Отпущение грехов

Через миг она уже лежала в своей постели, а Сидни быстро говорил что-то в телефонную трубку. Проникнув в ее замутненное сознание, его страстный голос заставил ее содрогнуться, и она слабо прошептала: «Не надо! Не надо!» Хелен расстегнула ей платье, сняла туфли и чулки.

Врач провел предварительный осмотр, а потом мрачно кивнул Сидни. Сказал, что им повезло: в отеле как раз остановился знаменитый швейцарский специалист по туберкулезным заболеваниям; он прямо сейчас пригласит того на консультацию.

Специалист явился в домашних туфлях. Осмотр он провел настолько тщательно, насколько позволял скудный набор инструментов. А после переговорил с Сидни в гостиной.

— Насколько я могу судить без рентгена, мы имеем скоротечное и масштабное поражение тканей с одной стороны — такое бывает, когда организм пациента сильно измотан. Если рентген подтвердит мои выводы, я бы порекомендовал срочный искусственный пневмоторакс. Единственное, что ее может спасти, — это полная изоляция левого легкого.

— Когда можно провести операцию?

Врач прикинул:

— Ближайший центр, где лечат это заболевание, находится в Монтана-Вермале, туда часа три на автомобиле. Если вы прямо сейчас двинетесь в путь, я позвоню туда своему коллеге; операцию можно будет провести завтра утром.

В большом, покойном автомобиле Сидни держал ее на коленях, заодно обняв руками многочисленные подушки. Кэролайн с трудом понимала, кто ее держит; мозг отказывался осознавать то, что она только что случайно услышала. Как, бывает, тебя кидает в жизни, и насколько же это утомительно. Она тяжело больна, возможно, скоро умрет, а ее это совершенно не волнует, вот разве что она хотела что-то сказать Декстеру.

Сидни держал ее и сознавал, что это наполняет его отчаянной радостью, хотя она его и ненавидела, хотя он и навлек на нее множество бед. Но в эти ночные часы она принадлежала ему — такая хрупкая и бледная; одни лишь его руки оберегали ее от толчков на неровной дороге, она наконец-то зависела от его силы, хотя сама этого не осознавала; она перепоручила ему ответственность, которой он когда-то давно испугался и о которой с тех пор мечтал. Сейчас только он стоял между нею и полным крушением.

Они миновали Доме-Доссолу, мрачный, тускло освещенный итальянский городок; миновали Бриг, где добродушный швейцарский пограничник вгляделся в его ношу и пропустил их, не спрашивая паспортов, в долину Роны, где поток, только еще набирающий силу, казался таким юным и мятежным в свете луны. Впереди — Сьерр и их пристанище, горный приют, в двух милях вверх по вертикали, туда, где сияют снега. Фуникулер уже дожидался: Кэролайн тихо вздохнула, когда он вынес ее из машины.

— Благодарю тебя за все эти хлопоты, — прошептала она церемонно.

V

Три недели она неподвижно пролежала на спине. Она дышала, смотрела на цветы в палате. У нее беспрерывно измеряли температуру. После операции она бредила и в бреду снова видела себя виргинской девчонкой, которая поджидает во дворе своего возлюбленного. Пусть платье для него останется неизмятым, пусть все пуговицы будут на месте, пусть цветет магнолия, пусть воздух будет чист и прекрасен. Вот только в образе любовника представал не Сидни Лахай, не какой-то абстрактный мужчина, а она сама; ее утраченная молодость поджидала ее в этом саду, несостоявшаяся, невоплощенная; в сновидениях она ждала, околдованная вечной надеждой, ждала возлюбленного, который никогда не придет, который уже не имеет для нее никакого значения.

Операция прошла удачно. Через три недели она смогла сидеть, через месяц температура упала и ей разрешили ежедневно совершать короткие часовые прогулки. Именно этот момент доктор-швейцарец, который ее оперировал, и выбрал для серьезного разговора.

