Северная Африка в IV—V веках

Цитированный выше указ 412 г. подтверждает факт существования в Африке особой — отличающейся от землевладельцев-куриалов — категории negotiatores. Однако у нас нет оснований относить эту категорию к наиболее состоятельной группе городского населения либо приписывать ей ведущую роль в жизни городов. В ином положении находились судовладельцы (navicularii), которые входили в высший слой городского населения и при Константине были возведены во всадническое сословие (CTh, XIII, 5, 16). Характерно в то же время, что в юридических источниках навикулярии выступают, подобно куриалам, в качестве земельных собственников: правительство даже рассматривает их земли как главное условие их успешной {57} деятельности и стремится воспрепятствовать отчуждению этих земель (CTh, XIII, 6: De praediis naviculariorum). Таким образом, эта имущая группа городского населения не принадлежала по своему социально-экономическому положению к чисто торговым слоям.

В целом мы можем заключить, что основу материального благосостояния имущих слоев городского населения составляло чаще всего не ремесло и не посредническая торговля, но землевладение, сельское хозяйство. В одной из проповедей Августин прямо называет своих слушателей земледельцами (agricolae — Serm. 87, 1, 2). Размер земельного владения гражданина города являлся главным фактором, определявшим его имущественное и общественное положение. Земледелие было источником существования и для более или менее обеспеченных людей, и для многих бедняков (Serm. 356). При этом следует учитывать, что в портовом городе Гиппоне, к которому относятся данные Августина, роль торговых элементов должна была все же чувствоваться сильнее, чем в городах внутренних областей. Следовательно, эти данные, очевидно, достаточно типичны для Римской Африки в целом.

Итак, мы не можем рассматривать африканские города IV в. как преимущественно торгово-ремесленные центры, хотя ремесло и торговля и достигали в них значительного развития. Преобладающей сферой производственной деятельности, лежащей в основе существования городов такого типа, было сельское хозяйство. Эксплуатация труда работников, занятых в земледелии (сельских рабов, колонов), делала возможным накопление прибавочного продукта, обеспечивавшего поддержание материальных и культурных форм городской жизни (строительство, городское благоустройство, зрелища и т. п.). Город и деревня выступали, таким образом, не как различные социально-экономические понятия, но как единое неразрывное целое.

Этот вывод нуждается в некоторых разъяснениях. Признание аграрного характера экономики африканских городов отнюдь не означает отрицания их роли как центров товарно-денежных отношений. Напротив, самый факт существования интенсивной городской жизни, расходования крупных средств на строительство, украшения, зрелища, образование предполагает концентрацию в городах товарного производства и обращения. {58}

Если сопоставить данные о значительном объеме торговли африканских провинций хлебом и оливковым маслом с наличием крупных денежных богатств в городах, то создается впечатление, что муниципальные землевладельцы играли значительную роль в производстве сельскохозяйственных продуктов на экспорт. Естественнее всего предположить, что центрами соответствующих торговых операций по сбыту этих продуктов и организации их дальнейшего продвижения на внешние рынки были города. Вместе с тем они являлись, разумеется, местом реализации ремесленной продукции (ср. CIL, VIII, 20156: basilica vestiaria). С этим, очевидно, связано присутствие в городах особого слоя negotiatores, а также то значение, которое придавалось строительству торговых зданий. В Мадавре для заключения торговых сделок был приспособлен даже храм Фортуны, в котором перестали отправлять культ (ILAl, I, 2103).

Таким образом, решающее значение земледелия в экономической жизни африканских городов совершенно не связано с явлениями натурализации хозяйства. Можно целиком согласиться с румынским историком Э. Кондураки, который характеризуя современное состояние вопроса о товарно-денежных отношениях в Поздней империи, отмечает, что, «когда речь идет о процессе обращения в тех местностях Римской империи, где в IV—V вв. продолжала существовать городская жизнь и присущие ей формы рабовладельческого хозяйства, экономические отношения характеризовались денежным, а не натуральным обменом» [166].

Подчеркивая аграрный характер экономики африканских городов, мы имеем в виду не слабую роль в них ремесленного производства и торговли, но вопрос о специфических условиях существования городов изучаемого нами типа, о сущности их как определенных явлений общественной жизни. В нашей литературе при оценке состояния городов поздней античности в качестве решающего критерия обычно выдвигается степень развития товарно-денежных отношений. Однако существование города, базирующегося на сельском хозяйстве, невозможно объяснить только экономическими факторами. Аграрный строй экономики совсем не обязательно предполагает наличие центров городского типа. {59} Существование и развитие городов на подобной основе является в значительной мере результатом действия определенных социально-политических факторов — потребности землевладельцев в объединении, в некоей организации для защиты своих общих интересов: господства над эксплуатируемыми слоями, обороны от возможных внешних врагов либо от посягательств на их землю со стороны более сильных собственников. С этим объединением, принимающим форму городской общины, связаны и определенная муниципальная организация, и специфическая система земельной собственности, предполагающая наличие фиксированной городской сельскохозяйственной территории, и обусловленность права владеть землей на этой территории, принадлежностью к коллективу граждан данной общины (civitas).

Особенности подобного типа социальной организации, в той или иной мере свойственные любому античному городу, достаточно широко известны. Здесь важно отметить, что в Римской Африке в силу аграрного характера ее экономики, этот тип города получил особенно полное развитие. Большинство африканских городов возникло вследствие эволюции местных земледельческих поселений либо в результате римской аграрной колонизации, причем часто оба эти фактора действовали совместно [167]. Во всех этих случаях социально-экономической основой городов являлось землевладение. Как мы видели, это положение не изменилось в IV в.

Самое понятие «город», поскольку речь идет о Римской Африке, неразрывно связано с определенной социальной организацией землевладельческого населения. Поэтому вопрос о положении городов, характере их развития в изучаемый период можно решить, лишь установив, в каком состоянии находилась эта организация, насколько она была прочной и действенной.

Судя по album из Тамугади, городской строй в основном сохранял в IV в. свои традиционные формы. Здесь мы находим обычных городских магистратов: дуумвиров, эдила, квестора, а также куриалов, ранее выполнявших эти должности. При назначении магистратов на очередной год продолжала применяться процедура народного голосования {60} (CTh, XII, 5, 1—326 г.: populi ... suffragiis nominatio in Africa consuetudine celebretur). В IV—V вв. сохранялся и такой важный элемент самостоятельной городской политической организации, каким являлись вооруженные отряды курий (amminicula ordinum, civitatum auxilia) [168]. Вместе с тем мы можем отметить живучесть в IV—V вв. определенных правовых представлений, связанных с пониманием города как гражданской общины. Августин (Serm. 108, 7, 7) четко противопоставляет гражданина города не обладающему гражданскими правами перегрину (nam qui premit civem suum, quomodo habet suscipere peregrinum). Города по-прежнему обладали фиксированной сельскохозяйственной территорией, подлежащей юрисдикции муниципальных властей (CJ, X, 32, 53). Таким образом, формальные принципы муниципальной организации и свойственная ей система земельной собственности продолжали сохранять свое значение.

Тем не менее мы можем констатировать значительные изменения в социальной структуре этой организации по сравнению с периодом Ранней империи. Как показывают данные строительных и посвятительных надписей, резко снизилась степень участия основной массы куриалов в городской жизни. Прежнее коллегиальное управление городским хозяйством в рамках ordo все более вытесняется властью немногочисленной группы городской знати. Такие ведущие должности городского управления, как, например, дуумвират, могли в IV в. делаться достоянием отдельных семей (например, надпись из Лептиса IRT, 595 посвящена мальчику из знатной семьи Гераклиев, который был коллегой своего отца по дуумвирату). В расходах на строительство и другие городские нужды усиливается роль частных пожертвований представителей городской знати, функции ordo как коллективного владельца и распорядителя городских средств выражены крайне слабо. Значительные литургические пожертвования магистратов на городские нужды характерны и для Африки II—III вв., однако в этот период они приобретали форму не только строительства на частный счет, но и определенных денежных взносов — summae legitimae или honorariae, которые {61} вносились в городскою кассу и попадали, таким образом, под контроль ordo. В IV—V вв. мы почти не встречаемся с summae legitimae, магистраты предпочитают расходовать суммы, пожертвованные ими в связи с выполнением той или другой должности, самостоятельно, без посредства ordo [169].

Указанные особенности в социальном строе африканских городов IV—V вв. предстают как результат длительного процесса имущественной дифференциации сословия муниципальных землевладельцев. Этот процесс выступает в Африке достаточно явно уже с конца II в. [170]. Его экономической предпосылкой, очевидно, была сравнительно тесная связь африканского сельского хозяйства с рынком. В IV в. в африканских городах еще сохранялся значительный слой средних муниципальных землевладельцев, но резкое ослабление его роли в городской жизни является одним из показателей его экономического упадка. Наличие в городах многочисленного неимущего плебса и промежуточной группы парцеллярных владельцев достаточно ярко свидетельствует о процессе разложения муниципального землевладения. На другом полюсе городского населения мы видим немногочисленные наиболее состоятельные семьи, уже отделившиеся в социальном отношении от основной массы куриалов.

В современной научной литературе упадок городов обычно объясняется главным образом политическими условиями Поздней империи, политика позднеримского государства по отношению к городам признается крайне неблагоприятной для сословия куриалов и противопоставляется с этой точки зрения политике Ранней империи (кончая Северами). Так, по мнению Хейвуда (ор. cit., р. 119), политика поздних императоров была губительной для среднего муниципального класса. Пиганьоль объясняет упадок городов борьбой государства «против буржуазии (так автор называет муниципальных землевладельцев.— Г. Д.) с тем, чтобы заставить ее перестать быть паразитическим клас-{62}сом». По его мнению, «императоры несут громадную ответственность за жалкое состояние городов» [171].

Указанное мнение, несомненно, не лишено основания. В системе взимания африканской анноны главное внимание уделялось повинностям городов, причем с особой полнотой и последовательностью был проведен принцип круговой поруки куриалов в уплате податей. Лица, ведавшие взиманием налогов (exactores, susceptores), избирались из числа куриалов, избравшая их курия несла материальную ответственность за исправное поступление всей суммы податей (CTh, XII, 6, 1; 9; 20). Императорские распоряжения требуют неукоснительного выполнения африканским куриалами этой обязанности, запрещают им оставлять свои города, либо переходить в другие сословия [172].

В первой половине IV в., в особенности при Константине, был нанесен значительный ущерб доходам городов. Константин даровал христианской церкви крупные земельные угодья, изъятые из территорий, принадлежавших африканским городам [173]. Одновременно производились широкие распродажи частных земельных владений куриалов, задолжавших фиску (CTh, XI, 7, 4). При Константине или одном из его ближайших преемников городские общественные земли были окончательно экспроприированы государством (ср. CTh, X, 3,1). Таким образом, к середине IV в., очевидно, имело место известное сокращение земельных площадей, закрепленных за городами.

Превращение муниципальной организации в важнейший элемент государственной машины по сбору налогов неизбежно должно было повлечь за собой усиление контроля со стороны императорской администрации, что требовало известной перестройки традиционных муниципальных учреждений. С этим связано развитие в период Поздней империи института городских кураторов (curator rei publicae). Должность куратора появляется в африканских городах еще в начале III в., повсеместное распространение она {63} получает в IV в. [174]. В IV в. куратор — высшее должностное лицо в городе. В надписях, поставленных городами в честь императоров, он выступает как единственный официальный представитель города [175], причем ordo города часто упоминается в качестве инициатора сооружения надписи лишь на втором месте после куратора (curator rei publicae cum ordine, curator... et ordo, curator... cum omnibus decurionibus), а иногда упоминание об ordo и вовсе отсутствует [176]. Августин говорит о кураторе как о лице, чья власть в городе уступает лишь власти правителя провинции (Serm. 62, 8, 13). Хотя куратор был ответственен непосредственно перед императорскими властями, он не был государственным чиновником. Кураторы являлись высшими городскими магистратами, вербуемыми из числа городской знати [177], причем эта должность носила в значительной мере литургический характер [178].

Весьма отрицательно отражалась на положении городов их возросшая зависимость от чрезвычайно раздувшейся в IV в. императорской гражданской и военной бюрократии. Рядовые куриалы и плебс испытывали двойной гнет городской знати и многочисленных чиновников. Города во многом зависели от произвола провинциальных властей — например при раскладке фискальных повинностей или в случае необходимости военной защиты от нападений варваров (ср. Amm. Marc., XXVIII, 6, 1—24).

Одним из показателей растущей зависимости африканских городов от императорской администрации является изменение характера традиционного института городского патроната в IV в. Исследование соответствующих надписей IV в. позволяет думать, что в этот период гораздо чаще, чем прежде [179], патронами городов были представители граж-{64}данской и военной провинциальной бюрократии [180]: правители провинций, комиты, дуки [181]. Города были заинтересованы в покровительстве провинциальных властей, от которых зависело распределение фискальных повинностей, а также других влиятельных чиновников (ср. надпись из Лептиса IRT, 519, поставленную в честь чиновника ведомства префектуры претория Цецилия Севера «за многообразную умеренность его решений относительно Лептиса»). Предоставление патроната представителям провинциального управления и военного командования в то же время в какой-то мере увеличивало их заинтересованность в военной защите городов [182]. В целом эволюция городского патроната в IV в. отражает усиление роли императорской бюрократии в государственной системе империи и окончательное исчезновение каких-либо признаков былой автономии городов.

Таким образом, не приходится оспаривать того факта, что экономическое и политическое положение городов в государственной системе Поздней империи значительно ухудшилось по сравнению с периодом II — первой половины III в. Однако было бы неверным считать, что политика домината по отношению к городам была исключительно негативной. Уже с конца 50-х годов IV в. в законодательстве начинает появляться тенденция к известному {65} облегчению экономического положения городов. В 358 г. Констанций распорядился выделять 1/₄ косвенных налогов с Африки на строительство городских стен (CTh, IV, 13,5). Юлиан в 362 г. возвратил городам их земли (CTh, X, 3, 1). По-видимому, это мероприятие относилось не ко всем ранее конфискованным городским землям, но лишь к тем из них, которые к этому времени еще находились в собственности императора и не были проданы частным владельцам [183]. Известным облегчением для городов явилось проведенное Юлианом включение христианских клириков в число налогоплательщиков-куриалов (CTh, XII, 1, 50—362 г.). В 375 г. Валентиниан I указом на имя проконсула Африки ввел новый порядок распределения городских доходов: 2/₃ общей суммы доходов должны были поступать фиску, l/₃ — городу (CTh, IV, 13,7). При Валентиниане, по-видимому, усиливается участие провинциальных властей в городском строительстве (особенно в нумидийских городах, где консуляр Публилий Цейоний Цецина Альбин упоминается в ряде строительных надписей: CIL, VIII, 2388, 2656, 2735, 20156; АЕр, 1917/18, № 58; АЕр, 1946, № 107).

Внимание, уделяемое императорами второй половины IV в. строительству в африканских городах, частично объясняется стремлением укрепить их обороноспособность ввиду усилившейся в данный период угрозы вторжений берберских племен [184]. Что касается сравнительно широких мероприятий, проведенных в интересах городов Валентинианом I, то они, очевидно, были связаны не только с военными соображениями, но и с общим направлением внутренней политики этого императора: его стремлением укрепить позиции государства, ограничивая влияние крупных землевладельцев, преодолеть их растущую независимость от центральной власти [185]. Валентиниан пытался, в част-{66}ности, ликвидировать привилегированное положение некоторых групп сенаторов в налоговой системе (CTh, XI, 12,3). Эдикт 365 г. викарию Африки, требующий строго взимать фискальные повинности с сенаторских земель (CTh, XI, 1, 13), показывает, что по отношению к африканским сенаторам эта политика проводилась довольно интенсивно. Идя на конфликт с крупными землевладельцами, Валентиниан, естественно, пытался опереться на иные социальные силы, которые можно было бы противопоставить сенаторскому сословию, и прежде всего на города,

Необходимо в то же время подчеркнуть, что указанные мероприятия Валентиниана не означали какой-либо коренной реформы налогообложения африканских городов. Вряд ли можно признать сколько-нибудь обоснованным мнение Уормингтона (ор. cit., 53—54 и 113), что политика Валентиниана резко отличается в этом отношении от политики предшествующих императоров, поскольку он будто бы пытался ликвидировать ответственность куриалов за сбор налогов. Этому мнению явно противоречит рескрипт Валентиниана на имя викария Африки, в котором речь идет о порядке назначения сборщиков натуральных податей (susceptores specierum annonarium). Рескрипт запрещает применять к Африке относящееся к иллирийским провинциям распоряжение императора, согласно которому должность susceptores отныне должна была возлагаться не на куриалов, а на государственных чиновников. В Африке сохранялся прежний порядок, поскольку, говорится в рескрипте, «если сборщики, выделенные из курии, растратят что-либо по небрежности или обманом, для пополнения продуктов можно, согласно обычаю, привлечь ordo, которое их избрало» (CTh, XII, 6, 9). Таким образом, Валентиниан не счел возможным освободить африканских куриалов от коллективной ответственности за сбор налогов, хотя такая льгота и была предоставлена муниципальным землевладельцам других провинций [186].

Попытки установления некоего «равновесия сил» между сенаторами и муниципальными землевладельцами имели {67} место и при преемниках Валентиниана. Грациан и Валентиниан II, а впоследствии Аркадий и Гонорий запрещали возлагать ответственность за сбор податей с сенаторских земель на куриалов (CTh, XI, 7, 12—383 г.; VI, 3, 2 и 3—396 г.), «чтобы не предоставлялось случая для нанесения ущерба куриалам» (CTh, VI, 3, 2). Однако в условиях резкого ухудшения внешнеполитического положения империи государство не могло справиться с растущей независимостью от фиска крупных землевладельцев и вновь решило пополнить свою казну за счет куриалов. Уже через год после издания декрета 396 г. Аркадий и Гонорий распорядились, чтобы налоги с сенаторских земель вновь взыскивались куриалами, ссылаясь на трудность сбора этих налогов (CTh, VI, 3, 4). Эти колебания императорской фискальной политики весьма характерны: они показывают, как мало зависело направление этой политики от субъективных стремлений правительства и как сильно определялось оно общей ситуацией внутри империи и на ее границах.

В целом мы должны признать, что, независимо от этих колебаний, африканские города испытывали в IV в. жестокий гнет налогов. Возникает вопрос, в какой мере этот гнет отражался на положении различных слоев городского населения. В современных исследованиях те или иные налоговые мероприятия Поздней империи обычно рассматриваются как относящиеся к городскому сословию в целом. Между тем императорское правительство явно учитывало социальную неоднородность сословия муниципальных землевладельцев и в известной мере строило на ней свою политику по отношению к городам. Интересно отметить, что именно при Константине, с именем которого связаны политические мероприятия, наиболее неблагоприятные для городов, был сделан решающий шаг, обеспечивающий подъем экономического положения африканской городской знати,

В 335 г. Константин запретил привлекать африканских магистратов, жрецов и flamines perpetuos к выполнению повинностей, которыми принято облагать куриалов более низкого ранга (CTh, XII, 1, 21). В 337 г. декретом, направленным ad concilium provinciae Africae, он предписал освободить sacerdotales, flamines perpetuos и duumvirales от всех обязанностей по анноне (CTh, XII, 5, 2). Таким образом, налоговый иммунитет предоставлялся не только жрецам провинциального культа, представлявшим города {68} в столице провинции (sacerdotales), и лицам, исполнявшим когда-либо должность дуумвира, но и значительно более широкой группе — пожизненным жрецам императорского культа (flamines perpetui). Судя по данным африканской эпиграфики, можно думать, что коллегия почетных жрецов императорского культа объединяла наиболее состоятельных куриалов, финансировавших различные расходы и занимавших ведущие должности в муниципальном управлении. Из их среды, в частности, вербовались curatores rei publicae.

Предоставление налогового иммунитета африканской городской знати в конце правления Константина, видимо, было связано с острой внутренней борьбой, развернувшейся в этот период в африканских провинциях. Освобождение христианских клириков от участия в выплате налогов, взыскиваемых с городов, вызвало активное сопротивление куриалов. Вопреки императорским распоряжениям декурионы и городские магистраты (primores civitatum) приписывали клириков к куриям и заставляли их платить налоги [187]. В этом движении, очевидно, выразился протест городского населения против обременительной для городов фискальной политики Константина. Предоставление городским верхам привилегированного положения в налоговой системе должно было расколоть оппозиционное правительству движение и упрочить социальную базу императорской власти в африканских городах.

