетах, в новых цехах волжских заводов-гигантов, в молодой поросли его рабочей династии. Герой Социалистического Труда генерал-майор-инженер в отставке Анатолий Тихонович Третьяков рассказывает об этой поросли:

— Начну с брата Александра. Его сын Владимир работает на «Красном Сормове» слесарем, дочь Ирина — инженером, вторая дочь, Нина, преподает музыку. Сын Изосима Борис и дочь Эльвира — дипломированные техники. Две дочери Аркадия — Галина и Ирма — также работают техниками. У брата Виктора два сына — Виталий и Лев — оба слесари-сборщики, а дочь Тамара — конструктор.

Там же, в Сормове, на заводе, работают сыновья Поликарпа: Олег — инженером, Константин — слесарем, дочь Нелли — конструктором…

— Теперь подобьем итог, — шутит Анатолий Тихонович. — Выходит, в Сормове трудится тринадцать представителей нашей династии. Ну, а мы с Модестом живем в столице. У Модеста две дочери — Людмила, филолог, и Маргарита, инженер-энергетик. Мой сын Виктор — военный, окончил Академию имени Жуковского. Его сын, то есть мой внук, Михаил закончил Московский авиационный институт и стал военным инженером…

Удивительна эта рабочая династия. Отцы совершали революцию, строили социализм, защищали Родину от фашистских полчищ, а дети созидают коммунизм, своими руками строят счастье.

Владимир Архипенко

ПОДВИГ ОЛЬШАНСКОГО

Немного их — нестареющих весточек от Константина Ольшанского. Его давно уже нет в живых. Остались только эти торопливо исписанные листочки бумаги, остались пожелтевшие фотографии, документы, вырезки из газет. Есть еще памятник в приморском южном городе: бронзовый офицер со вскинутой вперед рукой, а рядом с ним — матросы.

Ей не раз говорили, что в скульптуре он как живой. Она вежливо соглашается, но в глубине души считает: лишь в письмах он живой. Они хранят в себе трепетный отблеск огненных лет. В них ее тревога, боль и печаль. В них ее радость, надежды, счастье…

«Получил роту автоматчиков. Будем переодеваться в красноармейское.

9 апреля 1943 г.».

Это письмо было первым. К Екатерине Ольшанской оно пришло всего через несколько дней после того, как они расстались. Прежде они семь лет прожили почти неразлучно.

Когда ее Костю, успевшего, несмотря на молодость, поработать помощником машиниста, слесарем и шофером, призвали служить на флот, она оставила Курск, поехала к нему в Севастополь и поступила на работу. Удивлялась, как он все успевает — в электромеханической школе быстро стал инструктором, учился заочно в институте, занимался боксом, получил права управления яхтой, играл в оркестре…

За год до войны родился сын — Валерий. Жить стало еще счастливее.

И вот ночь на 22 июня 1941 года.

В надсадном вое сирен, грохоте зениток, багровом пламени разрывов пришла в Севастополь война. Она принесла с собой и первую разлуку — Валерика бабушка увезла к родным в Курскую область. А осенью враг докатился до Крыма. С курсантами Константин отбивал атаки врага на подступах к Севастополю, а Екатерина вместе с другими женами моряков гасила «зажигалки», рыла окопы.

К зиме электромеханическую школу вывезли морем в Геленджик, а потом в Махарадзе. Ольшанского, ставшего офицером, вступившего в партию, назначили командиром роты.

Костя очень изменился в это время — словно почернел, в глазах колючий блеск. Катя хорошо понимала, в чем дело, знала, что каждый месяц он пишет рапорты, просится на фронт. Его не отпускали, считали образцовым командиром и преподавателем, способным быстро готовить пополнение для кораблей.

Позже, когда покатился на запад могучий вал долгожданного наступления, он с еще большим упорством писал рапорты. Из освобожденных от фашистов мест приходили страшные вести о зверствах захватчиков. А тут еще сжимающая сердце тревога за судьбу Валерика. Мальчик и бабушка исчезли без следа, словно растворились в кипящем котле войны.

Как-то вечером, придя со службы, Костя сел в темном углу, не снимая кителя, мучительно долго молчал. Не вынеся тяжкой паузы, Катя с тревогой спросила, не случилось ли чего. Он со стоном мотнул головой:

— Как мне добраться до этих гадов? Зубами глотки рвать буду!

В полумраке лицо его показалось чужим — жестоким и страшным. А через несколько дней пришел домой совсем другим — походка легкая, глаза словно светятся. Еще не сказал ни слова, а она вся обмякла, поняла: идет на фронт.

Перед прощанием Константин сказал задорно:

— Ну, Катусь, скоро обо мне услышишь.

— Ах, Костя, — отозвалась она, сдерживая слезы, — не гонись за славой! Знаю: себя беречь не будешь, но хоть слишком-то не вылезай.

— Ладно, — погасил он улыбку.

«Соскучился без тебя так, что трудно передать, хотя ты это знаешь, судя по себе. В последнее время побывал в боях. Теперь душа спокойна и не стыдно перед нашим народом, страной, да и… перед тобой. Сам здоров и физически и морально. Моя родная, еще предстоят серьезные дела. Богдан погиб героем. Он был награжден орд. Красн. Знамени. Посмертно… Живу сейчас, как живут все те, кто дерется за счастье страны.

15 сентября 1943 г.».

Юрия Богдана Екатерина Ольшанская знала еще по Севастополю: атлетического сложения моряк, собранный, упорный, волевой.

Юрий Богдан и Константин Ольшанский служили вместе в электромеханической школе, вместе писали рапорты и вместе ушли на фронт.

И вот уже Костя пишет о гибели друга. Вскоре стали известны и подробности.

Юрий Богдан, ставший к тому времени парторгом роты, ушел в составе десантного отряда Ольшанского под Мариуполь, в тыл фашистов. Трое суток моряки наносили удары по отступавшим из города колоннам противника. А потом у высотки 68,2 гитлеровская пехотная часть взяла наш отряд в клещи. В этом бою, длившемся с утра до наступления темноты, даже бывалые моряки были поражены мужеством парторга.

Первая пуля достала его еще утром, пробила насквозь правую руку. Он вытащил левой бинт и едва забинтовал рану, как снова схватился за автомат — фашисты лезли в очередную атаку. Около полудня вторая пуля ранила его в шею. Лежавший неподалеку десантник, увидев, как окрасилась кровью тельняшка Богдана, пополз к нему, но тот махнул рукой, крикнул матросу, чтобы держал свой сектор обороны, а сам, выпростав тельняшку из брюк, надрезал ее ножом снизу, разодрал по кругу, замотал полосатой лентой шею и снова взялся за автомат. К вечеру появилась надежда вырваться из кольца. Как раз в эти минуты осколками взорвавшейся вблизи мины Юрию Богдану перебило обе ноги, поранило спину. Товарищи подползли к нему, но он уже не дышал, уткнулся лбом в горячий ствол…

Мертвого парторга моряки несли на руках, вырываясь из окружения. В освобожденном Мариуполе они похоронили его в парке под прощальный салют.

Вот что скрывалось за тремя словами: «Богдан погиб героем».

«Здесь настоящая, дружная, боевая и хорошая семья. Ребята молодые и хорошие. Мои мужики — герои, не зря враг зовет их — «черные дьяволы». Не беспокойся о Валерике. Все равно мы его найдем.

18 ноября 1943 г.».

«Ребята у меня хорошие. Иных, правда, уже нет, ну да не без этого. Постарел, пострашнел, немножко поседел, но узнать все равно узнаешь.

10 декабря 1943 г.».

Ребята у меня хорошие. Дружная, боевая и хорошая семья. А о себе — только то, что постарел да поседел. Она хотела знать, как он, что с ним, а письма, в сущности, ответа не давали. И это очень расстраивало и тревожило. Но потом неожиданно стала узнавать о муже по радио и из газет.

Ее словно током ударило, когда услышала в сводке Совинформбюро фамилию: «Ольшанский». Сначала мелькнула мысль: о нем ли это? В сводке говорилось:

«Десантная группа моряков под командованием лейтенанта Ольшанского ночью высадилась на берегу Азовского моря и оседлала дорогу, по которой отступали немецкие войска. Наши бойцы внезапно напали на колонну противника и истребили до 600 вражеских солдат и офицеров».

А потом и газеты стали сообщать об Ольшанском и о его десантниках. В письмах он не писал, что награжден, а из газет ной заметки стало известно, что у него уже ордена Красной Звезды и Александра Невского. Из писем она знала только, что побывал в боях, а военные корреспонденты сообщили, что десантники Ольшанского совершают дерзкие рейды по вражеским тылам.

Как-то вечером, прочитав очередную заметку, вдруг подумала с тревогой: а не зазнается ли он? Вспомнила, как, прощаясь, он сказал: «Скоро обо мне услышишь…» К ее Косте пришла слава. А не придет ли вместе с ней и тщеславие? Не выдержала и написала запальчивое письмо.

«Откуда ты взяла, что я тщеславный и люблю, если меня хвалят? Мне просто странно. Я даже орденов не ношу, хочу их надеть только перед тобой. Наоборот, стал скромным. Ни единой статьи не прочтешь теперь обо мне.

Особого я ничего не сделал. Делали это «мужики», которые меня почему-то любят…

3 января 1944 г.».

Вот и опять: все это его бойцы, а не он сам. А о том, какие у него бойцы, в газетах не раз писали.

Было такое: заградительный огонь не позволил катерам подойти к берегу. И тогда бойцы бросились в воду, добрались до берега и неудержимо ворвались в траншеи врага.

В другой раз подстерегли в засаде кавалерийский эскадрон, встретили его пулеметным огнем и почти полностью уничтожили.

Как-то у села их остановили вражеские подразделения, навалились с трех сторон. Они вели в обороне бой до темноты, а ночью взяли штурмом господствующую высоту, захватили минометы, пушку и несколько пулеметов.

В ходе очередного броска в тыл врага встретили нашу рейдирующую казачью часть, соединились с ней и внезапным ударом освободили крупный населенный пункт.

Таковы были эти люди, которых Ольшанский с грубоватой лаской называл «мужиками», хотя у многих на подбородках был еще юношеский пушок. Он знал их, верил им и не страшился с ними никаких заданий.

Первым из ольшанцев стал Героем Советского Союза молодой матрос Андрей Стрюков. Поначалу парень вроде бы ничем не выделялся среди других. На отдыхе был неприметен, в боях тоже был как все. Но в жесточайшей схватке у Лупаревского маяка близ Херсона, когда пуля сразила командира взвода Николая Починина, именно Стрюков взял командование на себя, увлек товарищей в атаку, и они прорвали оборону врага.

А как открыто и бескорыстно любили бойцы своего командира! Любили за то, что он всегда с ними — и в самом пекле боя, и во время передышки, любили за редкую способность найти теплое слово для каждого, поддержать и утешить в горе, разделить по-братски радость, быть строгим командиром и вместе с тем близким человеком. Настоящим офицером-коммунистом.

И еще жила в них непоколебимая вера, что с их командиром никогда не пропадешь. Ведь в каких переделках они ни побывали, а всегда выходили с честью и при этом (что казалось удивительным) всегда с минимальными потерями.

Ольшанский умел воевать. И именно в этом была главная причина успехов его отряда.

Но откуда взялось это умение у вчерашнего рабочего парня, ставшего офицером в силу военной необходимости?

«Я помню Махарадзе, да, я писал докладные, я душой хотел на фронт… Это желание не давало мне покоя. Я доходил до одурения, занимаясь по вечерам вопросами тактики, я развивал такую фантазию в решении тактических задач, что доходило до того, что, забывшись, начинал даже командовать.

3 января 1944 г.».

Да, он с невероятным упорством готовил себя к фронту, постигал заранее кровавый и горький опыт войны. Наряду с тактикой нашей армии он знал тактику врага, его приемы и методы, его психологию и привычки. Прекрасно владея советским стрелковым оружием, он так же глубоко изучил трофейные образцы и научил бойцов владеть ими.

К каждому бою Ольшанский готовился детально, пытливо изучал карту местности, где предстояло действовать его отряду, сверяя ее обозначения со сведениями, полученными от местных жителей. Он стремился быстро разобраться в обстановке, точно оценить возможности и намерения врага, принять оптимальное решение и твердо осуществить его.

Так что вера десантников в своего командира зиждилась на крепкой основе. Они шли за ним в огонь и в воду. И берегли его как зеницу ока.

…В трудном бою у Широкой Балки ударил в упор по десантникам притаившийся пулемет. А потом круто отклонилась трасса пулеметных пуль в сторону командира. И тогда отчаянно метнулась вперед чья-то фигура, закрыла Ольшанского собой.

Восемь пуль прошили грудь сержанта Буторина, и, падая на руки спасенного им командира, может быть, он еще успел увидеть, как взметнулся над пулеметным гнездом разрыв матросской гранаты.