Помоги проекту - поделись книгой:
Он бы сдался. Плюнул на все, отказавшись от существования в зыбучем песке. Вот только он уже дал обещание. Эта жизнь не принадлежит ему одному. Три тени, маячившие за спиной, постоянно толкали вперед, не давая даже замедлить шаг. И еще, конечно, была его мама.
Сколько всего скрыто в этом простом слове. Тогда, на Земле, он читал статью одного лингвиста, в которой тот рассуждал о сущности слова «мама». Дело было в том, что без каких-либо сношений и взаимодействий, очень многие языки мира сходились в его произношении. И этот лингвист предположил, что суть как раз в том, какие звуки первыми проще всего издать младенцу. То есть слово «мама» было придумано не взрослыми, а новорожденными детьми. Может поэтому в нем всегда есть некая магия, призрачный свет, исходящих откуда-то из глубины самой души.
Мама, своей заботой, вниманием, любовью, не давала ему впасть в отчаяние. Не позволяла махнуть на все рукой. Именно благодаря ей он решил, что будет бороться до последнего.
– Доктор, что еще можно сделать?
– Господин Морфей, мы сделали все, что могли. Ваш сын родился в срок, у него нет никаких известных мне болезней, но почему-то он слишком слаб. Его тело медленно умирает, задыхаясь под собственным весом. И я говорил это вам и вашей супруге уже неоднократно.
– Я слышал все, что вы говорили! Но, черт побери, это же мой ребенок!
– Понимаю ваше горе, но ничем не могу помочь. Вы ведь уже приводили к нему целителя, при чем без моего на то согласия. Если даже его силы не справились, то что вы хотите от меня?
– Я… я понимаю. Простите что сорвался.
– Ничего, это естественно. Я буду готов помочь вам в любое время, но не просите меня совершить невозможное. Сейчас все зависит лишь от одной вещи.
– М?
– То, выживет ли ваш сын, решать не мне и не вам. Я работаю врачом уже без малого сорок лет и могу вам сказать с полной уверенностью: в этом мире есть вещи, неподвластные нашему разумению.
– Вы же сами сказали, что целитель не…
– Я говорю не об этом. Я был свидетелем слишком большого числа невероятных вещей, чтобы считать, что единственно магия – сила вне обычных законов. И жизнь этого младенца решит не магия и не медицина.
– Тогда, о чем вы? Не томите, если есть что-то еще, я обязательно использую все свои связи и влияние, чтобы это достать. Только скажите, что нужно.
– Любовь, молодой человек. Только ее любовь к нему и его любовь к ней. Только это может сделать то, что не под силу естественным законам этого мира.
– Фелиция…
– Да. Вам очень повезло с женой, господин Морфей.
– Хех… мне ли не знать, доктор, мне ли не знать.
Глава 3
Что требуется от человека, желающего как можно скорее оправиться после сложной операции: ампутации или серьезной травмы? Ответ банален до невозможности. Упорство. Упорство и пренебрежение болью. Упорство и игнорирование неудач. Упорство, часто приводящее в ужас окружающих, до кровавой рвоты, до помутнения сознания, до окончательного лишения сил.
Что требуется от человека, чья травма – все тело? Опять же, догадаться не сложно. Упорство в десять раз большее. А если этот человек – грудной младенец?
Сколько раз он желал умереть прямо на месте, мгновенно и безболезненно? Сколько раз его грудь жгло адским пламенем, потому что больные детские легкие не были способны снабжать тело достаточным количеством кислорода? Сколько раз руки и ноги были пробиты миллионами игл, потому что мышцы отказывались работать? Сколько раз его голова почти разваливалась на части, потому что желание заснуть, становившееся почти необоримым, подавлялось волей и тремя тенями, следящими из пустоты?
Но больше всего убивало во всем этом то, что целью всего этого безумия было банальное выживание, а сложнейшие упражнения состояли лишь в нестройных дерганьях маленького тела. Складывалось впечатление, что он пытался пройти всего только десяток шагов, при этом затрачивая усилия на десяток кругосветных путешествий. И никто не мог понять или хотя бы увидеть его старания.
А больше ничего сделать было нельзя. Как не существовало лекарства от старости, так не было искусственного способа сделать тело сильнее. Тем более такое маленькое тело.
Прогресс… даже если и был, в постоянном самоистязании он этого не замечал. Он лишь знал, что его мама становилась радостнее день ото дня и краснота на ее глазах уступала место счастливой улыбке. Этого было вполне достаточно. Сестра Таракис тоже явно стала куда радостнее и толстые губы на ее круглом лице растягивались все шире и шире.
А потом к нему пришла гостья. Сидящая на руках отца маленькая девочка смотрела на младенца с нескрываемым любопытством. Ей было года четыре, пухленькая, миленькая, похожая на фарфоровую игрушку с этой парой больших бантов над ушами. Молочно-белые ладошки потянулись вперед, к нему, но мужчина тут же одернул дочку. Да, сомневаться не приходилось: это была его старшая сестра. Ну… как старшая. Биологически все было верно, вот только этот карапуз вряд ли умел считать даже до десяти. Определенно, новая жизнь обещала быть очень странной.
Теперь он был уверен, что его старания не пропадают даром. Потому что такого непредсказуемого посетителя могли пустить лишь к поправляющемуся пациенту. То, что задумывалось как его собственная версия физиотерапевтического массажа и ставшее одной из страшнейших пыток, давало свои плоды.
Второе дыхание не открылось, как это часто описывается в книжках, но и прекращать он не собирался. Только когда серый потолок, уже порядком ему поднадоевший, сменится иным, он надеялся, более оптимистичным, станет понятно, что страшнейшая угроза позади. И пока этого не произошло, адские тренировки, для всех вокруг выглядящие как еле заметные подергивания, не прекратятся.
– Ну что же…
– Говорите, доктор, не тяните! Я понимаю, что в последнее время все было лучше с каждым днем, но все равно не могу избавиться от дрожи. Прошу, скажите что все в порядке!
– Не волнуйтесь, господин Морфей. Авторитетно вам заявляю, что сегодня стал свидетелем еще одного медицинского чуда. Ваш сын вне опасности.
– Уф… это хоро…
– Господин Морфей! Быстро, принесите воды!
– Бегу-бегу!
– Спасибо. А ну-ка…
– Кха-кха… Тьфу, доктор, я теперь весь мокрый!
– Мне было жалко тратить на вас нашатырь.
– Серьезно? Не знал, что вы такой жмот.
– Да ладно вам, когда еще я смогу плюнуть в лицо сыну Кратидаса Морфея?
– Чт… Аха-ха-ха!
– Ха-ха-ха…!
– Чего это вы тут гогочете на все отделение?
– Дорогая, доктор уверен, что наш сын вне опасности! Сегодня определенно наш счастливый день!
– Доктор, это… это правда?
– Я бы не стал о таком врать, госпожа Морфей. Его тело все еще очень слабо и, вероятно, это уже не исправить, но жизни мальчика ничто не угрожает.
– Я… я… я…
– Все хорошо, дорогая, иди ко мне…
– А ваша супруга покрепче вашего будет, господин Морфей. Только слезы, никаких обмороков.
– Об этом даже спорить не надо, доктор. Она всегда была сильнее меня.
– Санктус…
– Что?
– Я тебя очень люблю.
– Я тебя тоже, дорогая, я тебя тоже…
– Давай, малыш, это же не сложно. Тётя. Ну же, скажи, порадуй тетю Таракис! Тётя. Тё-тя.
Не то, чтобы ему было жалко, но горло отказывалось слушаться. Выходил либо крик, либо неопределенные хрипы, заставить свое тело слушаться было ничуть не проще, чем тогда. С того дня, как больничная палата сменилась детской в большом доме, прошло уже несколько месяцев. И примерно столько же эта большая женщина работала его няней. Видимо слишком сильно она прикипела к беззащитному и беспомощному младенцу, что ушла с места, где работала много лет.
– Как сегодня мой мальчик? – Дверь комнаты отворилась, и он почувствовал тепло, такое родное и нежное. В прошлой жизни он был обделен материнской лаской. Она умерла, когда ему было три и, конечно, он ничего о ней не помнил. Поэтому в этот раз он наслаждался каждым мгновением.
– Неплохо, госпожа. Правда говорить у нас пока не получается, но это не страшно. Уверена, что он вырастет и станет невероятно умным, да, золотко мое? – пухлые пальцы отработанным движением бросились к его животу. Щекотка ему не нравилась, но сестра Таракис это, похоже, не очень волновало. Да и как бы он смог выказать свой протест?
– Не сомневаюсь в этом, – на смену аккуратным, но грубым и слишком толстым рукам няни пришли мамины – мягкие и тонкие. – Ты точно станешь самым-самым, радость моя.
Как же ему хотелось сказать ей, что он обязательно исполнит все ее мечты и чаяния! Но проклятое тело оказывалось слушаться. Организм упорно сопротивлялся его желаниям, отодвигая все дальше и дальше долгожданный миг. И только разум мог работать на полную, впитывая новую информацию безостановочно и на невероятных скоростях. Иногда ему даже казалось, что это не его мысли, настолько быстрыми и четкими они были.
Местный язык он начал учить сразу после выписки из больницы, когда больше не требовалось ежедневно умирать от «тренировок», и освоил на разговорном уровне через четыре с половиной месяца. Да, сложных слов он не знал, банально потому, что никто при нем их не произносил, но понимать окружающих было довольно просто. В прошлой жизни Семен знал пять языков, включая арабский и латынь, так что его можно было назвать начинающим полиглотом, но никогда изучение чужой речи, тем более без системы и словарей, не было таким простым.
Однако определить причину этих изменений не получалось, а потому пришлось списать все на побочные эффекты от перерождения. Все-таки, говорят, что дети все схватывают на лету.
И, конечно, про себя и свою семью он тоже узнал не мало.
Лазарис Санктус Морфей. Так его звали. Красивое имя, тут у него не было никаких претензий. Отец был известным художником, мама – преподавательницей этикета в элитном учебном заведении. На самом деле, семья была довольно большой. По отцовской линии у него было еще два дяди, по материнской – тетя со своими детьми, в доме также проживали оба деда и прабабка, единственный человек, который был ближе него к гробовой доске. Плюс множество слуг от дворецкого и повара до прачек и самой сестры Таракис.
По факту, прислуга не была особенно необходима: все вышеназванные могли с легкостью позаботиться о себе сами. Но тут дело было в другом. Статус. Род Морфеев не был особо знатным, но, все равно, очень известным и иметь слуг им просто полагалось, как, к примеру, серьезный человек был обязан знать тот же этикет. И да, он переродился аристократом. А судя по тому, что на Земле дворянство почти исчезло и точно не имело таких привилегий, это все-таки был иной мир. Что же, в принципе – ему было все равно. Так было даже лучше. Не нужно было волноваться, что судьба столкнет его с кем-то знакомым.
А еще у него была старшая сестра, та самая фарфоровая куколка с русыми, в отца, волосами. Ее звали Ланирис. И после мамы и сестры Таракис именно Лани была самым частым его посетителем. Зрелище появляющейся из-за перил пухлой моськи доставляло Лазарису огромное удовольствие. Для его взрослого разума она была просто маленькой девочкой, милой и забавной, и вспоминал он о том, что она старше только тогда, когда в поле зрения попадали его собственные, тонкие, покрытые вязью венок ручки.
Он отлично помнил, как приехал из роддома, лежа в переносной люльке. Малютка с улыбкой от уха до уха бросилась вперед и, опередив предупредительные крики родителей, заглянула внутрь. Раньше, в полутьме палаты, рассмотреть младенца было довольно сложно, но здесь, на свету, его болезненная, отдающая в синеву бледность прямо-таки бросалась в глаза. Даже такая кроха, как Ланирис, на каком-то подсознательном уровне понимала, что это совсем не норма. Радость на ее личике сменилась удивлением, а потом из больших голубых глаз покатились крупные слезы. В ту секунду ему было невероятно стыдно за самого себя, совершенно беспричинно, ведь что-то сделать с собой он был не в силах. Но зрелище тихо плачущей из-за него девочки едва не разрывало сердце на части.