Если Константин только к концу своего правления силою обстоятельств был вынужден проводить более гибкую политику по отношению к африканским городам, то при его преемниках привилегии городской знати, видимо, не вызывают сомнения, а во второй половине IV в. даже упрочиваются. Ярким доказательством тому является муниципальный album из Тамугади, сохранившийся не полностью; до нас дошел список 156 куриалов (не считая лиц, принадлежащих к сенаторскому и всадническому сословиям, государственных чиновников, а также клириков). Имена членов ordo располагаются в нисходящем порядке соответственно их положению в городе. Вначале идут sacerdotales, затем дуумвиры, flamines perpetui, городские жрецы (pontifices), авгуры, эдилы и квестор. Далее {69} следуют бывшие магистраты: duoviralici, aedilici, questorici и, наконец, остальные куриалы (non honores functi). Album для всех категорий куриалов, начиная с aedilici и включая рядовых членов ordo, указывает, являются ли они налогоплательщиками: aedilici non excusati (в количестве шести), questorici non excusati, 30 non honores functi excusati и 43 non honores functi non excusati. Отношение возглавляющих список лиц к фискальным повинностям не указано: оно, очевидно, не могло вызывать сомнений. Действительно, мы находим здесь категории, перечисленные в декретах Константина от 335 и 337 г. — двух sacerdotales, 32 flamines perpetui и 15 duovirales (= duoviralici). Остальные являются действующими магистратами или жрецами. Общее число членов ordo, пользующихся налоговым иммунитетом, составляет по меньшей мере 92, из них 62 — действующие или бывшие магистраты и flamines perpetui. Мы не можем определить численного соотношения между этим привилегированным слоем и остальными куриалами в виду фрагментарности надписи, однако совершенно очевидно наличие в Тамугади 60-х годов IV в. весьма внушительной прослойки муниципальных землевладельцев, официально освобожденных от фискальных повинностей.

Характерно, что именно из этих людей назначались лица, ведавшие сбором налогов с других куриалов: в числе flamines perpetui упоминаются двое сборщиков [188].

Политика Поздней империи способствовала укреплению не только экономического положения городской знати, но и ее господствующей роли в муниципальных учреждениях. Куратор республики, подчиняющийся непосредственно провинциальным властям, единолично решает в IV в. вопросы, составлявшие ранее компетенцию коллектива муниципальных землевладельцев — ordo. Олигархический характер носили и провинциальные собрания (provincialia consilia) — совещания представителей городов каждой провинции, собиравшиеся в поздней Римской Африке, по-видимому, довольно регулярно [189]. Основная функция {70} этих собраний заключалась в защите интересов городов от притеснений провинциальной бюрократии: они обладали правом направлять посольства с жалобами к императору (CTh, XII, 12: De legatis et decretis legationum). В состав провинциальных собраний входили, по выражению одного из императорских указов (CTh, XII, 12, 12—392 г.), лица, qui primatum honorantur insignibus, т. е. высшие городские магистраты.

Предоставляя экономические и политические привилегии городской знати, позднеримское государство в то же время стремилось сохранить и упрочить ее связь с курией. Любой магистрат считался прикрепленным к курии в такой же степени, как рядовой куриал, его бегство из города рассматривалось как государственное преступление (CTh, XII, 1, 29: magistratus desertores Цирты). Императорское законодательство IV в. проводило принцип обязательного участия представителей муниципальной знати в городской жизни. Богатые куриалы, добившиеся сенаторского достоинства или каких-либо почетных званий, дававших право на выход из курии, принуждались к выполнению муниципальных должностей. Только в правление Констанция и Константа было издано пять императорских указов, посвященных такого рода куриалам и относящихся специально к Африке [190].

Только куриал, прошедший весь муниципальный cursus honorum, включая должность куратора республики, и достигший звания провинциального жреца (sacerdotium), получал полное освобождение от всех литургий. В 371 г. таким лицам было присвоено почетное звание excomes (CTh, XII, 1, 75). Таким образом, государство, освобождая представителей городской знати от фискальных повинностей, в то же время требовало от них активного участия в расходах на городские нужды.

В целом у нас нет оснований приписывать Поздней империи политику, направленную против городов как определенного социального института. Напротив, императоры IV в. стремились сохранить городскую организацию и сословие муниципальных землевладельцев. Эта политика диктовалась отнюдь не симпатиями отдельных императоров к «муниципальному классу», но объективной необходи-{71}мостью. Муниципальная организация составляла один из главных элементов, обеспечивавших действенность позднеримской фискальной системы. Запрещение куриалам покидать свои города было лишь одним из проявлений тенденции к консервированию исторически сложившейся муниципальной организации. В том же направлении действовали и мероприятия, в какой-то мере укреплявшие экономическое положение городов: возвращение им общественных земель, осуществленное Юлианом; законодательное закрепление за ними определенного минимума доходов, проведенное Валентинианом; строительство общественных зданий в городах на государственный счет. Таким образом, принудительное прикрепление к курии дополнялось поддержанием традиционных городских институтов, сохранением внешних форм городской жизни [191]. Ставя в привилегированное положение муниципальную аристократию, правительство Поздней империи пыталось с ее помощью приостановить упадок городской жизни. Выполнение представителями городской знати различных литургий должно было создавать иллюзию сохранения города как единого коллектива граждан, помешать стремлению куриалов переходить в другие сословия.

Но фискальные интересы, разумеется, не были единственным фактором, определявшим политику Поздней империи по отношению к городам. Города продолжали в значительной мере сохранять свое значение опоры власти империи в ряде провинций. Ослабление нумидийских и мавретанских городов значительно затруднило бы борьбу с учащающимися вторжениями берберских племен. В то же время в связи с общим обострением социальных противоречий и внешних трудностей правительство было заинтересовано в сохранении в городах преданного Римскому государству верхушечного слоя. Короче говоря, империя не могла существовать без городов, а сохранение городов в условиях жестокого налогового гнета, давившего на основную массу куриалов, покупалось ценой предоставления иммунитета и иных привилегий городской знати.

Налоговая политика позднеримского государства, увеличивая различия в материальном положении между {72} привилегированной верхушкой муниципального сословия и рядовыми куриалами, тем самым усиливала естественный процесс имущественного расслоения внутри курий. Следует учитывать, что освобождение части муниципальных землевладельцев того или иного города от поземельного налога соответственно увеличивало податное бремя, тяготевшее над остальными куриалами. Сумма налога определялась пропорционально размеру приписанной к городу территории (по числу центурий), независимо от того, что значительная часть этой территории, принадлежавшая знатным семьям, фактически в уплате податей не участвовала [192]. Таким образом, чем больше земли находилось в собственности этих семей, тем тяжелее были повинности рядовых членов курии. Но не только налоги подрывали их экономическое положение. Этому же содействовало усиление позиций городской знати

Наиболее состоятельные куриалы, действующие или бывшие магистраты, используя свое господствующее положение в городе, свои привилегии, усиливали давление на маломощных муниципальных землевладельцев. В «Sermones» Августин постоянно возвращается к теме притеснений, которые испытывают бедняки и «рядовые люди» со стороны своих богатых и сильных сограждан [193]. Захват богачами чужих владений, присоединение к своим имениям соседних вилл более слабых куриалов — обычное явление в жизни города [194]. Августин даже жалуется, что о похищении чужой виллы (de tollenda aliena villa) часто советуются с епископом и добиваются от него совета (Serm. 137, 11, 14).

Богатые куриалы имели много возможностей притеснять своих сограждан. Судя по произведениям Августина, к услугам любого состоятельного гражданина были многочисленные клиенты, с помощью которых он упрочивал свое {73} влияние в городе [195]. Пауперизация значительной части городского населения должна была только способствовать развитию частной клиентелы. С помощью клиентов и подкупленных либо запуганных лжесвидетелей богачи добивались выгодного для себя исхода судебных тяжб [196].

Господствующее положение аристократических семей в городах позволяло им извлекать дополнительные выгоды из управления муниципальным хозяйством. Будучи официально освобождены от основного общегосударственного налога, представители городской знати уклонялись и от уплаты местных налогов, взыскивавшихся на городские нужды, перелагая всю их тяжесть на рядовых куриалов. В 397 г. Аркадий и Гонорий издали специальный указ, осуждающий распространенную в африканских городах практику принуждения одних куриалов к «выполнению уже выполненной повинности», в то время как другие «еще нимало не вложили в святыни курии» (CJ, X, 32, 52 — proconsuli Africae). Можно полагать, что члены аристократической верхушки захватывали себе немалую часть доходов с общественных городских земель, возвращенных городам Юлианом.

Яркую характеристику африканской городской знати — куриалов, выполнявших ранее магистратуры и пользовавшихся, в соответствии с императорским законодательством, иммунитетом, дает Сальвиан Марсельский, посетивший Африку в 30-х годах V в. Говоря о лицах, «ранее выполнявших почетные должности», он отмечает, что «почесть дается им однажды только для того, чтобы они всегда имели право разбойничать... Слабых принуждают повиноваться, бедняков вынуждают подчиняться приказаниям, и если они не подчиняются, их наказывают. В этом отношении такой же порядок, как и в платеже податей: они (т. е. бедняки. — Г. Д.) одни выполняют государственные распоряжения, одни платят подати, их вынуждают свято выполнять то, что с чем бóльшие (maiores) не считаются» (De gub. Dei, VII, 21).

Мы можем констатировать, что политика позднеримского государства, углубляя имущественную и социальную дифференциацию внутри курий, вела тем самым к разложению {74} коллектива муниципальных землевладельцев, составлявшего социальную основу африканского города. Известные нам факты внутренней жизни городов в IV в. свидетельствуют о глубоком кризисе античной муниципальной организации. Но эта организация все же продолжала существовать. В значительной мере здесь сказывалось консервирующее влияние политики домината, его стремление, эксплуатируя города, в то же время не допустить их полного упадка. Эта внутренне противоречивая политика, разумеется, могла достигать своей цели лишь какое-то ограниченное время, но все же в изучаемый нами период она приносила известные плоды.

Было бы, однако, неверным думать, что сохранение городского строя объяснялось исключительно применением принудительных мер: прикреплением куриалов к курии, принуждением к выполнению литургий. Вряд ли можно целиком согласиться с Пиганьолем, полагающим, что в условиях Поздней империи магистратуры — это только дорогие литургии, а муниципальная организация — нереальное здание [197]. Приведенные выше данные позволяют заключить, что выполнение литургий не было особенно обременительным делом для богатых куриалов. То положение, которого они достигали в городе, выполняя те или другие магистратуры, давало им самые широкие возможности с лихвой компенсировать свои расходы по финансированию раздач, представлений и строительства городских зданий. Чрезвычайно характерно в этом смысле замечание Августина о сильных людях, которые похищают чужую собственность и затем раздают что-нибудь бедным, считая, что они делают то, что предписано (Serm. 113, 2,2). Мы можем предполагать, что принуждение со стороны государства не было для богатых куриалов единственным побудительным мотивом выполнения литургий, так же как увещания церкви не могли быть единственным стимулом частной благотворительности. Расходы на благотворительность или городские нужды, отнюдь не разоряя какого-нибудь богатого дуумвира или «пожизненного фламина», могли только повысить его популярность, обеспечить ему дальнейшее продвижение по муниципальному cursus honorum вплоть до его высших ступеней, что сулило и бóльшие {75} материальные выгоды. Именно опираясь на свое господствующее положение в муниципальной организации, представители городской знати укрепляли и расширяли свои экономические позиции. Это обстоятельство привязывало их к городу и к участию в городской жизни сильнее, чем самые строгие императорские распоряжения.

Несмотря на обострение социальных противоречий внутри курий, в муниципальной организации были заинтересованы и объединяемые ею средние и мелкие землевладельцы. Эта организация, обладавшая своими вооруженными отрядами, в какой-то мере гарантировала различным слоям куриалов эксплуатацию рабов и зависимого сельского населения. Как показывает рассказ Аммиана Марцеллина (XXVIII, 6, 1—24) о событиях в Триполитании в конце 60-х годов IV в., города нередко были вынуждены сами заботиться об организации своей обороны от вторжений берберских племен. В 368 г. население Лептиса во главе с магистратами успешно отразило нападение племени австуриан. Наконец, в ряде случаев города выступали как единое целое в своих взаимоотношениях с иными социальными и политическими силами. Так было, например, во время конфликта триполитанских городов с комитом Романом, когда видные представители местной знати обратились от имени своих городов с жалобой к Валентиниану и впоследствии были казнены в результате происков комита. Мы не можем также игнорировать значение муниципальной организации для сохранения средних и мелких владений от их поглощения крупной экзимированной земельной собственностью, очень сильной в Африке IV в.

Решающей предпосылкой существования античного городского строя в африканских провинциях Поздней империи было сохранение значительного слоя средних муниципальных землевладельцев — собственников вилл и тому подобных небольших хозяйств. Этот слой в IV в. был серьезно ослаблен, и упадок его усиливался, но все же он продолжал составлять основную массу землевладельческого населения городов

С начала V в. симптомы кризиса городского строя становятся все более явными, а изменение общих социально-политических условий, связанное с завоеванием Северной Африки вандалами, как будет показано ниже, повлекло за собой полный упадок большинства городов. {76}

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

АГРАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

1. Структура земельной собственности

Сельское хозяйство являлось решающей отраслью экономики африканских провинций, с ним были связаны доходы подавляющего большинства не только сельского, но, как мы видели, и городского населения. Поэтому характер аграрных отношений, тенденции их развития в изучаемый период следует рассматривать как решающий фактор, определявший особенности социального строя и классовой борьбы в поздней Римской Африке. Одним из важнейших в этом плане является вопрос о структуре земельной собственности, удельном весе различных типов владений и связанных с ними социальных групп в экономической жизни.

В IV—V вв., как и в предшествующий период, в Африке существовало несколько категорий земельной собственности, различающихся по своему юридическому статусу. Наиболее распространенными из них были земли городов, территории, входящие в императорский домен, и частные экзимированные владения сенаторов. О структуре городской земельной собственности говорилось выше; что касается императорских и сенаторских имений — fundi, то они, несомненно, как правило, представляли собой более или менее крупные владения. В произведениях Августина нередко упоминаются различные fundi с многочисленным зависимым населением [198]. Во многих из этих fundi имелись собственные церкви (basilica fundi), иногда даже несколько {77} церквей [199]. Судя поданным африканской христианской литературы IV—V вв., обычным явлением были имения, которые, подобно городам, обладали собственными епископствами [200]. Все это позволяет считать, что речь идет об имениях довольно крупных размеров, во всяком случае значительно больших, чем скромные виллы муниципальных землевладельцев. Следует, однако, отметить, что указанные данные источников далеко не всегда позволяют установить, является ли то или другое имение императорским или частным.

Представление о громадном росте частного сенаторского землевладения в период Поздней империи получило в исторической литературе весьма широкое распространение. Однако во многих случаях оно восходит, скорее, к общему впечатлению, возникающему при знакомстве с литературными и юридическими памятниками IV—V вв., чем к каким-либо более или менее точным данным. Это обстоятельство иногда вызывает обратную реакцию: попытки коренного пересмотра тезиса о росте крупного землевладения [201]. Действительно, источники IV—V вв. не содержат сколько-нибудь определенных данных об удельном весе крупного частного землевладения среди других видов собственности. Это, однако, не означает, что вообще никакие выводы по данному вопросу невозможны. Структура земельной собственности в поздней Римской Африке в значительной мере определялась развитием земельных отношений в течение всего периода римского господства в этой стране. Если удастся выяснить тенденцию этого развития в предшествующий период, то станет более ясной и картина распределения земли в интересующее нас время.

В I в. до н. э. и первой половине I в. н. э. в Северной Африке широкое распространение получило латифундиальное землевладение римской знати. Известное сообщение Плиния Старшего (NH, XVIII, 35) свидетельствует о том, что значительная часть этих латифундий была конфиско-{78}вана Нероном. Вместе с тем соответствующую фразу Плиния (sex domini semissem Africae possidebant, cum interfecit eos Nero princeps) вряд ли можно понимать в буквальном смысле: выражение «половина Африки», скорее всего, является стилистическим приемом, призванным подчеркнуть обширность владений казненных Нероном лиц, и не имеет математически точного значения. Фронтин упоминает о частновладельческих африканских сальтусах, нередко превышавших по своим размерам территории, принадлежащие городам [202]. Поскольку это сообщение относится ко времени Домициана [203], оно подтверждает факт сохранения значительной части латифундий римской знати и после нероновых конфискаций. Наличие крупных частных имений в период после Нерона констатируется даже в средней части долины Баграда (между Vaga и Thugga) — т. е. в районе наиболее многочисленных императорских сальтусов, образовавшихся в результате конфискаций [204].

Развитие крупного частного землевладения в Северной Африке в I—III вв. н. э. обстоятельно изучено польским историком Т. Котулой [205]. Использовав многочисленные эпиграфические данные, Т. Котула убедительно показал, что вплоть до середины III в. в Африке продолжался процесс роста частной экзимированной земельной собственности. Вполне обоснован также его вывод о том, что наряду с расширением владений римской знати в этом процессе значительную роль играло развитие местной городской аристократии, представители которой постепенно становились крупными земельными собственниками. Исследование Т. Котулы построено в основном на использовании тех надписей, которые происходят непосредственно из крупных имений. Нам представляется, что нарисованную им картину можно несколько пополнить путем привлечения более широкого круга данных, относящихся к связанным с {79} Африкой членам сенаторского сословия. Надписей из частных имений сохранилось сравнительно немного, между тем мы располагаем значительным количеством происходящих из Африки посвятительных, строительных и надгробных надписей, упоминающих сенаторов (viri clarissimi) либо членов их семей. За исключением тех случаев, когда речь идет о лицах, находящихся в провинции в связи с выполнением какой-либо государственной — военной или гражданской — должности (такие случаи не учитываются в данной работе), подобные данные позволяют довольно твердо предполагать, что упоминаемый в надписи сенатор обладал в Африке какими-то владениями. В противном случае его присутствие здесь трудно объяснимо. К тому же большинство подобных надписей относится к сенаторам, являвшимся патронами или кураторами африканских городов, что предполагает либо их происхождение из данного города, либо по меньшей мере территориальную связь их имений с городской землей.

Надписи, упоминающие лиц сенаторского достоинства, встречаются в самых различных районах Римской Африки. В Проконсульской провинции [206] они распространены главным образом в нижней и средней части долины Баграда, где имелись благоприятные природные условия для развития земледелия. Ряд надписей происходит, например, из города Булла Регия. Уроженцем этого города был сенатор и консуляр Меммий Фид Юлий Альбий; он сам, его жена и дочь выполняли по отношению к Булле функции патронов (ILAf, 453, 454; АЕр, 1921, № 45). Патроном города был также сенатор Росций Руфин Сатурнин — население Буллы поставило надпись в честь его дочери (CIL, VIII, 14470). В период Поздней империи патронами города в течение нескольких поколений являлись члены сенаторской семьи Цейониев (CIL, VIII, 25525), при Диоклетиане куратором Буллы был vir clarissimus Мунаций Сабина (CIL, VIII, 25520; другой куратор сенаторского происхождения — ibid., 25523). Подобные надписи мы встречаем в ряде городов этой части Проконсульской провинции: в Утике (CIL, VIII, 1181—1183; 25382), Тугге и окружающем ее районе [207] {80} (CIL, VIII, 25990 — IV в.; 26472 и 26566, 26567 — все конца III в.; 26583), в Sicca Veneria (CIL, VIII, 1633— конец III в. или начало IV в.), Thubursicum Bure (CIL, VIII, 1438) и в других. Далеко не все эти надписи поддаются датировке, но из числа датированных многие, как мы видели, относятся ко времени Поздней империи. Одна из надписей района между Туггой и Thubursicum Bure поставлена управителем имения, принадлежавшего сенатору Цейонию Руфу Волюзиану, известному как praefectus urbi 365 г. (CIL, VIII, 25590; ср. CIL, VI, 512).

На территории провинции Бизацены (южная часть Проконсульской провинции Ранней империи) надписи, упоминающие сенаторов и сенаторские имения, более или менее равномерно распределяются между теми районами, для которых в римское время было характерным интенсивное земледелие (главным образом культивирование оливок). Они встречаются в Суфетуле (CIL, VIII, 11335—11337 = 236—238; все относятся к сенаторской семье Servaei, две надписи поставлены их отпущенниками; 11338), Аммедаре (CIL, VIII, 450 — христианское надгробье; 11536) [208], Cillium (CIL, VIII, 210 — время Константина), Horrea Caelia (CIL, VIII, 11152), Гадрумете (CIL, VIII, 61), Тиздре (ILAf, 42), Мактаре (CIL, VIII, 11834; 23601), Thaenae (ILT, 83). На равнине к северо-западу от Суфетулы был расположен saltus Beguensis, принадлежавший в 138 г. н. э. сенатору Луцию Африкану (CIL, VIII, 270 = 11451 = 23246), далее на запад, по ту сторону хребта Тебесса,— императорский saltus Massipianus, к северу от которого (в районе совр. Калъат-эс-Сенам) для времени Траяна фиксируется крупное имение Валерии Аттицилы (АЕр, 1923, №26), а для конца II — начала III в. н. э.— имение консуляра Юния Фаустина Постумиана (CIL, VIII, 597 и комментарий Вильманса; 11763) [209].

Для территории Гиппона-Регия, представлявшей плодородную, хорошо орошаемую равнину, помимо упомянутых выше данных Августина о крупных имениях, мы обладаем также аналогичными эпиграфическими свидетельствами. {81} Сенаторы упоминаются здесь, в частности, в надписях ILAl, I, 8=CIL, VIII, 17411 и ILAl, I, 82=CIL, VIII 17414, относящихся к Поздней империи [210]. Много подобных надписей происходит из различных нумидийских городов: Каламы (CIL, VIII, 5332 = ILAl, I, 247—283 г.; ILAl, I, 279; CIL, VIII, 7977; ILAl, I, 280; 281; 283 — все II—III вв.), Рузикаде (ILAl, II, 29; 30; 375); Милева (CIL, VIII, 8209), Thibilis (CIL, VIII, 18908), Мадавра (АЕр, 1922, № 16, 17 — время Поздней империи), Theveste (CIL, VIII, 27953 = ILAl, I, 3636) [211], Тамугади (CIL, VIII, 2391; пять сенаторов-патронов города упоминаются в album IV в.— REA, L, 1948, р. 78), Ламбесиса (CIL, VIII, 2754), Арсакала (CIL, VIII, 6048), Куикуля (CIL, VIII, 8344; 8345 — надписи, очевидно, позднего времени).

Особенно много эпиграфических данных о сенаторах происходит из Цирты и окружающей ее области. Цирта обладала в римское время громадной сельскохозяйственной территорией, составлявшей примерно 1/₄ всей площади Нумидии [212] и представлявшей собой плодородную равнину. Это обстоятельство, а также тот факт, что императорская земельная собственность не получила здесь сколько-нибудь широкого развития, создавало благоприятные условия для расширения земельных владений наиболее состоятельных граждан Цирты. Уже в I в. императоры включают представителей циртенской земельной знати в состав сената, в дальнейшем этот процесс приобретает все более широкий характер [213]. В надписях из Цирты II—III вв. н. э. и ее кастеллей фигурируют различные представители местных сенаторских семей, многие из которых занимали высокие государственные должности: Пактумеи (ILAl, II, 642— 647), Невии (ILAl, II, 639—641), Помпеи Сосии (ILAl, II, {82} 652), Аррии (CIL, VIII, 7032, 8241, 8280), Лоллии (ILAl, II, 3446, 3563, 3605) [214].

Как показывают данные межевых камней, частные экзимированные имения непосредственно граничили либо с общественной землей Цирты, либо с участками ее граждан. Например, в непосредственной близости друг от друга были найдены камни с надписями l(imes) p(ublici) C(irtensium) и limes fundi Sallustiani (ILAl, II, 1959 и 1960). В другом районе надпись, происходящая из имения Целии Максимы (CIL, VIII, 8209 = 19328), находилась недалеко от камня с обозначением границы a(gri) a(ccepti) C(irtensium). Имение сенаторской семьи Лоллиев, судя по местонахождению фамильного мавзолея (ILAl, II, 3563), было расположено в районе кастелля Цирты Caldis.

В Ситифенской и Цезарейской Мавретаниях, насколько позволяют судить сравнительно немногочисленные надписи из этих провинций, также располагались крупные имения римской знати. В районе Ситифа находилось имение правителя провинции Hispania Citerior, имя которого не сохранилось в надписи (CIL, VIII, 8421; ср. 8378, 8690). Из того же города происходят надгробья лиц сенаторского происхождения CIL, VIII, 8630 и 20410, относящиеся к V в. (см. также 8397 — Sataf; 20908 — Типаса; 9585 — Цезарея). Надпись CIL, VIII, 8993 из района Saldae поставлена управителем имения его госпоже, consulari feminae. Из переписки Симмаха мы знаем, что одно из его имений было расположено в Цезарейской Мавретании [215].

Приведенные данные, разумеется, весьма неполны и фрагментарны, однако, несмотря на это, они позволяют утверждать, что в Римской Африке крупное сенаторское землевладение было распространено всюду, где было возможно и выгодно земледельческое хозяйство. Эти данные в большинстве относятся ко II — первой половине III в.; они показывают, что для этого периода в основном был характерен рост сенаторских земельных владений. Надписи из Бизацены и Южной Нумидии свидетельствуют о том, что по мере колонизации империей новых районов там образовывались {83} все новые сальтусы римской знати [216]. Наряду с этим в течение всего указанного периода происходил постоянный рост числа крупных землевладельцев-сенаторов, вышедших из зажиточной муниципальной знати (особенно ярко это видно на примере Цирты). По весьма приблизительным подсчетам Ламбрехта, для 117—138 гг. известно 12 сенаторов, происходивших из Африки, для 138—161 гг.— 19, для 161—180 гг. — 25. При Септимии Севере известно уже 32 африканских сенатора [217]. На самом деле эти цифры были значительно более высокими, поскольку место происхождения большинства членов сенаторского сословия вообще неизвестно, но и эти далеко неполные данные отражают общую тенденцию развития крупного сенаторского землевладения в Северной Африке.

Это развитие могло несколько замедляться императорскими конфискациями. Однако в течение всего II в., вплоть до правления Септимия Севера, мы ничего не знаем о каких-либо экспроприациях африканских сенаторов. Что же касается антисенатских мероприятий Севера, то они, как видно из сообщения его биографа (SHA, Sever., 12—13), были направлены против представителей италийской знати — сторонников Клодия Альбина, а также части галльской и испанской аристократии. Какие-то конфискации имели место и в Африке [218]; по всей вероятности, им подверглись владения оппозиционных Северу представителей римской знати, однако связанное с этим сокращение объема сенаторских земель, очевидно, вполне компенсировалось проводимой Севером политикой широкого включения в сенат выходцев из африканской муниципальной среды.

У нас нет оснований полагать, что указанная тенденция в развитии земельной собственности была сколько-нибудь серьезно ослаблена событиями кризиса III века. Правда, экспроприации, которые имели место в правление Максимина и особенно после подавления Капеллианом мятежа {84} Гордианов, в значительной степени затронули крупных землевладельцев-сенаторов [219]. Однако в правление Гордиана III конфискованные имения, по-видимому, были возвращены владельцам [220]. В целом же социально-политическая обстановка второй половины III в. (слабость центральной власти, упадок городов) способствовала расширению владений крупных собственников. О размерах этого процесса дает представление известное сообщение Киприана (Ep. ad Donat., 12) о богачах, которые присоединяют сальтус к сальтусу, изгоняя из соседних мест бедняков и безгранично расширяя свои поля.

Таким образом, к началу IV в. крупное сенаторское землевладение обладало значительными позициями во всех африканских провинциях. Наиболее сильными эти позиции были, очевидно, в Нумидии [221], в особенности в области Цирты, но и в других провинциях сенаторские владения составляли значительную часть сельскохозяйственной территории. Для понимания характера социально-экономических взаимоотношений между частными экзимированными fundi и другими видами владений важно учитывать, что сенаторские имения не составляли каких-то территориально обособленных земельных комплексов, группирующихся в отдельных районах, но в большинстве случаев вклинивались в городскую или императорскую землю [222]. В силу определенных исторических условий развития аграрных отношений в Римской Африке (значительная роль императорской и городской земельной собственности) здесь вряд ли были возможны сколько-нибудь крупные районы, характеризующиеся преобладанием сенаторских имений [223].

Значительная часть приведенных выше эпиграфических данных о сенаторах относится к IV—V вв. В условиях {85} Поздней империи появились новые факторы, способствовавшие развитию крупной частной земельной собственности. Для этого периода характерны значительные земельные дарения императоров своим приближенным [224]. Как отмечалось выше, императоры первой половины IV в. широко практиковали продажу городских земель и владений куриалов, задолжавших фиску. Разумеется, покупателями таких земель были наиболее экономически мощные землевладельцы. По-видимому, в этот период не ощущалось недостатка в спросе на землю. Характерный в этой связи эпизод рассказывается в «Житии св. Мелании». Мелания и ее муж, которые принадлежали к наиболее богатым членам сенаторского сословия начала V в., решили, руководствуясь религиозными соображениями, продать свои владения. Значительная часть этих владений была расположена в африканских провинциях. Несмотря на их размеры, они были сразу раскуплены, правда, в ряде случаев не за наличные деньги, а за письменные обязательства (cautiones). Биограф отмечает, что покупателями земель Мелании были знатные люди (nobiles essent qui emerent) [225].

Помимо государственных продаж городских земель, росту крупной земельной собственности способствовало общее ухудшение экономического положения мелких и средних муниципальных землевладельцев, которые, очевидно, нередко оказывались вынужденными продавать свои участки. Напомним, что в IV в. продолжалось, хотя и в меньшей степени, чем раньше, выделение крупных землевладельцев из муниципальной среды и их переход в сенаторское сословие.

Об интенсивности процесса расширения крупного землевладения свидетельствует его распространение в IV в. на недавно освоенные окраинные районы африканских провинций, где располагались римские оборонительные зоны — limes. Вслед за военным колонистом в этих районах появлялся богатый и влиятельный сенатор, который в обход правительственных запретов стремился приобрести здесь землю и использовать труд местного племенного населения. В 409 г. в специальном указе на имя викария Африки {86} (CTh, VII, 15, 1) император Гонорий отмечал, что «земельные пространства, уступленные предусмотрительностью предков племенам для попечения и укрепления лимеса и fossatum..., удерживаются другими лицами». Этих «других лиц» указ обязывал взять на себя заботу об охране и поддержании в порядке оборонительных сооружений. Пример крупного имения, расположенного вблизи лимеса, мы находим в переписке Августина. Один из его корреспондентов — сенатор Публикола (отец упомянутой выше Мелании) — владел имением в районе триполитанского лимеса, населенном берберским племенем арзугов. О размерах этого имения можно судить по тому, что оно сдавалось в аренду нескольким съемщикам. Из письма Публиколы Августину видно, что в том же районе находились владения других посессоров, также сдававшиеся в аренду (Aug., Ep., 46). Недавно в районе триполитанского лимеса были обнаружены остатки больших укрепленных вилл, а также роскошный монументальный мавзолей IV в., в котором был, очевидно, похоронен крупный землевладелец (на одном из рельефов мавзолея он изображен окруженным толпой слуг) [226].

О значительном удельном весе сенаторского землевладения в африканских провинциях Поздней империи свидетельствует также ряд косвенных данных. Известные из источников крупные сенаторские патримонии IV—V вв. (Мелании, Симмаха) включали имения, расположенные в Африке. Владения Мелании, по словам ее биографа, находились в Проконсульской провинции, Нумидии, Мавретании. Одно из ее имений, расположенное в районе города Тагасты, превосходило по своим размерам самый город, в нем постоянно находились два епископа: ортодоксальной и донатистской церквей [227].

Характерно, что императорская власть уделяла серьезное внимание сенаторским имениям в Африке. В 365 г. был издан указ на имя викария Африки, предусматривавший экстренные меры по взиманию фискальных платежей с тех лиц, которые, проживая в Риме, имеют владения в Африке (CTh, XI, 1, 13). Речь, разумеется, идет о сенаторах. Симмах в период исполнения им должности praefectus urbi специально писал проконсулу Африки Пробину {87} о сенаторах, проживающих в Африке, которые отказываются выполнять претуру — одну из почетных должностей сенаторского сословия (Symm., Ep., IX, 126).

В произведениях Августина сенатор — владелец населенного колонами имения — обычная и часто встречающаяся в повседневной жизни фигура. В письме к сенатору Паммахию, владевшему имениями в Нумидии, Августин говорит о множестве сенаторов-христиан, которые не препятствуют своим колонам в Африке исповедывать донатизм [228]. Поскольку в среду римской знати христианство проникало, как известно, с особым трудом, это замечание Августина особенно наглядно свидетельствует о распространенности в Африке крупного сенаторского землевладения.

* * *

Интересные сведения об экономическом положении и организации крупного африканского имения мы находим в переписке Симмаха. Имение Симмаха сдавалось в аренду съемщикам, которые должны были уплачивать ежегодный денежный взнос (pensio) в размере, установленном арендными договорами (locationibus adscripta). Сам Симмах не имел непосредственных отношений со съемщиками и вообще никак не вмешивался в ведение хозяйства. Арендные платежи получали управители отдельных сдаваемых в аренду частей имения (actores locorum), являвшиеся рабами Симмаха [229]. Эти платежи поступали весьма нерегулярно: в письме к проконсулу Африки Гелпидию Симмах жалуется, что он не получил ни прежних недоимок, ни платежей за прошлый год, и просит Гелпидия оказать помощь его человеку, которого он послал для взыскания с управителей не выплаченных ему сумм (Ер, V, 87). С подобной просьбой он обращается также к другому представителю африканских властей, которому он сообщает, что послал в Африку своего секретаря с поручением взыскать с рабов-управителей деньги, необходимые для прохождения претуры его сыном. В связи с этим Симмах сетует, что «управители отсутствую-{88}щих лиц, которым вверяются отдаленные имения, живут как бы не связанные законами, так как, находясь далеко, не испытывают никакого страха перед господами» (Ер., IX, 6).

Другой мотив, характерный для писем Симмаха к африканским должностным лицам, состоит в жалобах на тяжесть налогов. Так, в письме от 378 г. викарию Африки Алипию, он сообщает, что неоднократно обращался к правителю Цезарейской Мавретании с просьбой прекратить чрезмерное взимание налогов с его земель. Но,— пишет Симмах, «так как меньшие средства не помогают, мы прибегаем к большим. Примени — я прошу тебя — свое влияние, чтобы не погибло имение, истощенное столькими беззакониями» (Ер., VII, 66, ср. IX, 11). В письме к Гелпидию, Симмах также жалуется на то, что ему тяжело выплачивать государственные повинности (functiones publicae) за свои имения.

Те методы эксплуатации крупных имений, которые применял Симмах, были в достаточной мере характерны для африканских владений римской земельной знати. В императорских распоряжениях IV—V вв. кондукторы и управители имений фигурируют в качестве лиц, фактически осуществляющих административные функции в имениях и ответственных за выполнение тех или иных законов [230]. Как явствует из рассмотренного выше письма сенатора Публиколы Августину, сдача крупных имений в аренду была типичным явлением в Триполитании. Как заметил Гзель, в поздней Римской Африке совершенно исчезает термин vilicus, который уступает свое место терминам actor и procurator. Гзель справедливо связывает это явление с тем, что в условиях сдачи имений в аренду управители уже не руководили хозяйством, что было характерно для вилика, а лишь осуществляли контроль над съемщиками [231].

Таким образом, специфическую особенность крупной земельной собственности составляла передача арендатору основных хозяйственных функций. Практически это означало, что любое значительное по размерам имение могло {89} быть разделено на ряд самостоятельных арендных держаний. Поэтому, говоря о концентрации земельной собственности в период Поздней империи, следует учитывать, что это в значительной мере была лишь концентрация дохода с земли, но не укрупнение имения как целостного хозяйственного организма. Производство в крупных имениях осуществлялось главным образом в небольших хозяйствах колонов, причем эти хозяйства находились в непосредственной зависимости не от собственника обширной сельскохозяйственной территории, а от арендатора данного имения или даже его части. В этой раздробленности позднеримской экзимированной земельной собственности и в ее фактическом разделении между получателем ренты и арендаторами, непосредственно осуществляющими собственнические функции (организацию эксплуатации непосредственных производителей), состоит ее существенное отличие от феодальной собственности, которая не знала такого разделения. В этой ее особенности сказывались условия происхождения и социального положения слоя крупных земельных собственников.

Для римской знати, потребности которой определялись условиями жизни, издавна сложившимися в крупных городских центрах, земля была прежде всего источником денежного дохода. С другой стороны, многие представители знатных семей стали собственниками обширных провинциальных земель в результате своего господствующего положения в империи, которое позволяло им различными путями приобретать землю в любой провинции. Поэтому многие сенаторские патримонии состояли из имений, расположенных в весьма отдаленных друг от друга областях империи. Например, Симмах владел имениями в Италии, Сицилии, Африке [232]. Мелания — в Италии, Сицилии, Галлии, Испании, Британии, Проконсульской Африке, Нумидии, Мавритании и в других провинциях. В этих условиях, понятно, исключалось личное руководство собственника хозяйством в каждом имении, и денежная аренда оказывалась наиболее подходящим средством для получения фиксированного дохода. {90}

Но такая форма использования крупных владений означала, что каждое имение эксплуатировалось не только собственником, но и арендатором, который, разумеется, также стремился обеспечить собственный доход. К этому прибавлялось давление налоговых повинностей, которые, судя по письмам Симмаха, поглощали немалую часть урожая. Хотя сенаторские имения обладали некоторыми привилегиями в налоговой системе (освобождение от sordida munera — CJ, XII, 1, 4), они выплачивали основной общегосударственный поземельный налог [233]. Пример Симмаха, занимавшего ряд высоких должностей в Риме (в 391 г. он достиг звания консула) и обладавшего обширными политическими связями, показывает, что даже весьма влиятельные сенаторы не могли предохранить свои провинциальные владения от фискальных поборов. Таким образом, хозяйства колонов испытывали фактически тройной гнет: собственника земли, арендатора и государства, что подрывало их экономическое положение и не могло не нарушать нормального хода производства, приводя в конце концов к истощению почвы, падению урожайности и тому подобным кризисным явлениям. Характерна в этой связи жалоба Симмаха (Ер., I, 5), что «имение, которое обыкновенно кормило, теперь само нуждается в кормлении» (rus, quod solebat alere, nunc alatur).

Из всего сказанного можно сделать тот вывод, что в условиях Поздней империи действовали определенные факторы, ограничивавшие экономическую целесообразность крупной земельной собственности. Концентрация земли приводила во многих случаях не к образованию более крупных хозяйств, но лишь к увеличению гнета, давившего на непосредственных производителей, в конечном счете к хозяйственному упадку. Сдача в аренду крупных патримониев препятствовала реализации экономических преимуществ крупного хозяйства. Тот класс, в руках которого сконцентрировались обширные земельные владения в провинциях, в значительной своей части не был способен использовать новые экономические отношения и содействовать их развитию. Представители этого класса не могли взять на себя функции хозяйственного руководства в своих имениях, как это рекомендовал в свое время Колумелла, {91} ибо в силу обширности территории империи это потребовало бы от них разрыва с городской жизнью и, так сказать, перехода из центра римского мира на его периферию. Но они были все еще слишком связаны с этим «центром», для многих из них империя продолжала оставаться лишь громадной сельской территорией, окружавшей «вечный город». Сенаторская знать не была в состоянии порвать с обременительным и изжившим себя Римским государством, ибо только в рамках этого государства она могла сохранить свои разбросанные по всей территории империи владения.

Следует вместе с тем отметить, что в провинциях Поздней империи, и в частности в Африке, получал все более широкое распространение несколько иной тип крупной частной земельной собственности, выражавший в конечном счете объективные потребности экономического развития. Уже с середины II в., как упоминалось выше, в состав сенаторского сословия вливается значительное число выходцев из африканской муниципальной знати. В связи с этим постепенно образуется слой сенаторов, опиравшийся на земельные владения, сосредоточенные преимущественно в африканских провинциях. Впоследствии, по мере роста абсентеистских настроений в среде римской знати и упадка политической роли сената, многие сенаторы покидают Рим и переселяются в свои провинциальные имения. В III в., как явствует из одного фрагмента Павла, это явление рассматривалось императорским правом как ненормальное: сенаторам, пребывающим в провинциях, предписывалось сохранять местожительство в Риме (Dig., L, 1, 22, 6). В период Поздней империи уже официально признавалось существование двух категорий сенаторов: представители одной из них постоянно жили в Константинополе или в Риме, «имея различные владения в отдаленных провинциях», другие же обитали в провинциях постоянно (CTh, VI, 2, 16). Как известно, в этот период принадлежность к сенаторскому сословию уже не была связана с обязательным пребыванием в Риме и участием в заседаниях сената. В письме одному из проконсулов Африки Симмах (Ep., IX, 126) осуждает уклонение многих африканских сенаторов от выполнения магистратур в Риме (munia Romana detrectent). Интересным свидетельством переселения многих сенаторов в их африканские владения является указ {92} Юлиана от 362 г. (CJ, VIII, 10, 7), запрещающий переносить статуи и колонны, принадлежащие частным лицам, из других провинций в Африку.

Процесс формирования слоя крупных земельных собственников, связанных исключительно или главным образом с африканскими провинциями, стимулировался прежде всего определенными экономическими факторами. Рост сенаторского землевладения, трудности и экономическая невыгодность использования расширяющихся имений с помощью арендаторов и управителей, мало доступных контролю со стороны далеко находящегося от них собственника, побуждали крупных землевладельцев к личному участию в руководстве хозяйством. Характерны в этом отношении некоторые африканские мозаики IV в., на которых собственник крупного имения изображается живущим в различные времена года на своей вилле и лично принимающим оброк у колонов [234]. Развитие крупной земельной собственности вступало в непримиримое противоречие с унаследованным от старого Рима характером класса, который был носителем этой собственности. Это противоречие приводило к разложению сенаторского сословия и к выделению из него слоя провинциальной земельной знати, уже мало связанной с Римом и с империей как целостным политическим организмом.

* * *

В период Ранней империи в Римской Африке были довольно широко распространены формы земельного владения, не связанные непосредственно ни с городской, ни с экзимированной земельной собственностью.

Отдельные районы на территории римских провинций находились во владении туземных племен [235]. Наряду с селами (vici), расположенными в императорских сальтусах или частных имениях [236], существовали, судя по эпиграфическим данным, и села, не находящиеся в непосредственной зависимости от крупных земельных собственников и {93} арендаторов [237]. Сравнительно часто упоминается в надписях также такая форма сельской организации, как паг [238]. Часть сел представляла собой сохранившиеся от доримского периода поселения туземных земледельцев, еще не поглощенные крупными имениями. Точно так же термин pagus нередко служил для обозначения территориальной организации групп туземных землевладельцев [239]. В то же время многие села и паги были первичной фермой поселений римских колонистов и ветеранов [240]. В ряде случаев (особенно в Нумидии и Мавретании) земледельческие поселения являлись одновременно укрепленными пунктами и носили наименование castellum [241]. При всем разнообразии происхождения и статуса этих поселений — от земледельческих общин берберских племен до территориальных организаций римских поссессоров — всем им была свойственна одна общая черта: преобладание мелкого и среднего землевладения, обладавшего самостоятельной организацией [242].

Дальнейшая эволюция этих форм землевладения могла протекать в различных направлениях. Ряд племен, сел, пагов и кастеллей развились в обычные городские общины и в конце концов получили муниципальный статус [243]. Значительная часть ранее свободного земледельческого населения по мере развития крупного землевладения попол-{94}няла собой ряды колонов крупных имений [244]. Именно этими процессами объясняется, очевидно, почти полное отсутствие упоминаний о самостоятельных vici и pagi в эпиграфических памятниках IV—V вв.

Тем не менее у нас нет оснований предполагать полное исчезновение самостоятельного мелкого землевладения в IV—V вв. Выше уже приводились данные о роли парцеллярного землевладения в городах и о коллективах мелких землевладельцев, существовавших на городских землях. Сохранялось в условиях Поздней империи и самостоятельное землевладение ветеранов. В императорском указе 400 г. на имя проконсула Африки отмечается, что «ветераны притязают на земли, подлежащие цензу, и пренебрегают уплатой податей с этих земель». Указ предписывает принудить таких ветеранов к уплате податей (CTh, XI, 1, 28). В данном случае речь не может идти о ветеранах, приписанных к курии: тогда они рассматривались бы не как особая категория землевладельцев, а как обычные муниципальные посессоры.

В целом села свободных земледельцев или поселения ветеранов все же были несравненно менее типичны для поздней Римской Африки, чем для африканских провинций I—II вв. Развитие крупной земельной собственности, а также стремление позднеримского государства к расширению состава курий путем включения в них всех лиц, обладавших определенным минимумом земли [к куриям приписывались сыновья ветеранов (CTh, XII, 1, 15—327 г.), владельцы участков более 25 югеров (ibid., 33—342 г.), «подходящие люди» из плебса (ibid., 96—383 г.)], вело к тому, что бывшие сельчане становились либо куриалами, либо колонами крупных имений.

Однако один вид мелкого землевладения получил в Африке IV в. даже более широкое распространение, чем ранее. Это было связано с развитием римских оборонительных зон — limes.

Как известно из юридических памятников, солдатам пограничных войск (limitanei) предоставлялись в {95} пользование земельные участки на условии несения военной службы [245]. Эти участки были освобождены от всех фискальных повинностей [246]. Развитие африканских limes началось еще при Адриане, но именно в период Поздней империи оно приняло особенно значительные размеры. Это подтверждается как данными источников о широко разветвленной военной организации африканских границ [247], так и результатами археологических исследований и аэрофотосъемок территорий limes, интенсивно проводившихся в последние годы [248]. Не касаясь значения этих исследований для военной истории, необходимо указать на те данные, которые значительно расширили наши знания о социально-экономической структуре limes.

Съемки с воздуха района лимеса Нумидии на протяжении 750 км позволили установить, что непосредственно за зоной оборонительных укреплений, опиравшихся на fossatum, тянулась широкая полоса обрабатываемых земель. Эта полоса хорошо прослеживается благодаря многочисленным остаткам ирригационных сооружений: резервуаров, каналов и сети распределительных канав, подводящих воду на участки [249]. На этих территориях были обнаружены также прессы для олив и мельницы для перемола зерна, позволяющие судить о характере возделываемых культур. Limitanei, обрабатывавшие эти земли, жили в укрепленных селах, расположенных невдалеке от fossatum [250]. В це-{96}лом результаты аэрофотосъемок позволили французскому исследователю Барадэ заключить, что limitanei были сельскохозяйственным населением, о плотности которого не подозревали до настоящего времени. Такой характер сплошной военной зоны, опиравшейся на массу пограничных земледельцев, limes Нумидии приобрел, по-видимому, только при Диоклетиане [251].

Лимес Триполитании, получивший развитие лишь в IV в., был организован несколько иначе. Костяк оборонительной линии здесь составляла цепь укрепленных вилл. В большинстве случаев эти виллы стояли обособленно, иногда несколько вилл образовывали небольшие поселения с церковью, причем каждая вилла внутри этого поселения обладала своим хозяйством с надворными постройками. Здесь также были найдены остатки прессов для выжимания масла. Значительный интерес представляют рельефы из этих вилл с изображениями хозяйственных работ: limitaneus —владелец виллы, сидя на стуле, наблюдает, как его работники собирают урожай хлебных культур или винограда. [252]

Военное и земледельческое население лимесов происходило, по данным ряда источников, от туземных племен, получивших землю для обработки на условии выполнения ими обязанностей по охране римских границ. В конституции Гонория от 409 г. говорится о землях, уступленных предками племенам (gentiles) для попечения и укрепления лимеса и fossatum (CTh, VII, 15, 1) [253]. Процесс привлечения племен для охраны границ продолжался еще в конце IV— начале V в. Августин (Ep., 199, 12, 46) пишет о замиренных (pacati) племенах, которые поселялись вблизи границ. Эти племена, по словам Августина, уже не имели своих царей, римская власть ставила над ними префектов из состава того же племени.

Интересный материал для суждения о происхождении limitanei дают латинско-ливийские надписи из Триполитании (надписи на ливийском языке, транскрибированном в основном латинскими буквами), исследованные {97} Гудчайлдом [254]. Надписи относятся к IV в. и происходят из района limes Tripolitanus. По своему содержанию (строительные и надгробные надписи) они аналогичны римским, многие лица, упоминаемые в надписях, имеют римский nomen (Flavius, Julius) или воинское звание (трибун). Надписи показывают, что население лимеса, несмотря на влияние римской военной организации, не подверглось романизации и сохраняло свой язык, что является ярким свидетельством его недавнего происхождения от туземных племен [255].

Хотя мы почти не имеем прямых данных о земельных отношениях в лимесах, наши сведения о характере колонизации африканских границ позволяют представить в общих чертах тенденцию развития этих отношений. Первоначально племена, селившиеся на территории лимеса, очевидно, сохраняли общинные формы землевладения. Однако, поскольку пользование землей складывалось под влиянием римских норм, обычно применявшихся к солдатам-колонистам, оно со временем все более принимало индивидуальный характер. Триполитанские limitanei, экономическая жизнь которых лучше известна благодаря рельефам, были владельцами более или менее замкнутых хозяйств, в которых нередко использовался труд зависимых работников, скорее всего рабов. Интересно, что надписи, найденные в limes Tripolitanus, поставлены от имени отдельных лиц, а не каких-либо коллективов. Основной тенденцией, таким образом, было разложение общины и развитие индивидуального мелкого землевладения, что, конечно, не исключало существования общинных отношений у недавно привлеченных на римскую службу племен [256]. Своеобразную особенность этого военного землевладения, отличавшую его от подобных отношений более раннего периода, составляет отсутствие каких-либо признаков эволюции в сторону муниципальной формы. Муниципальный статус уже не был {98} в данный период единственно мыслимым и единственно возможным способом организации землевладельческого населения. Племенная организация, разлагаясь, перерастала не в муниципальную, как это было в период Ранней империи, но в систему более или менее независимых мелких частных владений, никак не связанных с городской формой собственности.

* * *

Процесс развития в Римской Африке I—III вв. императорской земельной собственности, ее организация и способы эксплуатации достаточно обстоятельно исследованы в историографии [257]. В целом для этого периода был характерен постоянный рост императорских владений, расширявшихся как за счет конфискаций имений частных лиц, так и путем освоения новых территорий и захвата земель, принадлежавших берберским племенам. К середине III в. обширные императорские сальтусы или отдельные имения, изъятые из городских территорий, имелись во всех африканских провинциях.

Начало IV в. является переломным пунктом в истории императорской земельной собственности в Северной Африке. С этого времени мы не замечаем более сколько-нибудь явных признаков стремления государства к расширению принадлежащей ему сельскохозяйственной территории. Уже в правление Константина в Африке производится раздача части государственных земель в собственность частным лицам. О значительности этих раздач свидетельствует изданный в 319 г. специальный указ, которым подтверждалось, что имения и рабы, изъятые из патримония фиска, принадлежат их новым владельцам на основе «прямого и вечного права» (CTh, X, 1, 2).

Для IV—V вв. в особенности характерна практика продажи императорских имений. Сложная внешнеполитическая обстановка и финансовые трудности, испытываемые римским государством, нередко заставляли его прибегать к этому средству, чтобы получить в короткий срок крупные {99} денежные суммы. Например, император Валент, нуждаясь в деньгах (в связи с варварским нашествием), продал, по сообщению Гесихия Милетского, почти все государственные земли в восточных провинциях (FHG, IV, р. 155). Тем лицам, которые соглашались уплатить несколько большую сумму за продаваемые имения, предоставлялось полное освобождение от налогов с этих имений. Этот вид владения носил, по словам Гесихия, название ‛ρελέβατον. Из данного сообщения, по-видимому, следует, что в принципе были возможны два юридических статуса купленных у фиска земель — relevatum, связанный с полным иммунитетом, и другой, менее льготный вид владения — ius privatum salvo canone. Государство получало с владений, находящихся на этом статусе, определенную, твердо установленную ренту (canon), выплачивавшуюся наряду с обычными податями [258]. На практике ius privatum, так же как и relevatum, приближался к частной собственности; в императорском праве подчеркивалось его отличие, с этой точки зрения, от аренды императорских земель на основе эмфитевзиса [259].

В IV в. был разработан ряд правовых положений, регулировавших порядок продажи императорских земель и права покупателей. Продажа производилась правителями провинций под контролем специальных правительственных уполномоченных palatini monitores. Купленные земли не могли быть отняты обратно у лиц, их купивших; подтверждалось право передачи этих земель по наследству [260]. Такими гарантиями правительство пыталось заинтересовать лиц, обладавших денежными капиталами, в покупке императорских земель. Издание подобных указов свидетельствует, что продажа государственных земельных владений широко практиковалась в период Поздней империи и Африка, несомненно, не была исключением. В указе Аркадия и Гонория от 422 г. (CTh, XI, 28, 13) говорится о conlocata ac relevata praedia в Проконсульской Африке и Бизацене и подчеркивается незыблемость и вечность права собственности их владельцев. {100}

Состояние государственной земельной собственности в период Поздней империи характеризуется громадным количеством необработанных или заброшенных земель. В только что упомянутом указе 422 г. приводятся цифры — своеобразный итог эволюции африканских доменов римских императоров. По приводимым в указе данным земельных кадастров, общая сумма императорских владений в Проконсульской Африке составляла 14 703 центурии и 85,5 югера (примерно 1/₅ территории провинции), из которых платежи поступали только с 9002 центурий 141 югера. В Бизацене из 15 075 центурий 183,5 югеров императорских земель (1/₇ территории провинции) [261] повинности выплачивались с 7460 центурий 180 югеров (т. е. менее, чем с половины государственного домена). Столь высокий процент необработанной земли, несомненно, объяснялся несоответствием размеров императорской земельной собственности в Африке реальным возможностям ее хозяйственной эксплуатации. В указах IV—V вв. бесконечно повторяются жалобы на нежелание арендаторов императорских владений обрабатывать худшие земли. Размер арендной платы и налогов, взимавшихся государством, очевидно, делал нерентабельным хозяйство на землях, требовавших значительных затрат труда на ирригацию, расчистку почвы и т. п. либо просто дававших относительно низкий урожай. Проблема освоения пустующей земли стояла перед императорским правительством еще во II в. н. э., о чем свидетельствуют положения lex Manciana и lex Hadriana de rudibus agris [262]. Однако эта проблема никогда не приобретала такой остроты, как в IV—V вв. Здесь, очевидно, сказались как определенные кризисные явления в африканском сельском хозяйстве, для анализа которых у нас слишком мало данных, так и растущие требования государства, постоянно ощущавшего недостаток в деньгах и материальных ресурсах для военных нужд и содержания бюрократического аппарата.

С этими трудностями эксплуатации обширного государственного земельного фонда связаны и определенные изменения в формах аренды. В период Ранней империи, насколько позволяют судить данные африканской эпиграфики, {101} применялась главным образом сдача императорских имений в аренду крупным съемщикам, юридически определявшаяся как conductio. Это была срочная аренда прекарного типа, при которой размер арендной платы за каждое имение юридически не был сколько-нибудь твердо определенной величиной и мог произвольно повышаться государством. В IV в. все более широкое распространение получают виды аренды, предоставляющие съемщикам значительно более широкие владельческие права и гарантии: эмфитевзис и jus perpetuum salvo canone, в данный период фактически слившиеся в единую форму владения [263]. Для императорских владений в Африке эмфитевтическая аренда была, по-видимому, особенно типична и широко применялась уже в начале IV в. В 323 г. условия эмфитевзиса в Италии предписывалось установить «по образцу африканских поссессоров» (CTh, XI, 16,2).

Основные особенности эмфитевтической аренды и jus perpetuum достаточно хорошо известны. Арендная плата с эмфитевтических владений представляла собой постоянную, раз и навсегда установленную величину (CJ, XI, 65, 2), характеризуемую в кодексах как canonica и consueta (CTh, XI, 16,2). В ряде указов подчеркивалась прочность эмфитевтического владения. Эмфитевт имел право передавать арендуемую землю по наследству (CJ, XI, 59,7; XI, 62,4; XI, 62,5; CTh, V, 14, 30). Законодательство провозгласило принцип, в соответствии с которым владение эмфитевта не может быть у него отнято даже в силу императорского распоряжения (CJ, XI, 59,7). В указе 365 г. (CJ, XI, 62,3) говорится, что эмфитевтическое имение не может быть отнято у владельца, если другое лицо не предложит большую цену, но должно навечно остаться у того, кто его приобретет, и у его потомства. Эмфитевт обладал также правом отчуждения своего владения [264].

В законодательстве специально подчеркивалась бóльшая прочность и широта владельческих прав эмфитевтов и перпетуариев по сравнению с правами обычного съемщика-кон-{102}дуктора. Так, в указе Феодосия и Валентиниана от 429 г. отмечалось, что у держателя имения по jus perpetuum оно не может быть отнято, независимо от того, сам ли он его снял или оно ему досталось в наследство, получил ли он его в дар от предшествующего владельца или купил. Имение, снятое в срочную аренду, может быть отнято у арендатора по истечении срока и передано другому лицу (CJ, XI, 71, 5, ср. CJ, VII, 3), 2).

Эмфитевзис использовался государством в качестве средства расширения обработанной земли. Традиционный для Африки кондукторат, при котором съемщик не был гарантирован от повышения арендной платы или лишения его владельческих прав, не давал достаточного стимула для производства затрат на освоение целины. Уже в аграрном законодательстве Адриана предусматривались определенные гарантии права владения на вновь обработанную землю: jus possidendi ас fruendi heredique suo relinquendi. В литературе справедливо отмечалось, что в тот период эти гарантии, в отличие от позднего эмфитевзиса, распространялись главным образом на мелких арендаторов-колонов императорских имений [265]. В надписях, цитирующих lex Hadriana de rudibus agris, речь идет об освоении менее удобных — лесистых и болотистых — участков императорских сальтусов. В дальнейшем римское государство столкнулось с проблемой хозяйственного использования более обширных земельных массивов, что заставило пересмотреть также и формы крупной аренды. Пертинакс разрешил оккупировать пустующую императорскую землю в любых размерах и предоставил освобождение на 10 лет от платежей тем лицам, которые обработают эту землю [266]. Распространение эмфитевзиса в западных провинциях, и в частности в Африке, отражало ту же тенденцию: главной обязанностью эмфитевта являлось освоение необработанной земли.

Распространение эмфитевтической и перпетуарной аренды приводило к определенным изменениям отношений собственности на императорской земле. Расширение владельческих прав арендаторов, естественно, означало сужение прав государства как высшего собственника земли. Поскольку эмфитевтический статус сохранялся за однажды {103} освоенным имением в принципе навечно и не терялся с его переходом — по наследству или путем продажи — в другие руки, количество императорской земли, находившейся на этом статусе, должно было постоянно расти. В законодательстве второй половины IV в. нередко упоминаются эмфитевты, которые уклонялись от возделывания пустошей или плохой земли, предпочитая наживаться лишь на плодородных и обработанных землях (CTh, V, 14,30 — 386 г.; V, 14, 33—393 г.; CJ, XI, 59, 9—394 г.).

В целом распространение эмфитевтического и перпетуарного права означало разложение государственной собственности на землю. Как показал Э. Леви [267], для позднеимперского права характерно отсутствие сколько-нибудь четких граней между перпетуарной и эмфитевтической арендой и частной собственностью на землю (dominium); перпетуарии и эмфитевты квалифицируются в кодексах то как domini, то как арендаторы (conductores). Леви видит в этом явлении лишь следствие вульгаризации римского права, но самая эта вульгаризация имела определенные материальные предпосылки: объективную невозможность хозяйственной эксплуатации государственной земли с помощью «чистой» аренды и вытекающую отсюда неизбежность ее эволюции в сторону частной собственности.