Помоги проекту - поделись книгой:
– Сообщение было доставлено?
– Ну… не совсем…
– Выражайся яснее, мы тут все в одной лодке, нет смысла юлить.
– Его душа охранялась, мы не смогли вмешаться напрямую.
– Все предусмотрели. Вот за… погоди. Почему тогда «не совсем»?
– Потому что кое-что передать все-таки получилось. Правда, из-за надзора темных, послание осталось неактивным и останется таковым до выполнения одного условия.
– Какого же?
– Вступления его души в контакт с Искрой нашей силы, это нужно для активации.
– А он находится в мире Монарха, где наша сила ограничена одной-единственной Искрой… великолепно. Контакт, как я понимаю, должен быть прямым, а не косвенным?
– К сожалению, да…
– Да уж. Положение, мягко говоря, не радужное. Нам снова придется надеяться лишь на нее.
– Кого?
– Старуху-судьбу, будь она не ладна…
Глава 1
Пробуждение было… никаким. Сплошная пустота, такая, какой атеисты описывают посмертие. Единственное отличие – полностью рабочее сознание, оказавшееся запертым в клетке без зрения, слуха, осязания… правда, вместе с чувствами пропало и ощущение времени, так что подобное существование не было для Семена тягостным. Он думал обо всем, что произошло, о богине, о старике Борисове, сейчас, вероятно, все еще лижущем этой женщине пятки, о бесславной смерти доброго доктора Вайдо, не перенесшего страх смерти, об остальных участниках экспедиции, чьи судьбы, вероятно, были ничуть не лучше…
Конечно, он думал и о себе. О том, был ли он сейчас мертв или жив, о том, как глупо повелся на большой гонорар, хотя глубоко внутри всегда подозревал, что дело нечисто, о том, что вообще привело его в столицу древнего государства и даже о той, что осталась там, на родине. Много мыслей, пожалуй, даже слишком много. Слишком много для одного сознания, витающего в бесконечном ничто.
Но нет в этом мире абсолютных вещей и даже вечность имеет привычку заканчиваться. Вначале пришло странное ощущение присутствия, неопределенного, эфемерного, едва различимого. Ничто исчезло, заменившись тьмой и тишиной, а значит, он сам стал чем-то реальным. Похоже, наградой богини все-таки была не смерть. Что же, он этого не просил, но и на том спасибо.
Вскоре простое ощущение начало расти, становясь словно бы шире. Неясные толчки, какие-то покалывания, шевеления где-то на краю восприятия. Затем кромешная тьма уступила место каким-то цветным пятнам, кругам на черном фоне, непонятным фигурам, слишком аморфным, чтобы можно было их разобрать. Однако сам этот процесс был настолько занимательным, что Семен даже не думал о времени, полностью погрузившись в происходящие с ним перемены. То и дело сознание проваливалось куда-то глубоко, лишая себя удовольствия наблюдения за всеми этими, почти магическими, трансформациями. Вместо этого он видел сны. Очень реальные, словно бы кинозаписи чьих-то воспоминаний. Иногда его собственных, иногда принадлежавших другим людям, иногда кому-то совсем непонятному.
А потом он понял все. Оно, понимание, пришло как-то само собой, резко и сразу. Ему часто снились последние минуты: паралич, богиня, схватка с Вайдо, бессмысленный спор с высшим существом. Чаще всего всплывала в сознании та беспомощность, которую ему довелось испытать. Этот раз не стал исключением. На него падал скальпель. Острая, даже на вид, блестящая хирургическая сталь, вопреки своему предназначению, готовая оборвать чужую жизнь. Обычно Семен не успевал защититься, металл вгрызался в шею и сон заканчивался. Но теперь что-то изменилось. Что именно, он понял лишь очнувшись и какое-то время пытаясь повторить то ощущение. Ощущение руки, его руки, выброшенной навстречу смертельному лезвию.
Получилось не сразу, не с первого и даже не с десятого раза. Но в конце концов он смог почувствовать ее. Собственную правую руку. А затем его разум снова окутал сон, на этот раз – без сновидений.