К его обещаниям тогда прибавилось еще одно. Защищать эту малышку ото всего на свете, не важно как, пусть хотя бы, словом, но сделать все, чтобы она больше никогда ТАК не плакала.
И сейчас, глядя на ее счастливую улыбку, он чувствовал то же тепло, что исходило от его мамы.
– Лаз! – даже в четыре года твердый звук «Р» упорно отказывался подчиняться Лани, так что полное имя брата было ей не по зубам. Однако это не мешало ей, с дозволения няни опустив одну сторону перил его кроватки, трещать без умолку обо всем, что только могло прийти в эту маленькую головку. Список, кстати, был довольно нестандартный. Вместо кукол и платьев Ланирис увлекалась рыцарскими сражениями, мечами и, конечно, магией.
Именно из ее щебета Лазарис узнал об этом поразительном факте: мир, куда он попал, был оккупирован волшебниками. Магия царила везде, и именно сильнейшие чародеи были истиной элитой любого общества.
К огромному сожалению, никаких деталей, кроме того, что маги крутые и сильные, Лани не знала, и это стало для Лаза настоящим ударом. Он чувствовал себя Алисой, которая уже прыгнула за кроликом в бездонную нору, но перед самым приземлением вдруг застыла в воздухе и ни туда, ни сюда. Дивный новый мир лежал за стенами детской, мир, наполненный тем, о чем хотя бы раз мечтали все дети Земли. Но чтобы дотянуться до этого мира… он должен был быть благодарен судьбе и своему упорству, что еще дышит. О магии речь шла если не в последнюю, то точно в предпоследнюю очередь.
– Его жизни еще что-то угрожает?
– Нет, Хозяин, по крайней мере не более, чем любому обычному ребенку.
– Это радует, конечно. Но вот его тело…
– Светлым удалось сделать больше, чем мы могли подумать. Однако в данном случае подобный… дефект может даже обернуться в нашу пользу.
– Поконкретнее?
– Хозяин, вы знаете о том, как работает магия в мире Монарха? Если точнее, одна определенная ее ветвь.
– Нет. Не интересовался вашими мирами и не буду даже пытаться. Это ваша забота. А ты, Идол, если будешь тянуть…
– Понял-понял, пощадите, Хозяин! Дело в следующем…
Глава 4
Атмосфера в доме Морфеев была крайне неоднозначной. Редко где можно было встретить смесь радости, печали, облегчения и тревоги. Причиной же для подобного стал день рождения самого младшего члена семьи – Лазариса Санктуса Морфея.
С одной стороны, первый и единственный, пока, наследник знатной фамилии праздновал год жизни. С другой же, несмотря на совершенно искреннюю поддержку, люди не могли не осознавать, в каком положении находится мальчик. Уже сам факт того, что он протянул этот год назвали настоящим чудом. А потому многие в глубине души считали, что этот первый день рождения станет для ребенка и последним.
Естественно, никто даже не мог подумать произнести нечто подобное вслух. Санктус ничуть не преувеличивал, говоря доктору, что его жена куда сильнее его самого. Фелиция Морфей, в девичестве Фелиция Рамуд, при всей своей внешней мягкости и кротости, в определенные моменты могла быть поистине ужасающей. Класс, руководительницей которого она была, ходил перед этой женщиной по струнке вовсе не из-за ее доброты. И все в доме прекрасно понимали: простая оговорка о возможном будущем ее сына определенно станет началом того самого «определенного момента».
Единственным, кого нисколько не волновало надвигающееся торжество, был сам Лазарис Морфей. И вовсе не потому, что, как все думали, он пока не понимал самой концепции дня рождения. Дело было в том, что Лаза в принципе больше не интересовало количество оставшихся за плечами лет. Просто потому, что для него само понятие возраста настолько исказилось, что стало бессмысленным. Телу – год, разуму – тридцать один. И что считать правдой? Первое? Второе? Среднее арифметическое?
Поделиться книгой: