Отпущение грехов

— Да, Роксана, найдем! Мы сделаем из них фриз.

— Не надо! — жалобно вскричала Роксана. — Наш красивый домик…

— Да бог с ним. Тут все равно обои переклеивать в октябре. Ты разве не помнишь?

— Ну…

Бум! Первое печенье пригвоздили к стене; оно немного подрожало, будто живое.

Бум!

Когда Роксана принесла по второму коктейлю, все печенья, ровно дюжина, висели в ряд на стене, будто коллекция доисторических наконечников.

— Роксана! — воскликнул Джефри. — Ты — прирожденный художник! Зачем тебе еще и готовить? Ты будешь иллюстрировать мои книги!

Пока они ужинали, закат догорел, превратившись в сумерки, а потом снаружи раскинулась усеянная звездами тьма, которую населяло и заполняло невесомое великолепие Роксаниного белого платья и ее низкий переливчатый смех.

«Какая она еще девочка! — подумал Гарри. — Гораздо моложе Китти».

Он мысленно сравнил их. Китти — нервная, хотя и не чувствительная, темпераментная, но лишенная темперамента, женщина из тех, что высекают искру, но не пламя, — и Роксана, юная, как весенняя ночь, вся, до последней черточки, воплощенная в своем подростковом смехе.

«Самая подходящая жена для Джефри, — подумал он дальше. — Два совсем молодых человека, из тех, что останутся совсем молодыми, пока вдруг не обнаружат, что состарились».

Этим мыслям Гарри предавался вперебивку со своими нескончаемыми мыслями о Китти. Поведение Китти его угнетало. Ему представлялось, что по здоровью она давно уже в состоянии вернуться в Чикаго и привезти их сына. Смутные мысли о Китти крутились у него в голове и когда он говорил «спокойной ночи» жене своего друга и ему самому у подножия их лестницы.

— Вы — первый наш настоящий гость! — крикнула Роксана ему вслед. — Не забудьте испытать гордость и восторг!

Когда гость скрылся за поворотом лестницы, она повернулась к Джефри, который стоял рядом, положив руку на край перил.

— Устал, мой ненаглядный.

Джефри потер пальцами середину лба:

— Немного. Как ты догадалась?

— Думаешь, я не все про тебя знаю?

— Голова болит, — сказал он угрюмо. — Просто раскалывается. Пойду приму аспирин.

Она протянула руку и щелкнула выключателем; он обнял ее за талию, крепко прижал к себе, и они вдвоем поднялись по лестнице.

II

Неделя в гостях миновала. Гарри возили по сонным проселкам, они все вместе блаженно бездельничали на лужайках и берегах озер. По вечерам, в доме, Роксана играла им, и пепел медленно выцветал до белизны на огненных кончиках их сигар. Потом пришла телеграмма от Китти с просьбой к Гарри приехать за ней за восток, после чего Роксана и Джефри остались в уединении, которым, казалось, совсем не тяготились.

«Уединение» обернулось новым блаженством. Они бродили по дому, и каждый явственно ощущал присутствие другого; сидели по одну сторону стола, будто во время медового месяца; они были совершенно поглощены друг другом и совершенно счастливы.

Городок Марло, несмотря на свою довольно длинную историю, лишь в недавнем прошлом обзавелся «обществом». Пятью-шестью годами раньше две-три молодые пары, любители отдельных домиков, отлепились от дымной туши Чикаго и перебрались сюда; за ними потянулись их друзья. Когда приехали Кертены, здесь уже имелся сложившийся «круг», готовый принять их в свои ряды: местный клуб, танцевальная зала и группа любителей гольфа так и жаждали заполучить их в свои завсегдатаи, а кроме того, к их услугам были вечеринки с бриджем, и вечеринки с покером, и вечеринки, на которых пили пиво, и даже вечеринки, на которых вообще ничего не пили.

Именно на одной из вечеринок с покером они и оказались через неделю после отъезда Гарри. Там стояло два стола, и почти все молодые жены курили и выкрикивали ставки и вообще вели себя очень смело и не по-женски — по тогдашним понятиям.

Роксана довольно рано встала из-за стола и принялась бродить по дому; зашла в кладовую, налила себе виноградного сока — от пива у нее начинала болеть голова, — а потом принялась перемещаться от стола к столу, заглядывая через плечи в карты, посматривая на Джефри, чувствуя покой и умиротворенность. Джефри, страшно сосредоточенный, сгребал к себе все больше разноцветных фишек, и, глядя на углубившуюся морщинку у него не переносице, Роксана поняла, что он с головой ушел в игру. Она любила, когда он погружался с головой во всякие мелочи.

Тихонько подойдя, она села на подлокотник его кресла.