Он был ребенком. Вернее, плодом в женской утробе, медленно развивающимся в новый живой организм. Там, на Земле, Семен Лебедев не был полным профаном по части современной литературы и начинал читать пару книжек, в которых главной идеей было перерождение человека в другом теле и, зачастую, мире. Тогда ему не понравилось, слишком уж фантастически выглядела эта концепция, куда невероятнее, чем путешествия во времени или магия. Однако сейчас все было иначе.
Даром богини стало новое рождение. Вторая попытка, если так можно выразиться. Действительно невероятный приз, особенно с учетом того, что он его не заслужил.
Семен думал над одним вопросом. Согласился бы он принять этот подарок, если бы знал, в чем он заключается? Согласился бы обменять жизни трех невинных человек на одну, для себя?
Сотни раз он пытался бросить эти мысли, говоря себе, что уже ничего не исправить и не повернуть назад. Потому что понимал, что, когда ответ будет дан четко и однозначно, это навсегда изменит его, каким бы этот ответ ни был. Но звук втыкаемого в тело ножа и безумные глаза доктора Вайдо Янсонса не позволяли ему оставить это позади.
Он не был святым и, хотя бы самому себе, честно признавался, что соблазн новой жизни был для него огромен. Ту, старую жизнь, он испортил почти окончательно и шанс начать все заново казался настоящим благословением. Вот только достоин ли этого он, Семен Лебедев, тридцатилетний инженер из Москвы?
Сколько времени он провел в этом самокопании, никто не смог бы сказать. Но в результате ответ все-таки был найден. И ответом было слово: «Нет». Дело было не в количестве жизней, лежащих на чашах весов. И даже не в том, была ли та, первая жизнь, хорошей или плохой. Он просто не имел права решать. Не имел полномочий распоряжаться чужими жизнями, ради себя или ради кого бы то ни было.
Он думал, что разрешение этой дилеммы даст облегчение, но все было точно наоборот. Ответственность за чужие жизни легла на его плечи непомерным грузом. Три человека, может быть не самых лучших, может быть совершавших ошибки, может быть даже заслуживавших наказания. Но точно не заслуживавших смерти. Они словно стояли за его спиной, молча, неподвижно, наблюдая за ним, готовые в любую секунду обвинить в неправильном использовании их жизней. И только после того, как он дал самому себе обещание прожить новую жизнь достойно и не допустить старых ошибок, настолько твердое, насколько мог представить, стальные тиски, сдавливающие разум, немного ослабли.
Вряд ли существовал в истории другой человек, способный изнутри проследить процесс развития человека от зародыша к новорожденному. Уроки биологии в школе Семен слушал вполуха, да и вряд ли строгая учительница в черепаховых очках стала бы расписывать этапы развития плода, но кое-что в его мозгу все-таки осталось. К примеру, то, что сейчас размером он не превышает ноготь, ведь ему совсем недавно удалось почувствовать собственное тело, а значит и развивается он еще совсем недолго.
Отдельного рассмотрения заслуживал вопрос о том, чем же он думал, если нормальные мозги появятся значительно позже. Где хранятся воспоминания за тридцать лет, как он может формулировать стройные фразы и предложения. Ответ, однако, был столь же очевиден, сколь и невероятен: думало не тело, думала душа. Хотя, если задуматься, это было достаточно логично. Иначе сам феномен перерождения оказывался полнейшим бредом.
Итак, душа существует и земные атеисты жестоко ошибались. Впрочем, существует богиня и тут ошибались вообще все. Но сейчас его это не должно волновать. Он – душа в оболочке длиной в несколько сантиметров, находящейся внутри женского тела. Такую матрешку сложно было бы представить даже в самой жуткой психоделике.
Но, с другой стороны, это дает новые идеи для размышлений. К примеру, вот люди, находящиеся в коматозном состоянии, они лишились своей души? Или она в них просто… что? Уснула? И куда попадают души после смерти? Потому как его случай явно следует считать исключением из правила. Означает ли это, что существуют рай и ад, или хотя бы некое их подобие? И может ли он существовать вне тела, как призрак?
Сотни вопросов, никаких ответов. Впрочем, это лишь подогревало его любопытство. С нескрываемым интересом он наблюдал за происходящими изменениями: за улучшением зрения, появлением слуха, осознанием своего организма. Со временем мир, раньше заключенный внутри маленького тельца, стал расширяться. Мерное сердцебиение его матери, розовато-красное марево перед глазами, когда «снаружи» был день и темнота ночью, ощущение верха и низа, скрадываемое окружающей его жидкостью, толчки и покачивания от передвижений женщины, теплота от прикосновений ее рук.