— Я должен сообщить вам одну вещь касательно Монтана-Вермалы; то же относится и ко всем подобным местам. Один из широко известных симптомов туберкулеза состоит в том, что эта болезнь способна сломать человеческий дух. Некоторые из тех, кого вы встретите на здешних улицах, приехали в третий раз — обычно он и последний. Болезнь превратилась для них в этакое возбуждающее средство: они приезжают сюда и живут почти так же весело, как и в Париже: видели бы вы, какие в нашем санатории случаются счета за шампанское. Да, конечно, воздух им полезен, да и мы, в свою очередь, осуществляем над ними своего рода негласный контроль, но люди этого сорта никогда не излечиваются, потому что, несмотря на внешнюю бодрость, они не хотят возвращаться в обычный мир с его бременем ответственности. Если дать им выбор, нечто у них внутри выберет смерть. С другой стороны, нам теперь известно куда больше, чем двадцать лет назад, и каждый месяц мы отправляем людей с твердым характером домой — полностью излеченных. У вас тоже есть такая возможность, потому что случай ваш довольно прост: правое легкое у вас не затронуто. Выбор за вами: можете вливаться в эту толпу и продержаться здесь года три, а можете через год уехать — скорее всего, навсегда.

Собственные наблюдения Кэролайн подтвердили замечания врача. Деревушка напоминала шахтерский поселок: наспех возведенные зыбкие постройки, над которыми нависали зловещие тяжеловесные силуэты четырех-пяти санаториев; когда на снегах играло солнце, городок выглядел чистеньким и бодрым, когда сквозь угрюмые сосны просачивался холод, он тоже делался угрюмым. Контрастом этому были оживленные хорошенькие девушки в парижских туалетах, которых она встречала на улицах, а также щеголевато одетые мужчины. Трудно было поверить, что они ведут битву не на жизнь, а на смерть, — хотя многие, если верить врачу, ее и не вели. Всюду царил дух потаенного озорства — любимой шуткой было посылать новоприбывшим миниатюрные гробики; никогда не скудела сокрытая струя всяческих скандалов. Вес, вес, вес — все только и говорили что про вес: кто сколько фунтов набрал за последний месяц или потерял за предыдущую неделю.

Она сознавала, что вокруг царит смерть, но при этом чувствовала, что чистый животворный воздух день ото дня возвращает ей силы, и знала, что не умрет.

Через месяц пришло запинающееся письмо от Сидни. Там говорилось:

Я оставался рядом, пока не миновала непосредственная опасность. Я знал, что, учитывая твои чувства, ты не захочешь, очнувшись, первым делом увидеть мое лицо. Вот я и живу в Сьерре, у подножия горы, и довожу до ума свой камбоджийский дневник. Если тебе утешительна мысль, что совсем рядом есть человек, которому ты небезразлична, я с превеликим удовольствием останусь здесь. Я сознаю свою полную ответственность за то, что с тобой случилось, и уже не раз пожалел, что не умер еще до того, как вступил в твою жизнь. А теперь у меня одна мысль — сделать так, чтобы ты поправилась.

Что касается твоего сына: раз в месяц я собираюсь ездить к нему в школу в Фонтенбло и проводить с ним по несколько дней — один раз мы уже повидались и понравились друг другу. Летом я либо отправлю его в лагерь, либо мы вместе поедем смотреть норвежские фьорды — в зависимости от того, как сложатся обстоятельства.

Письмо это нагнало на Кэролайн тоску. Она чувствовала, как на нее все тяжелее наваливается бремя признательности этому человеку — так, будто она должна быть признательна негодяю, покушавшемуся на ее жизнь, за то, что он потом перевязал ее раны. Первое, что она теперь должна сделать, — это заработать денег и вернуть ему долг. От одной мысли об этом на нее навалилась усталость, но мысль эта постоянно сидела у нее в подсознании; стоило о ней забыть, она являлась во сне. Кэролайн написала:

Дорогой Сидни,

торчать здесь поблизости просто глупо, мне будет легче, если ты уедешь. Более того, меня угнетает твое присутствие. Я, разумеется, очень признательна тебе за все, что ты сделал для меня и для Декстера. Если тебя это не затруднит, загляни, пожалуйста, сюда перед отъездом в Париж — я хочу ему кое-что передать.

С признательностью,

Кэролайн Коркоран.

Он явился через неделю, полный здоровья и жизнерадостности, которые сейчас досаждали ей не меньше, чем налет грусти, который иногда мелькал в его глазах. Он ее обожал, а ей его обожание было решительно ни к чему. Впрочем, самым сильным ее чувством все-таки был страх — когда-то Сидни заставил ее невыносимо страдать; он может заставить ее страдать снова.

— Тебе от моего присутствия не легче, поэтому я уезжаю, — сказал он. — Врачи вроде как полагают, что к сентябрю ты поправишься. Я вернусь, чтобы в этом убедиться. А после этого уже никогда не стану тебе докучать.

Если он надеялся ее разжалобить, то зря.

— Я вряд ли смогу быстро вернуть тебе все долги, — сказала она.

— Это из-за меня ты здесь.

— Нет, я сама виновата… Прощай, и спасибо тебе за все.

Таким голосом благодарят за коробку конфет. Его отъезд принес ей облегчение. Ей хотелось только покоя и одиночества.

Прошла зима. В конце она начала понемногу вставать на лыжи, а потом нахлынула весна, клиньями сползая с горных склонов и выбрасывая зеленые ростки. Лето выдалось грустное — две подруги, которые у нее завелись, скончались в одну и ту же неделю, она проводила их гробы на иностранное кладбище в Сьерре. Для нее опасность миновала. Больное легкое расправилось вновь; на нем остались шрамы, однако болезнь прошла; температура не поднималась, вес вернулся в норму, а на щеках появился яркий высокогорный румянец.

Отъезд ее был назначен на октябрь, и по мере приближения осени желание снова увидеть Декстера стало делаться невыносимым. Настал день, когда из Тибета прибыла телеграмма от Сидни: он писал, что направляется в Швейцарию.

Однажды утром, несколько дней спустя, дежурная сестра заглянула к ней в комнату и оставила экземпляр «Пэрис геральд»; Кэролайн скользнула глазами по строкам. А потом внезапно села в постели.

НЕ ИСКЛЮЧЕНА ГИБЕЛЬ АМЕРИКАНЦА В ЧЕРНОМ МОРЕ

Сидни Лахай, авиатор-миллионер, пилот, пропал четыре дня назад.

Тегеран, Персия, 5 октября…

Кэролайн вскочила с постели, подбежала с газетой к окну, посмотрела наружу, потом снова в газету.

НЕ ИСКЛЮЧЕНА ГИБЕЛЬ АМЕРИКАНЦА В ЧЕРНОМ МОРЕ

Сидни Лахай, авиатор-миллионер…

— Черное море, — повторила она, будто это было самой важной частью случившегося. — В Черном море.

Она стояла, окруженная бескрайней тишиной. Топот ног, бегущих вдогонку, который постоянно грохотал в ее снах, умолк. Вокруг было ничем не нарушаемое, звенящее молчание.

— Аххх! — сказала она.

НЕ ИСКЛЮЧЕНА ГИБЕЛЬ АМЕРИКАНЦА В ЧЕРНОМ МОРЕ

Сидни Лахай, авиатор-миллионер, пилот, пропал четыре дня назад.

Тегеран, Персия, 5 октября…

Кэролайн взволнованно заговорила сама с собой.

— Я должна одеться, — сказала она. — Должна дойти до телеграфа и выяснить, все ли возможное было предпринято. Начать нужно с этого. — Она заметалась по комнате, хватая одежду. — Аххх! — шептала она. — Аххх! — Надев одну туфлю, она упала ничком на кровать. — О Сидни, Сидни! — воскликнула она, а потом снова, протестуя против этого ужаса: — Аххх! — Вызвала звонком сестру. — Сперва мне нужно поесть и набраться сил, потом — выяснить, как ходят поезда.

В ней пробудилась такая жизненная сила, что она чувствовала, как части ее тела, которые до этого дремали, свернувшись клубком, разворачиваются. Сердце поймало ровный, сильный ритм, будто повторяя: «Я тебя не брошу», а нервы разом содрогнулись, едва истаял прежний страх. Она вмиг повзрослела, будто исковерканное девичество отлетело прочь, и перепуганная сестричка, явившаяся на звонок, оказалась лицом к лицу с человеком, которого никогда раньше не видела.

— Как все просто. Он любил меня, я любила его. Вот и все. Я должна добраться до телефона. Должен же там где-то быть консул.

На малую долю секунды она попыталась возненавидеть Декстера за то, что он не был сыном Сидни, однако запасов ненависти у нее не осталось. Она была теперь рядом с возлюбленным, живым или мертвым, он крепко сжимал ее в объятиях. В тот миг, когда смолкли его шаги, исчезла угроза, он ее нагнал. Кэролайн поняла, что берегла как зеницу ока совершенно бессмысленную вещь — какую-то там девчонку в саду, какое-то мертвое, обременительное прошлое.

— Ладно, я все могу вынести, — сказала она вслух. — Все — даже утрату его.

Доктор, которого переполошила сестра, торопливо вошел в комнату.

— Пожалуйста, миссис Коркоран, успокойтесь. Какие бы там до вас не дошли новости, вы… Посмотрите сюда, может, это как-то прояснит дело — в дурную или в хорошую сторону.

Он вручил ей телеграмму, но ей не хватало решимости ее вскрыть, она молча протянула ее обратно. Доктор надорвал конверт и поднял послание к ее глазам:

ПОДОБРАН УГОЛЬЩИКОМ КЛАЙД ТЧК ВСЕ ХОРОШО…

Телеграмма расплылась, врач тоже. Паника накрыла ее будто волна — она почувствовала, как былая броня вновь замыкает ее в себя. Переждала минуту, еще минуту; доктор сел.

— Не возражаете, если я на минутку присяду к вам на колени? — спросила она. — Я ведь больше не заразная, да?

Прижавшись головой к его плечу, она набросала его вечным пером текст телеграммы, на обороте той, которую только что получила. Там значилось:

ПОЖАЛУЙСТА НЕ ЛЕТИ СЮДА АЭРОПЛАНОМ. НАМ ПРЕДСТОИТ ВОСПОЛНИТЬ ВОСЕМЬ ЛЕТ, ДЕНЬ ИЛИ ДВА НЕВЕЛИКА ВАЖНОСТЬ. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ВСЕЙ ДУШОЙ И ВСЕМ СЕРДЦЕМ.

Осадок счастья[16]

(Перевод А. Глебовской)

I

Если вам доведется просматривать подборки старых журналов, выпущенных в первые годы текущего столетия, то в них, между рассказами Ричарда Хардинга Дэвиса[17], Фрэнка Норриса[18] и иных давно почивших в бозе авторов, обнаружатся произведения некоего Джефри Кертена: романчик-другой да три-четыре десятка рассказов. Если они вас заинтересуют, можно проследить их до, скажем, 1908 года: после этого публикации внезапно прекращаются.

Прочитав их от первого до последнего, вы убедитесь, что шедевров среди них нет: довольно занятно, теперь уже — несколько старомодно, однако в те времена они вполне годились для того, чтобы скоротать тоскливые полчаса в приемной у дантиста. Писавший явно был неплохо образован, талантлив, речист, скорее всего, молод. Его произведения вызовут у вас разве что поверхностный интерес к причудам повседневности — никакого глубинного внутреннего смеха, никакого чувства бессмысленности бытия или привкуса трагедии.

Прочитав их, вы, скорее всего, зевнете и положите номер на место; а потом, если находитесь в читальном зале, возможно, решите для разнообразия заглянуть в какую-нибудь газету того же времени — посмотреть, не взяли ли уже япошки Порт-Артур. А дальше, если вам повезет и вы выберете номер за нужное число и случайно откроете его на театральной странице, нечто на ней тут же притянет и задержит ваш взгляд, и по крайней мере на минуту вы забудете про Порт-Артур — с той же поспешностью, с какой забыли про Шато-Тьерри. Считайте, что вам улыбнулась удача: перед вами портрет изумительно красивой женщины.

То были дни «Флородоры» и секстетов[19], затянутых талий и пышных рукавов, недоделанных турнюров и полноценных балетных пачек, но здесь перед вами, вне всякого сомнения, прекраснейшая из всех бабочек, пусть и замаскированная непривычной для нас громоздкостью и старомодностью костюма. Перед вами — все бурное веселье того периода: винная поволока на глазах, песни, берущие за душу, тосты и букеты, балы и приемы. Перед вами — Венера эпохи конных экипажей, идеальная американка в расцвете своей красоты. Перед вами…

…перед вами — можете сами это выяснить, взглянув на подпись под фотографией, — некая Роксана Милбэнк, танцовщица кордебалета и дублерша в «Венке из маргариток» (блистательно выступив, когда ведущая актриса занемогла, она получила главную роль).

Вы взглянете на нее еще раз — и призадумаетесь. Почему вы ни разу о ней не слышали? Почему имя ее не осталось в популярных песенках, в водевильных репризах, на сигарных коробках и в памяти этого вашего развеселого дядюшки — наряду с именами Лилиан Рассел, Стеллы Мэйхью и Анны Хелд?[20] Роксана Милбэнк — что с нею сталось? Какая потайная дверь, распахнувшись, поглотила ее без следа? В последнем воскресном приложении, в списке актрис, вышедших замуж за британских аристократов, имя ее отсутствует. По всей видимости, она умерла, бедняжка, и ее забыли.

Слишком уж многого я хочу. Мало того что я заставил вас разом натолкнуться и на произведения Джефри Кертена, и на фотографии Роксаны Милбэнк. Предположение, что вам попадется еще одна газета, вышедшая на полгода позже, и вовсе лишено правдоподобия: а в ней содержится маленькая заметка, пять на десять сантиметров, оповещающая о том, что мисс Роксана Милбэнк во время турне «Венка из маргариток» очень тихо обвенчалась с мистером Джефри Кертеном, известным писателем. Далее заметка сообщает сухо: «Миссис Кертен решила оставить сцену».

То был брак по любви. Он был достаточно избалован, чтобы очаровать. Она — достаточно находчива, чтобы выглядеть неотразимой. Точно два бревна столкнулись на быстрине во время лесосплава, сцепились и дальше понеслись вместе. Впрочем, даже если бы Джефри Кертен продолжал творить еще лет двадцать, он не сумел бы измыслить сюжетный ход более странный, чем тот, который приключился в его собственной жизни. Даже если бы Роксана Милбэнк сыграла еще тридцать ролей и дала пять тысяч спектаклей с полным аншлагом, ей никогда бы не досталась роль столь счастливая и столь трагическая, как та, что выпала на долю Роксаны Кертен.

Целый год они прожили в отелях, перекочевывая из Калифорнии на Аляску, во Флориду, в Мексику, чередуя обожание с мелкими размолвками, купаясь в лучах его остроумия и ее красоты, — они были молоды и пылали нешуточной страстью; они требовали друг от друга всего, а потом отдавали все обратно в приливах самопожертвования и гордости. Она любила стремительные переливы его голоса и его бурную, беспочвенную ревность. Он любил ее сумрачное сияние, яркие белки ее глаз, теплую, лучезарную силу ее улыбки.

— Она вам нравится? — вопрошал он одновременно взволнованно и застенчиво. — Разве она не чудо? Видели ли вы когда-нибудь…

— Да, — отвечали ему с ухмылкой. — Она — чудо. Вам так повезло…

Прошел год. Они устали от переездов. Они купили старый дом и участок в двадцать акров рядом с городком Марло, в получасе езды от Чикаго; обзавелись маленьким автомобильчиком и въехали в новое жилище в первооткрывательском помрачении, которое посрамило бы самого Нуньеса де Бальбоа[21].

— А твоя комната будет здесь! — кричали они по очереди.

А потом:

— А моя здесь!

— А тут будет детская, когда заведем детей!

— И построим веранду, где можно ночевать, — ну, через год.

Они вселились в новый дом в апреле, а в июле к ним приехал на недельку ближайший друг Джефри, Гарри Кромвель, — они встретили его в дальнем конце длинного газона и в упоении потащили к дому.

Гарри тоже был женат. Его жена полгода как родила и все еще оправлялась у матери в Нью-Йорке. Со слов Джефри Роксана поняла, что жена Гарри вовсе не столь обаятельна, как сам Гарри: Джефри однажды виделся с ней и счел ее «пустоватой». Тем не менее Гарри прожил с ней уже почти два года и, судя по всему, был счастлив; в итоге Джефри заключил, что она, видимо, все-таки ничего.

— Я пеку печенье, — серьезным тоном сообщила Роксана. — Твоя жена умеет печь печенье? Мне кухарка как раз показывает, как надо. Я считаю, что каждая женщина должна знать, как печь печенье. Потому что это звучит совершенно обезоруживающе. Женщина, которая умеет печь печенье, никогда…

— Знаете, а переезжайте-ка сюда, — сказал Джефри. — Купишь вам с Китти домик в деревне, как у нас.

— Ты плохо знаешь Китти. Она ненавидит сельскую жизнь. Ей подавай театры и водевили.

— Привози ее сюда, — настаивал Джефри. — Устроим тут настоящую колонию. У нас уже есть замечательные соседи. Приезжайте!

Они успели дойти до крыльца; Роксана отрывистым жестом указала на какую-то развалюху справа.

— Гараж, — пояснила она. — А через месяц там будет рабочий кабинет Джефри. А еще — ужинать будем в семь. А еще — до того пойду сделаю нам коктейли.

Мужчины поднялись на второй этаж — вернее, поднялись наполовину, потому что на первой площадке Джефри стукнул об пол чемоданом своего гостя и из уст его вылетел полувопль-полувопрос:

— Ну, Гарри, и как она тебе нравится?

— Пойдем наверх, — откликнулся его гость. — И прикроем дверь.

Через полчаса, когда оба они сидели в библиотеке, из кухни показалась Роксана; она несла миску с печеньем. Джефри и Гарри поднялись.

— Оно получилось очень красивым, дорогая, — несколько натянутым тоном произнес ее супруг.

— Просто изумительным, — пробормотал Гарри.

— Попробуй. Я к нему не прикасалась, хотела, чтобы ты сперва посмотрел, а теперь будет просто ужасно тащить его назад, так и не узнав, какое оно на вкус.

— Истинная манна, дорогая.

Мужчины одновременно поднесли печенье к губам и принялись задумчиво жевать. Одновременно попытались сменить тему разговора. Однако обмануть Роксану было не так легко: она поставила миску и тоже схватила печенье. Через секунду на всю комнату прозвенел ее окончательный вердикт:

— Невероятная дрянь.

— Право же…

— А я не заметил…

Роксана расхохоталась.

— Какая я безрукая! — воскликнула она сквозь смех. — Гони меня прочь, Джефри, от меня никакого толку. Я ничего…

Джефри обнял ее за талию:

— Милая, я с радостью съем твое печенье.

— Все равно на вид очень красиво, — не сдавалась Роксана.

— Вышло… крайне живописно, — высказался Гарри.

Джефри бросил на него восторженный взгляд:

— Вот именно! Крайне живописно. Настоящие шедевры. Сейчас найдем им применение.

Он метнулся на кухню и вернулся с молотком и гвоздями.