Там она просидела минут пять, прислушиваясь к отрывистым замечаниям мужчин и болтовне женщин — звуки поднимались от стола, как негустой дым, — и при этом едва слыша и то и другое. А потом, совершенно беззаботно, она подняла руку, чтобы положить ее Джефри на плечо; почувствовав касание, он вдруг вздрогнул, коротко всхрапнул и, яростно двинув назад предплечьем, нанес ей скользящий удар по локтю.

Все так и ахнули. Роксана поймала равновесие, тихо вскрикнула и стремительно поднялась на ноги. Такого потрясения она еще никогда не испытывала. Такое, да еще от Джефри — воплощенной доброты и заботы; этот инстинктивно-жестокий жест.

Аханье переросло в молчание. Десяток глаз обратились к Джефри, у которого был такой вид, будто бы он увидел Роксану впервые. На лице его медленно проступило недоумение.

— Как… Роксана… — проговорил он с запинкой.

В десятке мозгов мелькнуло подозрение, мысль о скандале. Неужели за внешней маской нежно влюбленной четы скрывается некая тайная неприязнь? А что еще может означать этот гром среди ясного неба?

— Джефри!

В голосе Роксаны звучала мольба, смешанная с ужасом и испугом; впрочем, она прекрасно знала, что это недоразумение. Ей и в голову не пришло укорить мужа или обидеться. Она произнесла его имя с дрожью увещевания. «Скажи мне все, Джефри, — звучало в этом слове. — Скажи Роксане, своей любимой Роксане».

— Как, Роксана… — повторил Джефри. Изумление на лице сменилось болью. Судя по всему, он испугался не меньше, чем она. — Я не специально, — продолжал он. — Ты меня напугала. Мне… мне показалось, что на меня напали. Я… господи, какой идиотизм!

— Джефри! — В голосе снова звучала мольба, воскуренная к некоему неведомому богу сквозь эту новую непроницаемую тьму.

Потом оба поднялись, оба распрощались — с запинками, с извинениями, с пояснениями. Сделать вид, что ничего не случилось, никто не пытался. Это выглядело бы святотатством. Джефри в последнее время не очень хорошо себя чувствовал, рассуждали оба. Часто нервничал. Но фоном для всех этих мыслей оставался необъяснимый ужас этого удара — изумление от того, что на миг между ними разверзлась эта пропасть, его гнев и ее страх, а теперь вместо этого — обоюдное чувство вины, безусловно недолговечное, но требующее, чтобы мостик через него перебросили незамедлительно, пока еще не поздно. Что за бурные воды несутся прямо у них под ногами, откуда этот ярый блеск из безвестной бездны?

В машине, в свете полной луны, он сбивчиво заговорил. Это… он и сам не в состоянии это объяснить, сказал он. Он думал про покер, полностью погрузился в игру, и когда она коснулась его плеча, он решил, что на него напали. Напали! Он отчаянно цеплялся за это слово, прикрываясь им как щитом. То, что прикоснулось к нему, вызывало у него ненависть. А когда он взмахнул рукой, все прошло — вся эта нервозность. Больше ему сказать было нечего.

Глаза у обоих наполнились слезами, и они зашептали слова любви, прямо там, под распростертым покровом ночи, — а мимо проносились примолкшие улицы Марло. Позднее, уже в постели, оба успокоились. Джефри возьмет неделю отпуска — побездельничает, отоспится, погуляет по округе; глядишь, нервозность и пройдет. Когда это решение было принято, Роксану объяло чувство защищенности. Подушка под щекой сделалась мягкой и приветливой, кровать показалась широкой и белой и совершенно надежной в рассеянном свете, лившемся в окно.

Пять дней спустя, когда в конце дня повеяло прохладой, Джефри схватил дубовый стул и швырнул его в окно собственной веранды. А потом свернулся на кушетке, точно маленький ребенок, жалобно плача, призывая смерть. Кровяной сгусток размером с бусину разорвал сосуд в его мозгу.

III

Бывает такой кошмар наяву, который настигает после одной-двух бессонных ночей, чувство, которое приходит на рассвете вслед за сильной усталостью: будто бы вся жизнь вокруг разительно переменилась. Речь идет о совершенно отчетливом убеждении, что нынешнее твое существование — это боковой побег жизни и связан он с этой жизнью так же, как связана картинка на экране или отражение в зеркале: люди, улицы и дома — всего лишь проекции смутного бессистемного прошлого. Именно в таком состоянии и пребывала Роксана в первые месяцы болезни мужа. Спала она только тогда, когда падала с ног от изнеможения; просыпалась в каком-то тумане. Долгие, полные рассудительности консультации, неявная аура болезни в коридорах, внезапные шаги на цыпочках по дому, где раньше раздавался веселый топот, а самое главное — бескровное лицо Джефри на фоне подушек в той самой постели, где когда-то они спали вдвоем: все эти вещи пригасили ее жизнерадостность и необратимо прибавили ей лет. Врачи не лишали ее надежды — но не более того. Долгий отдых, говорили они, полный покой. В итоге все житейские хлопоты легли на Роксанины плечи. Она оплачивала счета, следила за состоянием его банковских вкладов, переписывалась с издателями. Почти не выходила из кухни. Выучилась у сиделки, как готовить мужу еду, и месяц спустя взяла на себя весь уход за больным. Сиделку пришлось отпустить из соображений экономии. Одна из двух ее горничных-негритянок примерно тогда же взяла расчет. Роксана постепенно поняла, что до того они жили от публикации одного рассказа до публикации следующего.

Чаще всего ее навещал Гарри Кромвель. Новость ошарашила его и повергла в глубокое уныние, и хотя жена уже перебралась к нему в Чикаго, он несколько раз в месяц находил время для визита. Роксану утешало его сострадание — в нем была нотка собственной печали, прирожденная грусть, благодаря которой она не тяготилась его обществом. В самой Роксане неожиданно открылись новые глубины. Порой она думала о том, что, потеряв Джефри, потеряет и собственных детей — детей, которых ей сейчас особенно не хватало, которых, конечно, надо было завести раньше.

Только через полгода после начала болезни, когда кошмар несколько притупился, испарившись не из старого мира, а из нового, куда более серого и холодного, она познакомилась с женой Джефри. Так случилось, что она оказалась в Чикаго, у нее был час до поезда, и она решила из чистой вежливости нанести им визит.

Едва она перешагнула порог, ей сразу же показалось, что квартира очень похожа на какое-то давно ей знакомое место, — почти мгновенно вспомнилась пекарня за углом из времен ее детства, пекарня, где рядами стояли покрытые розовой глазурью кексы: удушливый розовый, съедобный розовый, розовый всепоглощающий, вульгарный, невыносимый.

Квартира эта была именно такой. Розовой. Она даже пахла розовым!

Миссис Кромвель, в розово-черном пеньюаре, лично открыла дверь. Волосы у нее были светло-русые, подцвеченные, как решила про себя Роксана, еженедельной добавкой пероксида к воде для ополаскивания. Глаза у нее были восковато-водянистого голубого цвета; была она хороша собой и подчеркнуто грациозна. Любезность ее отдавала одновременно и натянутостью, и задушевностью, враждебность так плавно перетекала в гостеприимность, что начинало казаться, будто и та и другая существуют лишь в выражении лица и тоне голоса, не трогая и не затрагивая глубин скрытого под ними эгоизма.

Впрочем, для Роксаны все это почти не имело значения: глаза ее сразу и надолго приклеились к пеньюару. Он просто вопиял об изумительном неряшестве. Сантиметров на десять от подола он был откровенно перепачкан голубоватой пылью с пола; еще сантиметров пять были серыми, и только дальше проявлялся естественный — то есть розовый — цвет. Грязными были и рукава, и воротник — а когда хозяйка квартиры повернулась, чтобы проводить Роксану в гостиную, Роксана увидела, что и шея у нее грязная.

Начался разговор, пустой и односторонний. Миссис Кромвель перечислила, что она любит, а что нет, поведала о своей голове, желудке, зубах, квартире, с дотошной бездушностью отъединяя Роксану от нормальной жизни, будто как-то само собой разумелось, что, перенеся такой удар, Роксана предпочитает замкнуться в собственном пространстве.

Роксана улыбнулась. Ну и кимоно! Ну и шея!

Минут через пять в гостиную притопал малыш — чумазый мальчуган в замызганном розовом комбинезончике. Мордочка у него была вся заляпанная — Роксане сразу захотелось подхватить его на руки и вытереть ему нос; да и вообще, все окрестности его головы нуждались во внимании, а крошечные башмачки просили каши. Просто позор!

— Какой славный малыш! — воскликнула Роксана, лучезарно улыбаясь. — Ну, иди ко мне.

Миссис Кромвель холодно посмотрела на сына:

— Вечно он перемажется. Вы только посмотрите на его физиономию! — Она наклонила голову набок и критически обозрела упомянутое личико.

— Боже, какое чудо! — повторила Роксана.

— Вы на комбинезон посмотрите, — нахмурилась миссис Кромвель.

— Нам нужно переодеться, да, Джордж?

Джордж уставился на нее в изумлении. По его представлениям, словом «комбинезон» обозначался предмет одежды, которому надлежит быть грязным, вот как этому.

— Я утром попыталась привести его в порядок, — пожаловалась миссис Кромвель с видом человека, терпение которого на пределе, — но оказалось, что чистых комбинезонов не осталось; так чем ему бегать голышом, я надела старый, а лицо…

— А сколько у него комбинезонов? — спросила Роксана, пытаясь изобразить вежливое любопытство. С тем же успехом она могла бы поинтересоваться: «А сколько у вас вееров из страусиных перьев?»

— Ну… — Миссис Кромвель призадумалась, наморщив красивый лобик. — Пять, кажется. Уж точно хватает.

— Они продаются по пятьдесят центов за штуку.

В глазах миссис Кромвель отразилось удивление — с легким налетом превосходства. Кого интересует цена комбинезонов!

— Правда? Я и понятия не имею. Да у него их достаточно, просто мне всю неделю было некогда отправить белье в стирку. — Засим она отмела этот предмет как недостойный обсуждения. — Дайте-ка я вам кое-что покажу…

Они встали, и, вслед за хозяйкой, Роксана проследовала мимо открытой двери ванной: пол, заваленный одеждой, подтверждал, что в стирку ту не отсылали довольно давно; они оказались в еще одной комнате, так сказать, розовой до мозга костей. Это была комната миссис Кромвель.

Хозяйка открыла дверцу шкафа, продемонстрировав Роксане сногсшибательную коллекцию нижнего белья. Тут были десятки изумительных вещиц из кружев и шелка — все чистые, без единой морщинки, как будто к ним ни разу не прикасались. Рядом висели на вешалках три новеньких вечерних платья.

— У меня есть кое-какие красивые вещи, — проговорила миссис Кромвель, — только надевать их мне почти некуда. Гарри не любит никуда ходить. — В голосе зазвенела обида. — Считает, что с меня довольно изображать няньку и горничную весь день и любящую супругу по вечерам.

Роксана снова улыбнулась:

— У вас замечательные туалеты.

— Еще бы. Сейчас покажу…

— Замечательные, — оборвала ее Роксана, — но, боюсь, мне надо бежать, а то опоздаю на поезд.

Она чувствовала, что руки ее дрожат. Хотелось вцепиться ими в эту женщину и встряхнуть ее — встряхнуть хорошенько. Хотелось запереть ее где-нибудь и заставить драить полы.

— Замечательные, — повторила она, — но я зашла всего на минутку.

— Жалко, что Гарри не оказалось дома.

Они пошли к двери.

— А, да, — не без усилия произнесла Роксана — при этом голос ее не утратил мягкости, а улыбка не сошла с губ, — комбинезоны можно купить в «Эрджайле». Всего хорошего.

Только доехав до вокзала и купив билет в Марло, Роксана поняла, что впервые за эти полгода на целых пять минут перестала думать про Джефри.

IV

Через неделю Гарри явился в Марло: приехал без предупреждения в пять вечера, прошел по дорожке и в изнеможении опустился в кресло на веранде. У Роксаны тоже выдался непростой день, она очень устала. К половине шестого ожидались врачи, с ними должен был приехать знаменитый невролог из Нью-Йорка. Она была одновременно возбуждена и глубоко подавлена, но увидела в глазах Гарри нечто такое, что заставило ее сесть рядом с ним.

— Что случилось?

— Ничего, Роксана, — попробовал отпереться он. — Заехал узнать, как там Джеф. Не обращай на меня внимания.

— Гарри, — не отставала Роксана, — я вижу — что-то случилось.

— Ничего, — повторил он. — Джеф как?

Лицо ее омрачилось.

— Ему немного хуже, Гарри. Сейчас должен прийти доктор Джуит из Нью-Йорка. Они рассчитывают, что он скажет мне что-то определенное. Он попробует установить, связан ли паралич с тем первым тромбом.

Гарри встал.

— Прости, пожалуйста, — проговорил он прерывающимся голосом. — Я не знал, что ты ждешь врачей на консультацию. Я бы тогда не приехал, я думал, просто посижу часок в качалке на веранде.

— Сядь, — скомандовала она.

Гарри заколебался.

— Садись, Гарри, дружок. — Из нее так и хлынула доброта — и затопила его. — Я вижу: что-то случилось. Ты белый как простыня. Пойду принесу тебе бутылку холодного пива.

Он тут же рухнул в кресло, закрыв лицо руками.

— Я не могу дать ей счастья, — проговорил он медленно. — Я пытался снова и снова. Сегодня утром мы повздорили из-за завтрака — я в последнее время завтракал в городе и… в общем, как только я отправился в контору, она ушла из дома и уехала на Восточное побережье к матери, забрав Джорджа и прихватив чемодан кружевного белья.

— Гарри!

— И я не знаю…

Захрустел гравий — к дому подъезжала машина. Роксана вскрикнула:

— Доктор Джуит!

— Тогда я…

— Подожди, ладно? — отрешенно перебила она; он понял, что его проблема уже канула в зыби на взбаламученной поверхности ее ума.

Последовала неловкая интерлюдия — невнятные, сбивчивые представления; потом Гарри вслед за остальными вошел в дом и глядел им вслед, пока они поднимались по лестнице. После этого прошел в библиотеку и сел на большой диван.