Он слышал и другие звуки: чьи-то разговоры, неразборчивые из-за преграды плоти, шум улиц, музыку, очень приятную и мелодичную, хотя фанату рока, живущему внутри, не хватало басов и ударных, стуки, скрипы, иногда стоны, достаточно откровенные и вполне однозначные.
Его убежище становилось все меньше и меньше, вскоре, чтобы просто пошевелить руками, приходилось прикладывать большие усилия. Хотя, конечно, это он сам рос и вскоре должно было подойти время его рождения.
Сказать, что он был в предвкушении – значит ничего не сказать. Каким будет его новая семья? Есть ли у него братья или сестры? Был ли мир, в котором он оказался, еще Землей или богиня обслуживала не только солнечную систему? Вопросы, вопросы, вопросы… снова эти загнутые палочки в конце фраз. Нигде от них не спрятаться.
И когда стенки его, теперь уже, скорее, темницы, в первый раз конвульсивно сжались, он понял, что вскоре сможет получить хоть какие-то ответы.
Глава 2
Говорят, что роды для женщины – один из самых болезненных процессов, какие только бывают на свете. Так вот он теперь мог сказать, что для младенца это тоже не самое приятное действо. Схватки становились все сильнее, казалось, что его просто раздавит, когда-то бывшее таким большим и просторным, его пристанище превратилось в пыточную камеру пострашнее железной девы.
Снаружи было, пожалуй, слишком шумно. Топот чьих-то ног, строгие и спокойные приказы, видимо врача, стоны, странно, но почему-то мужские… однако громче всего этого, конечно, были женские вопли. Несложно было догадаться, кто их издавал. Он не знал, оставила ли его природа мужчиной, но слушая эти крики, искренне на это надеялся. Да и жить в женском теле разуму тридцатилетнего парня было бы довольно неудобно.
Наконец, ситуация начала меняться. А если точнее, начало меняться его положение. Он уже довольно давно висел вниз головой и, в общем-то, привык к этому, но сейчас дело было в другом. Схватки, наконец, возымели эффект и маленькое тело толчками отправилось к… выходу.
Яркий свет залил глаза, слишком яркий после месяцев тьмы и полутьмы. Непроизвольно, скорее всего на чистом рефлексе, он открыл рот, из которого, вместе с немного вязкой жидкостью, вырвался его первый крик. Вокруг раздались одобряющие кудахтанья акушерок, но почему-то очень быстро смолкли. Свет не давал сосредоточиться, организм, привыкший к существованию в подвешенном состоянии, быстро наливался тяжестью, клонило в сон. Когда его бок ощутил такое знакомое тепло, стало понятно, что дальше бороться с усталостью уже нет сил.
– Что происходит!? Почему он такой слабый?
– Вмешательство светлых, Хозяин. Они попытались влезть в процесс перерождения души, в результате чего она не идеально объединилась с новым телом.
– Это чем-то грозит в будущем?
– Технически… да, это может вызвать осложнения уже сейчас. Медицина мира Монарха развита не слишком сильно, так что детская смертность – довольно распространенное явление. Тем более когда ребенок настолько…
– Я понял, можешь не продолжать… Черт бы их побрал!
– С другой стороны…
– Да говори уже!
– Хозяин, если он сможет выжить, в дальнейшем это не должно стать слишком большой проблемой.
– Что же, будем ждать. Одно радует: светлые поставили все на карту, попытавшись избавиться от нашего козыря и провалились. А это означает, что мы можем спокойно продолжать.
Вокруг него мелькали пятна. Размытые, словно бы видимые из-под воды, лишенные насыщенного цвета, какие-то странно ненатуральные и как будто рисованные. Однако определить в этих пятнах людей было совсем не сложно. Люди ходили медленно, на цыпочках, но все равно не могли стать совсем бесшумными. Дыхание, шуршание одежды, редкие причмокивания или почесывания. Для него, совершенно не представляющего, чем занять голодный до информации мозг, такие детали походили на живительную влагу для умирающего от жажды. Теперь, когда он стал настоящим, отдельным человеком, та блаженная расслабленность, что ощущалась в мамином животе, бесследно пропала. Хотелось исследовать мир вокруг, пощупать и потрогать вообще все, что только можно, может быть даже обнюхать и облизать.
Единственное, что омрачало предвкушение будущих открытий – навязчивое ощущение, что что-то не так. Он лежал в палате с еще несколькими новорожденными, они кричали, приходили взрослые, кажется, кормили малышей, те замолкали. Его самого тоже несколько раз поднимали и на языке ощущалась невероятно приятная сладость грудного молока. Вот только между ним и остальными младенцами была одна разница. Только мимо его кроватки люди старались перемещаться как можно медленней и тише.
Нет, конечно, тут никто не бегал и не кричал, но разница ощущалась. И он лучше многих знал, что означает такая осторожность по отношению к пациенту, не важно, родильного или любого другого отделения. Он и сам когда-то точно также, почти непроизвольно, вдавливал пальцы в подошву тапочек, чтобы их задники не шлепали по полу и прижимал к груди пакеты, чтобы не так сильно шуршали.
Причина могла быть, и, скорее всего, была, лишь одна. Болезнь. Не успев появиться на свет, он уже чем-то болел. Пока, в новой среде, с кучей раздражителей, было сложно даже нормально ощущать свое тело. К примеру, он не мог ощутить боль от перерезанной пуповины, хотя это должна была быть часть его организма, как палец или ухо. А потому понять, что именно не так, было невозможно. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что в итоге все образуется.
Внутренние часы в этом маленьком теле работали отвратительно. А с учетом того, что он часто засыпал от усталости и безделья, определить, сколько прошло времени с его рождения, было невероятно сложно. Может пара недель, может месяц. Радовало, что пятна постепенно приобретают все более четкие очертания, а ручки и ножки начинают хоть как-то слушаться его команд.
Однако, сегодняшнее размеренное существование младенца было прервано. К его кроватке подошло сразу много пятен. Они что-то возбужденно и тревожно гудели, язык был совершенно незнакомый и непонятный, хотя и довольно красивый. Какое-то время говорил один человек, судя по всему, мужчина, но голос был незнакомый, немного грубый и сиплый, но очень приятный и какой-то теплый.
Его подняли в воздух, совсем непрофессионально, грудь побаливала от слишком сильного сжатия. Судя по тому, что ладони были грубыми и большими, это был тот обладатель теплого голоса. Перед глазами мутнела смесь разных цветов, но одно можно было сказать точно: была борода. Несколько фраз, оставшихся без ответа, похоже, были адресованы младенцу. Никакого сюсюканья, никаких ути-пути. Этот мужик ему определенно нравился.
А потом тело затопило невыразимо приятное тепло. Словно бы каждую клеточку хорошенько отпарили в бане, а потом напоили вкусным сладким чаем. Невероятное блаженство, никогда не испытываемое в его прошлой жизни. Почему-то он был уверен, что это дело рук его нового гостя.
К сожалению, в конце концов блаженство закончилось, его положили на место, а взрослые пятна вышли из палаты. Судя по его опыту, сейчас должно было происходить объяснение с родственниками, в данном случае, родителями. Правда, естественно, ничего слышно не было, а если бы и было, он бы все равно ничего не понял.
Теплый мужчина приходил еще трижды и еще трижды маленькое тело купалось в наслаждении. А потом визиты прекратились. Судя по тому, что громкость передвижения окружающих так и не изменилась, пользы от этих посещений, кроме, непосредственно, удовольствия, не было никакой.
– Кошмар, что же мы натворили!
– К сожалению, это был побочный эффект.
– Можно ли что-то сделать? Из-за нас он будет страдать, я не хочу об этом даже думать!
– Вот поэтому светлая сторона, мы, всегда проигрывали!
– М?
– Мы слишком мягкосердечны. Я понимаю, что такова наша суть и в этом весь смысл, но только темным может прийти в голову такой мерзкий план, только темные могут без проблем жертвовать жизнями смертных и только темные достаточно бесчувственны, чтобы не волноваться о подобном!
– И поэтому они побеждают… каждый раз.
– Именно.
– И что ты предлагаешь? Стать такими же… тварями?
– Нет-нет-нет! Конечно, нет. Я понимаю, что это в принципе невозможно, да и не хочу этого. Нам надо использовать нашу сильную сторону в этой борьбе.
– Какую же?
– Это очень просто, если хорошенько задуматься. Смотрите…
Где-то неделю назад пятна окончательно превратились в нормальные человеческие силуэты. Странно было видеть настолько огромных людей, но вскоре он привык. Хождение на цыпочках не прекратилось, но перешло в новую стадию. Это он тоже помнил. Когда чужие люди были уже не в силах продолжать искренне переживать о больном, шаги становились особенно широкими, словно их обладатели старались как можно быстрее убраться из запретной зоны.
Лишь три человека до сих пор относились к нему также трепетно и нежно. Первой была престарелая акушерка, женщина, в которой все казалось слишком большим. Высокая, больше похожая на профессионального воина шириной плеч и размером рук, с налитым кровью носом, постоянной улыбкой во все тридцать два, что удивительно, зуба и раскрытыми, словно в вечном удивлении, глазами. Слух, в отличие от зрения, отлично работал с самого рождения, и пусть он не знал языка, выяснить, как ее зовут, было несложно. Имя большой акушерки было Таракис и оно ей невероятно шло. Она единственная из всего персонала продолжала нянчиться с ним не по долгу службы, а потому, что искренне этого хотела.
Вторым был невысокий мужчина с роскошными русыми бакенбардами, смеющимися искорками в глазах и мелодичными переливами в голосе. Этого человека он знал уже очень долго. Именно этот голос чаще всего звучал рядом с животом его матери. Пожалуй, стоило бы называть его папой, но на вид молодому человеку было максимум двадцать пять, так что на такое обращение просто не поворачивался язык. Все-таки, несмотря на то что Семен Лебедев остался там, в пустыне африканского континента, со всеми своими личными амбициями и желаниями, опыт прожитых лет давал о себе знать.
Однако был еще один человек. И вот ее называть мамой ему ничто не мешало. Она не была особенно красива. Скорее тут было бы уместно слово «тонкая». Тонкий пальцы, тонкие руки, такой же тонкий стан… вся она, от образа до поведения, была словно переполнена этой тонкости. Той, с которой профессиональный музыкант прижимает к себе свою скрипку, той, с которой старый хирург делает надрез, спасающий жизнь пациенту, той, с которой влюбленный читает своей любимой собственноручно написанные стихи. Невероятная мягкость и аккуратность, в которых, так глубоко, что иногда сложно заметить, скрывается несгибаемый стержень, основа, без которой все бы мгновенно развалилось.
Она проводила с ним почти все время. Если не держала на руках, то сидела у кроватки или стояла где-то неподалеку. Иногда к ней подходил муж или сестра Таракис, что-то говорили, она кивала и пропадала на какое-то, всегда небольшое, время. Видимо, ходила поесть и поспать. Всегда недостаточно, потому как с каждым днем мешки у нее под глазами становились все больше.
Он почти физически ощущал ту бесконечную любовь, заботу, нежность, тепло, что изливались на него от этого человека. И также ощущал, как его собственное существование, просто тот факт, что он есть на этом свете, как маленькое солнце, наполняет ее силой и жизнью.
Теперь он мог сказать, что с его телом и правда было что-то не в порядке. А если конкретно: оно даже для новорожденного было слишком слабым. Когда-то, в прошлой жизни, он часто проходил мимо палаты, где на маленьких кушеточках лежали такие же маленькие люди. И они, несмотря на беспомощность и беззащитность, были довольно активны. Ворочались, дергали своими ручками и ножками, кричали, плакали – в общем, вели себя как нормальные младенцы.
Конечно, то, что он сам ничего из этого не делал, в первую очередь обуславливалось взрослым разумом. Но никто не мешал ему пробовать и результаты были неутешительны. Уже от пары вялых движений его тело наливалось свинцом и исчезало всякое желание продолжать попытки. У него ничего не болело, но эта тяжесть просто убивала. Казалось, что он оказался в тюрьме собственного организма, в его личных зыбучих песках, вытягивающих силы и уверенность.
Это была пытка куда изощреннее, чем мог бы придумать самый искусный инквизитор. Понимание того, что всю твою будущую жизнь эта тяжесть будет преследовать тебя, неотступно, неумолимо, до самой гробовой доски. Потому что он прекрасно понимал: такое не лечится.
Поделиться книгой: