Северная Африка в IV—V веках

Г. Г. Дилигенский

Северная Африка в IV—V веках

ИЗДАТЕЛЬСТВО

АКАДЕМИИ НАУК СССР

Москва — 1961

Ответственный редактор

Е. М. Штаерман {2}

OCR Ю.Н.Ш. [e-mail]. Июль 2005 г. В фигурные скобки {} здесь помещены номера страниц (окончания).

ВВЕДЕНИЕ

Проблема гибели античного общества и развития феодальных отношений в Средиземноморье продолжает привлекать в наши дни внимание историков. В 1953—1956 г.г. эта проблема подверглась в советской историографии оживленному обсуждению, которое показало, что наиболее спорным и неясным в истории поздней античности является вопрос о характере социально-экономического строя Римской империи IV—V в.в. Если среди историков-марксистов не вызывает сомнения тот тезис, что падение Западной империи было обусловлено кризисом рабовладельческого способа производства, то формы проявления этого кризиса, его социальные и экономические последствия и степень развития феодальных отношений в рамках римского общества продолжают составлять предмет дискуссий. С другой стороны, хотя со времен Гиббона в исторической литературе прочно укоренилось представление о внутренней слабости Поздней империи как важнейшем условии, предопределившем ее завоевание «варварами», причины этой слабости получают самые разнообразные объяснения и нередко служат в Западной Европе и Америке пищей для тенденциозных исторических параллелей или модных философских спекуляций. Это лишний раз подчеркивает необходимость тщательного изучения тех процессов экономического развития, которые подготовили распад и гибель Римской империи.

В течение последних десятилетий проделана немалая работа по изучению отдельных сторон экономической жизни Поздней империи, в особенности форм труда, налоговой системы, торговли и денежного хозяйства. Ряд исследований по этим вопросам, опубликованных советскими {3} и зарубежными историками, позволил значительно пополнить и обновить научные представления об экономической структуре позднеримского общества. Однако, поскольку в большинстве исследований изучаемые вопросы рассматриваются применительно ко всей империи (или к ее западной либо восточной половине), они не позволяют в достаточной мере выявить особенности социально-экономического развития отдельных районов римского мира. Между тем достаточно обоснованные и конкретные выводы, относящиеся к Поздней империи в целом, возможны лишь на базе изучения истории отдельных провинций.

История Римской Африки периода Поздней империи предоставляет сравнительно благоприятные возможности для исследования указанного круга проблем. Мы располагаем большим количеством местных литературных источников, главным образом произведений церковных писателей, которые позволяют воссоздать хотя и неполную, но все же в ряде случаев довольно детальную картину хозяйственной жизни, общественных отношений, социальной и религиозной борьбы IV—V вв. Относительно богат также эпиграфический материал, относящийся к Африке этого времени. Кодексы Феодосия и Юстиниана содержат много императорских распоряжений, касающихся специально африканских провинций, что нередко позволяет уяснить особенности политики позднеримского государства в этом районе и расширяет круг сведений о социально-экономическом строе Римской Африки.

Настоящая работа не претендует на последовательное и полное изложение политической истории африканских провинций в IV—V вв. Ее основная цель, как это видно уже из сказанного выше, состоит в изучении экономических и общественных отношений и классовой борьбы. В связи с этим автор считал также необходимым рассмотреть более подробно те явления политической и религиозной жизни, которые позволяют в той или иной мере установить характер основных социальных противоречий и позиции различных общественных групп. Вместе с тем задача изучения кризиса античного общества в Северной Африке потребовала выйти за рамки истории собственно римских провинций и привлечь материал, относящийся к периоду господства вандалов в этом районе. В данном случае мы не ставили своей целью изучение истории Вандальского королевства в Северной {4} Африке во всех ее аспектах, но лишь пытались оценить социально-экономические последствия «варварского» завоевания, его роль и место в процессе перехода от античного рабовладельческого строя к феодализму. Попытка рассмотрения этого вопроса представлялась тем более целесообразной, что в последние годы к фрагментарным данным литературных источников о Вандальском королевстве присоединился такой интересный документ по аграрной истории, как найденные в Алжире акты продажи земли конца V в. (так называемые «Таблички Альбертини») [1].

Проблемы истории поздней Римской Африки не являются новыми для марксистской историографии. Ими много и плодотворно занимался Н. А. Машкин, который еще в 1935 г. опубликовал большую статью, посвященную классовой и религиозной борьбе IV—V вв. [2] Изложенная в этой работе концепция движения агонистиков и его связей с определенными течениями в африканском христианстве в настоящее время является наиболее обоснованной. Впоследствии Н. А. Машкин продолжил изучение этих вопросов, а также рассмотрел некоторые существенные особенности развития африканских городов в III—IV вв. [3] Историей народных движении в поздней Римской Африке занимался также А. Д. Дмитрев [4]. Ряд интересных соображений по поводу социально-экономического строя Вандальского королевства высказала З. В. Удальцова [5].

История Северной Африки в период Поздней империи и Вандальского королевства все больше привлекает в последнее время внимание западных историков. В 1954 г. была опубликована монография Уормингтона, в которой едва ли не впервые в историографии была сделана попытка {5} сочетать изложение политической истории африканских провинций Поздней империи с очерком их социально-экономического строя [6]. Автор уделил значительное место истории африканских городов, что позволило ему пересмотреть традиционный взгляд об их полном упадке в этот период, дал содержательную характеристику аграрных отношений, удачно исследовал вопрос о социальном составе массового религиозного движения донатистов. Значительный интерес и по проблематике, и по результатам исследования представляет книга Кристиана Куртуа «Вандалы и Африка» [7]. В отличие от своих предшественников, рассматривавших историю Северной Африки после вандальского завоевания только как историю Вандальского королевства, автор стремится показать возросшую в V в. роль туземных берберских племен и уделяет в связи с этим значительное внимание процессу завоевания ими ряда районов бывших римских провинций. В книге Куртуа содержатся также интересные наблюдения по отдельным вопросам социально-экономической истории поздней Римской Африки и государства вандалов [8]. Весьма существенный вклад в изучение религиозной борьбы в Римской Африке внесли капитальные работы Френда и Бриссона [9], в которых особенно примечательным является стремление авторов выяснить социально-политическое содержание этой борьбы.

Мы назвали лишь те работы западных историков, которые представляют наиболее непосредственный интерес для нашей темы. Перечисление многих книг и статей, в той или иной мере затрагивающих историю поздней Римской Африки либо посвященных анализу отдельных более частных вопросов, заняло бы слишком много места. Необходимо, однако, указать на некоторые наиболее типичные для западной историографии концепции истории Северной Африки IV—V вв.

Кризис и падение римской власти в Африке рассматриваются в подавляющем большинстве работ западноевропей-{6}ских и американских историков не как этап перехода от старого общественного строя к новому, но прежде всего как деталь в общей картине гибели римской цивилизации и возвращения к варварству. Отрицательное значение этого процесса обычно не вызывает сомнений у исследователей. Для Куртуа «дероманизация» Африки — это «драма», захват дикой природой территории, оставленной людьми. В тех же мрачных тонах рисуют упадок римской власти многие другие авторы. При этом весьма характерно, что в работах последних лет, особенно во французских, как наиболее отрицательный факт рассматривается не столько завоевание Африки вандалами, сколько связанное с ним расширение территории, захваченной берберами. Куртуа видит секрет «драмы Африки» в том, что благодаря религиозным противоречиям римлян с арианами-вандалами оказалось невозможным слияние римского и германского миров во имя спасения римской цивилизации от варваров-берберов. Эти идеи Куртуа развил впоследствии Ж. Каркопино [10], который упрекает вандалов в том, что они не смогли установить контакт с более цивилизованными и романизованными берберами и открыли поэтому дорогу диким кочевникам. Вандалы, с точки зрения Каркопино, несут также ответственность за вытеснение латыни семитическим пунийским языком, что облегчило впоследствии завоевание Африки семитами-арабами.

В этих рассуждениях весьма отчетливо проступает влияние настроений определенных кругов французского общества, заинтересованных в сохранении колониального господства Франции в Северной Африке. В римском господстве в Магрибе пытаются найти историческое оправдание современной колониальной политики, а вандальское завоевание рассматривают как событие, которое могло бы при более благоприятном совпадении обстоятельств сохранить «западное влияние» в этой стране. Поскольку вандалам это не удалось, произошло худшее: захват Африки берберами, а потом и арабами. Эта тенденция определенной части современной французской историографии откровеннее всего выражена в книге А. Бертье «Алжир и его прошлое». «Самое неприятное, — пишет автор, — это слишком легко допу-{7}скаемая мысль, что Северная Африка стала частью Востока, населенной арабами... и управляемой исключительно мусульманской религией, которая ведет к игнорированию всего, связывающего население Магриба с нашим западным миром, т. е. солидарности интересов и возможностей сообщества» [11]. Таким образом, обычное для западной литературы по истории империи акцентирование «цивилизаторской роли» Рима усиливается, поскольку речь идет о Северной Африке, выдержанным в духе империалистической идеологии противопоставлением Запада Востоку. Разумеется, далеко не во всех работах западных историков эти идеи занимают столь доминирующее место, как в книге Бертье, но в той или иной степени они оказывают влияние на большинство исследователей. Даже в таком серьезном труде, как книга Френда, ценность наблюдений автора, относящихся к социальным предпосылкам оппозиционного империи движения донатистов, снижается из-за его стремления представить донатизм одним «из движений, которые вели к уничтожению классической культуры в Западном Средиземноморье» [12]. В то же время некоторые авторы (например, Каркопино, Уормингтон) рассматривают историю берберов только с точки зрения влияния на них римской культуры и римских политических учреждений, совершенно не пытаясь выяснить внутреннее содержание развития берберских племен.

Вопрос о судьбах классической культуры и латинского языка в Северной Африке, несомненно, заслуживает изучения, но это не означает, что можно подменять этим вопросом всю проблему перехода от античности к средневековью, которая прежде всего является проблемой социально-экономической истории.

Тенденция к идеализации римского господства в Африке нередко ведет к игнорированию острых классовых противоречий и проникновению в историческую литературу предвзятых схем, находящихся в серьезном противоречии с фактами. Так, Ш. Сомань [13] в своих работах в неоправ-{8}данно розовых тонах рисует юридическое и экономическое положение африканских колонов и отрицает социальную и антиримскую направленность выступлений трудящихся слоев, Хейвуд объясняет эти выступления чисто религиозными мотивами [14], а Уормингтон вообще отрицает наличие «сколько-нибудь глубоких антиримских настроений среди туземного населения».

При таком подходе к вопросам социальной истории, разумеется, трудно дать в какой-либо мере убедительное объяснение причин падения римского господства. Уормингтон, характеризуя упадок Римской Африки в V в., ссылается на «неодолимые трудности», с которыми столкнулись императоры этого времени, но в чем эти трудности состояли, не разъясняет [15]. Каркопино видит причину упадка римской цивилизации в нежелании римлян колонизовать менее доступные районы, что обусловливало проникновение на их территорию нероманизованных берберов [16]. Ссылки на те или другие особенности политики Поздней империи преобладают и в других работах, где так или иначе ставится данная проблема. В то же время современные западные авторы отказываются видеть какие-либо иные последствия падения римской власти, кроме вытеснения «цивилизации» «дикостью». В социально-экономическом строе Вандальского королевства они не усматривают сколько-нибудь серьезных отличий от отношений, господствовавших в Римской Африке позднего периода и дают весьма одностороннюю интерпретацию аграрным документам конца V в.

Важно вместе с тем отметить, что в последнее время у некоторых западноевропейских историков начинают обнаруживаться признаки несколько иного подхода к основным проблемам истории Римской Африки. Особый интерес в этом отношении представляет упомянутая выше работа Ж.-П. Бриссона. Автор ее подчеркивает эксплуататорский характер экономических отношений в африканских провинциях и критикует в связи с этим взгляды Соманя на африканский колонат. Он отчетливо понимает социальную природу антиримских религиозных движений и отказывается видеть в них лишь отражение этнических {9} противоречий. Заключение Бриссона, что вандалы нашли в Африке «ситуацию, уже созревшую для политической автономии по отношению к империи», свидетельствует о том, что его объяснение причин падения римского господства в Северной Африке отличается большей глубиной, чем у его предшественников. Книга Бриссона показывает, что и на Западе тенденциозная идеализация римского владычества в Африке начинает наталкиваться на определенное сопротивление [17].

* * *

К середине III в. н. э. Северная Африка представляла собой в экономическом отношении одну из наиболее развитых областей Римской империи [18]. Широкое развитие зернового хозяйства, а также культур оливок и винограда прочно закрепило за ней положение важнейшего источника сельскохозяйственных продуктов в западной половине империи. Рост сельскохозяйственного производства в I—II вв. сочетался с интенсивным развитием городов, представлявших собой в социальном отношении коллективы средних и мелких муниципальных землевладельцев [19]. Городское землевладение было тесно связано с рабством — к началу III в. рабовладельческая вилла стала типичной формой хозяйства в африканских провинциях. Вместе с тем на землях императора и сенаторской знати широкое распространение в I—II вв. получил другой тип хозяйственной организации — крупное имение, обрабатывавшееся колонами и обычно сдававшееся в аренду съемщику-кондуктору. По мере расширения возделывавшейся территории, захваченной у туземных племен, обе эти формы проникали во все новые районы. Однако и древние местные формы социально-экономической организации не были целиком вы-{10}теснены римским завоеванием. Даже в пределах римских границ, в горных районах Мавретании и Нумидии, сохранялись поселения берберских племен, живших еще в значительной мере в условиях родоплеменного строя. В целом внутренние отношения в африканских провинциях представляли собой весьма сложную и пеструю картину. Экономический расцвет достигался здесь ценой эксплуатации различных категорий тружеников: рабов, колонов, туземного берберского населения, сгоняемого с лучших земель или используемого как рабочая сила в имениях. На плодородной африканской земле сталкивались интересы различных групп господствующих классов: сенаторской аристократии, куриалов, военных слоев. Каждая из этих групп обладала в африканских провинциях достаточно сильными позициями и была кровно заинтересована в их защите и расширении. Кроме того, благодаря своему экономическому значению Африка составляла один из важнейших элементов прочности римской императорской власти в Риме и Италии.

Естественно в этих условиях, что рост внешних и внутренних трудностей империи, приведший к кризису III в., не мог не сказаться на положении в Африке. Политика Максимина (235—238), как никогда ранее задевавшая интересы имущих слоев, вызвала в африканских провинциях наиболее сильную реакцию. Характерно, что именно в Африке был выдвинут первый из «провинциальных императоров» III в. — проконсул Гордиан, ставленник земельной знати и верхушки африканских городов, недовольных земельными конфискациями и налоговыми поборами Максимина. С восстания Гордианов в Римской империи начинается период наиболее острой внутриполитической борьбы, столь характерной для середины и второй половины III в. Но сама Африка, где разгорелся первый этап этой борьбы, в дальнейшем не принимает в ней заметного участия. После Гордианов местные провинциальные круги не проявляют сколько-нибудь значительных попыток выдвинуть собственных императоров, здесь отсутствуют явные признаки политической активности крупноземлевладельческих либо военных слоев. Как удачно показала Е. М. Штаерман, причину этого явления следует искать в резком усилении натиска на романизованные и урбанизованные районы африканских провинций туземных {11} берберских племен [20]. Наиболее острый характер он имел на западе — в Мавретании, но в отдельные периоды мятежные племена захватывали значительные районы Нумидии, а по некоторым данным, доходили даже до Карфагена [21]. Эти племена — бавары, бакватии, квинквегентанеи — объединялись в сильные военные союзы и нередко действовали, по-видимому, при поддержке местного сельского населения. Борьба с ними составляет основное содержание истории африканских провинций данного периода. Поскольку центральная императорская власть, обессиленная внутренней борьбой и войнами на Дунае, Рейне и на Востоке, не могла оказать значительной военной поддержки африканским провинциям, защиту от племен часто приходилось брать на себя непосредственно гражданскому населению городов и различным слоям землевладельцев. Все это, несомненно, требовало максимального напряжения сил и не оставляло места для какой-либо политической активности.

Бурные события периода восстания Гордианов, опустошительные набеги берберов, наконец, общее напряженное военное и экономическое положение империи — все эти факторы способствовали развитию в африканских провинциях определенных явлений экономического упадка. Если этот упадок и не был столь глубоким и всеобщим, каким его считают некоторые современные исследователи [22], то все же экономическое положение страны, несомненно, представлялось современникам весьма тяжелым. Известный фрагмент Киприана [23], в котором говорится о бесплодии полей и деревьев, о том, что рудники не доставляют серебра и золота, на полях нет земледельцев, а в море — моряков, как бы ни были преувеличены его характеристи-{12}ки, все же не может не отражать в какой-то мере реальной картины хозяйственной жизни. Судя по эпиграфическим данным о взносах куриалов на городские нужды, в этот период значительно ухудшилось экономическое положение средних и мелких муниципальных землевладельцев [24]. Этому соответствовал и общий упадок городской жизни, выразившийся, в частности, в резком сокращении строительства в городах. Здания, разрушенные или поврежденные набегами берберов, не восстанавливались вплоть до конца III — начала IV в., городские курии были настолько обессилены, что не имели средств даже на производство незначительных ремонтных работ [25]. Что касается крупных землевладельцев, то они, по-видимому, не только сохранили, но и расширили свои позиции [26].

К периоду кризиса III в. относятся серьезные сдвиги в идеологической жизни широких слоев провинциального населения. В городах растет число христиан: резкое ухудшение привычных условий жизни, войны и конфискации, распространявшееся сознание непрочности земных благ и земного бытия создавали благоприятную почву для успеха христианской проповеди в муниципальных кругах. В то же время христианство, очевидно, все шире распространяется среди эксплуатируемых слоев сельского населения: иначе трудно объяснить значительную роль этих слоев в религиозной борьбе, развернувшейся в IV в. внутри христианской церкви. Усложнение социального состава христианских общин вело к развитию внутренних противоречий, которые особенно ярко обнаруживались во время гонений.

Вплоть до самого конца III в. римским силам в Африке удавалось одерживать лишь временные и непрочные победы над берберскими племенами [27]. Перелом наступил при тетрархии. В 296 или 297 г. август Запада Максимиан {13} предпринял крупную военную экспедицию в Африку [28]. Впервые для борьбы с мятежными племенами в Африку были брошены крупные воинские части из других провинций: в состав войск, находившихся под командованием Максимиана, входили легионы из Аквилеи, Нижней Мезии, Египта, германские и галльские вспомогательные части, ветераны [29]. Это, очевидно, и определило успех экспедиции. В Мавретании войска Максимиана разгромили квинквегентанеев [30]; возможно, поражения были нанесены и другим племенам. Подробности военных операций Максимиана в Африке нам неизвестны, но в целом их итог оценивался и современниками, и более поздними авторами как полная победа над маврами и установление прочного мира [31]. На монетах запечатлен триумфальный въезд Максимиана в Карфаген, в Риме его победа была отмечена постройкой терм на Квиринале [32]. В дальнейшем правительство Диоклетиана и Максимиана провело значительные работы по укреплению границ африканских провинций, призванные обезопасить их от новых нападений берберов. Система оборонительных зон — лимесов — подверглась реорганизации: в каждой провинции был учрежден собственный лимес, на границах была сооружена сеть centenaria — военных постов с гарнизоном по сто солдат в каждом [33]. Все эти мероприятия, закреплявшие решительные победы, одержанные над берберскими племенами, по всей видимости, дали довольно прочный эффект. Во всяком случае вплоть до 60-х годов IV в. мы ничего не слышим о каких-либо вторжениях берберов на римскую территорию; внешний мир в африканских провинциях был обеспечен более чем на полстолетия.

Сравнительно мирная обстановка позволила провести в Африке крупные работы по восстановлению дорог, ирригационных сооружений, общественных зданий в городах. {14} В значительной мере эти работы осуществлялись на средства городских курий и богатых горожан, но в большинстве случаев они стимулировались провинциальными властями, которые иногда также принимали участие в их финансировании [34]. С политической точки зрения такие мероприятия, несомненно, носили реставраторский характер. Правительство тетрархии стремилось восстановить городскую жизнь, во всяком случае в ее внешних формах, пыталось показать муниципальным слоям, что отныне закончилась эра внутренних беспорядков и неуверенности, и продемонстрировать свое покровительство городам. Поддержка муниципальных землевладельцев была немаловажным фактором прочности позиций императорской власти в такой провинции, как Африка, известной гарантией для нее в случае возникновения новых сепаратистских мятежей.

При тетрархии была введена новая структура административного деления африканских провинций, в основном сохранявшая свое значение в течение всего периода Поздней империи [35]. Из Проконсульской Африки были выделены две новые провинции: Бизацена на юге и Триполитания на востоке, Нумидия и Мавретания подверглись разделению на две провинции каждая (Нумидия впоследствии была воссоединена в одну провинцию; Mauretania Sitifensis и Mauretania Caesariensis существовали в границах, определенных при Диоклетиане, вплоть до конца римского господства в этом районе). Новое провинциальное деление было связано с разукрупнением как гражданского управления, так и военного командования в Африке: учитывая опыт провинциальных мятежей III в., правительство тетрархии стремилось таким образом уменьшить военную и экономическую мощь провинциальных правителей и верхушки армии.

Упрочение военного положения африканских провинций и подавление мятежей туземного населения развязало {15} руки местной земельной знати и позволило ей принять активное участие в той внутриполитической борьбе, которая развернулась в империи после отречения Диоклетиана (305 г.). Власть Максенция, провозглашенного в 306 г. августом в Риме, первоначально была признана в Африке [36]. Однако в 308 г. африканские провинции отпали от империи, а викарий (наместник) Африки Луций Домиций Александр был провозглашен императором. Зосим (II, 12) связывает узурпацию Домиция Александра с мятежом африканских легионов, вызванным якобы популярностью в их среде имени Максимиана, с которым к тому времени порвал Максенций. Однако этот рассказ Зосима содержит ряд совершенно фантастических деталей, что ставит под сомнение его достоверность в целом [37]. Роль африканской армии в узурпации Александра недостаточно ясна. Во всяком случае в войне с Максенцием Александр не располагал сколько-нибудь значительными военными силами и в первой же битве потерпел полное поражение от немногочисленных отрядов (paucissimis cohortibus) противника [38].

Максенций, судя по литературным источникам, смог организовать военную экспедицию для борьбы с Александром лишь в 311 г. [39] До этого времени власть последнего распространялась либо на все африканские провинции, либо на их большую часть [40]. Для выяснения социально-политических предпосылок его узурпации следует учитывать общую направленность политики Максенция, которая должна была достаточно четко проявиться в Африке {16} в первые годы его правления. Литературные источники единогласно приписывают Максенцию антисенатскую политику: конфискации, смертные казни представителей знатных родов и т. п.[41] Аврелий Виктор сообщает о введении Максенцием нового денежного налога на сенаторов [42]. Имеются также эпиграфические данные о крупных денежных обложениях римской знати в период его правления [43]. Подобные мероприятия не могли не затрагивать членов сенаторского сословия, имевших владения в Африке: налоговым поступлениям из африканских провинций в Риме всегда придавалось особое значение. В этих условиях африканская земельная знать, естественно, была заинтересована в выдвижении «своего» императора, чья власть не была бы связана с обременительными материальными жертвами. Предположение о подобном происхождении мятежа Домиция Александра подтверждается характером репрессивных мер, предпринятых Максенцием после его подавления. По сообщению Зосима, преследованию в Африке подверглись прежде всего люди, выделявшиеся знатностью или достатком (ο;‛; ´σοι κατα;` τη;`ν Λιβύην η;’; ´σαν γένους η;’; ` περιουσίας ευ;’ ε;’; ´χοντες) [44]. В период правления Домиция Александра Африка не направляла в Рим обычных натуральных поставок [45], что значительно облегчало, конечно, налоговое бремя с различных категорий земель, в том числе и с крупных частных имений.

Узурпация Домиция Александра во многом напоминает восстание Гордианов. В обоих случаях центральной императорской власти, проводящей антисенатскую политику и пытающейся упрочить свое финансовое положение и поддержку армии за счет материальных ресурсов земельной знати, противостоят «императоры», тесно связанные с крупнособственническими кругами африканских провинций. При этом Александр, так же как и Гордианы, не проводил сознательной сепаратистской политики. Монеты, выпущенные {17} в период его правления, свидетельствуют о том, что Африка не отделялась в его политической фразеологии от Рима — invicta Roma fel(ix) Karthago; Romae aeternae — и африканский август пытался связать свою власть с римским сенатом — s(enatus) p(opulus)q(ue) R(omanus) optimo principi [46]. Мильный камень Александра, где он выступает вместе с Константином — Impp. dd. nn. L. Domitio Alexandro et Fl. Constantino Augg. (CIL, VIII, 22183) — подтверждает, что его политической целью было не отделение Африки от империи, а, скорее, консолидация всех сил, враждебных «тирану» Максенцию. Соответственно те африканские сенаторские круги, которые поддерживали власть Александра, очевидно, еще не отделяли себя в тот период от имперского сенаторского сословия в целом.

Правление Домиция Александра было последним проявлением в Африке политического кризиса, начавшегося в III в. После разгрома Максенция в 312 г. Константин послал в Африку его отрубленную голову [47]. Эта демонстрация, несомненно, была рассчитана на те провинциальные круги, которые преследовал Максенций, мстя им за поддержку Александра [48]. При Константине и его преемниках отсутствуют какие-либо признаки серьезной оппозиции императорской власти со стороны правящих слоев африканских провинций. В течение пяти или шести последующих десятилетий Африка жила в условиях внешнего и внутреннего мира, не прерываемого ни вторжениями берберов, ни войнами претендентов на императорский престол. Но в недрах африканского общества и в этот период зрел выливающийся в различные формы протест эксплуатируемых масс против господствующего строя. События, развернувшиеся в Северной Африке в середине и в конце IV в., показали всю непрочность и относительность этого мира и той консолидации господствующего класса империи, которая была характерна для первых десятилетий домината. {18}

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ЭКОНОМИКИ АФРИКАНСКИХ ПРОВИНЦИЙ

В IV в. африканские провинции продолжали сохранять значение основного сельскохозяйственного района западной половины империи. С того времени, как Константинополь стал вторым центром империи, долина Нила, ранее дававшая треть хлеба, потребляемого Римом [49], превратилась в базу снабжения хлебом новой столицы. В связи с этим провинции Северо-Западной Африки стали играть роль основного поставщика хлеба для Рима и Италии. Высшие власти империи придавали первостепенное значение своевременному поступлению хлеба из Африки [50]. Всякий раз, когда по тем или иным причинам подвоз зерна из африканского диоцеза прекращался, Рим оказывался перед угрозой голода и волнений плебса [51].

Африка была также важнейшим центром производства оливкового масла. В анонимном географическом трактате IV в. говорится, что провинция Африка доставляет масло почти всем народам [52]. Начиная с правления Септимия {19} Севера, масло ежегодно привозилось в Рим в качестве составного элемента африканской анноны [53].

Наряду с земледелием в Северной Африке продолжало сохранять свое значение скотоводство, наиболее распространенной отраслью которого было, очевидно, разведение овец. Скотоводческое хозяйство было характерным главным образом для гористых местностей, где возможности земледелия ограничивались условиями рельефа [54].

В целом у нас нет оснований полагать, что характер африканского сельского хозяйства, соотношение отдельных его отраслей, их географическое распределение претерпели какие-либо серьезные изменения по сравнению с временем Ранней империи. Во всяком случае наши источники не сообщают никаких сведений на этот счет. В целом отрывочные и крайне суммарные данные римских авторов IV в. и кодексов в основных чертах соответствуют тем выводам, которые вытекают из изучения археологического и эпиграфического материала, относящегося ко времени Ранней империи либо не поддающегося датировке каким-либо ограниченным периодом истории африканских провинций [55]. Эти выводы могут быть вкратце сведены примерно к следующим. Для африканского земледелия было характерным сочетание зерновых культур с возделыванием винограда, {20} оливковых и плодовых деревьев. Среди незерновых культур оливки занимали ведущее место (в ряде районов — основная культура). Хлеб возделывался всюду, где для этого выпадало достаточно осадков и местность была достаточно ровной. К числу основных хлебных районов принадлежали нижняя (район Карфагена) и — в меньшей степени — средняя части долины Баграда (совр. Меджерда) в Проконсульской Африке и северная часть Мавретании и Нумидии. Оливки были ведущей культурой в Бизацене, в верхней части долины Баграда, в Триполитании, они широко культивировались также в центральной и Юго-Восточной Нумидии. Наряду с этим следует учитывать, что ввиду чрезвычайной пестроты рельефа Северо-Западной Африки производство хлеба могло сочетаться с оливковыми плантациями или виноградниками в пределах относительно небольших районов, где достаточно воды и узкие полосы равнин чередуются с горами. Например, из известной надписи из Хенхир-Меттиха видно, что для средней долины Баграда были типичны имения и села, производившие одновременно хлеб, оливки, виноград и другие культуры. Вместе с тем в истории Римской Африки обнаруживается тенденция к постепенному изменению соотношения между хлебными культурами и оливками в пользу последних [56]. В значительной мере эта тенденция объясняется тем, что вновь осваиваемые южные районы были в большинстве случаев слишком засушливыми для возделывания хлеба, но она проявлялась и в «старых» хлебных районах. По-видимому, здесь сыграла свою роль неизбежная в сильно всхолмленной или гористой местности эрозия почвы, тем более, что, как указывают некоторые исследователи, в романизованных районах Северной Африки слабо применялось террасирование [57]. Одной из важнейших особенностей африканского сельского хозяйства являлось вызванное скудостью осадков широкое применение различных ирригационных устройств как для сбора и распределения дождевой воды, так и для подведе-{21}ния к полям и деревьям воды из источников. Строительству и восстановлению акведуков, бассейнов для сбора дождевой воды и тому подобных сооружений придавалось большое значение как в ранней, так и в поздней Римской Африке. Проблема водоснабжения принадлежала к числу наиболее острых, и распределение воды нередко являлось причиной конфликтов между различными группами землевладельцев.

В африканских провинциях IV—V вв., несомненно, существовало развитое ремесленное производство. «Ехроsitio totius mundi et gentium» сообщает об экспорте из Африки различного рода одежды [58]. В эдикте Диоклетиана о ценах перечисляются многие виды африканских тканей [59]. С другой стороны, осуществление в поздней Римской Африке значительных строительных и художественных работ предполагает наличие в городах многочисленных строителей, резчиков по камню, ремесленников, занятых изготовлением мозаик, и т. д. Но об организации и технике африканского ремесленного производства мы знаем крайне мало. Из данных юридических источников известны отдельные крупные государственные ремесленные предприятия: ткацкие мастерские в Карфагене, покупавшие пряжу у частных ремесленников, объединенных в коллегии (corporati), и мастерские по производству пурпура [60]. Каких-либо иных сведений о ремесленных коллегиях, существовавших в Африке в это время, мы не имеем.

Проблема торговли и товарно-денежных отношений в поздней Римской Африке тесно связана с вопросом о том воздействии, которое оказывал на африканскую экономику специфический характер ее связей с центром римского мира и другими провинциями империи. Уже с раннего периода существования римской провинции Африки ее хозяйство развивалось не только под влиянием чисто внутренних факторов, но в значительной мере определялось стремлением римских правящих кругов использовать африканские владения империи в качестве житницы «вечного города». Уже при Августе африканский хлеб пользовался широкой {22} известностью [61]; в I и особенно во II в. н. э. это стремление оказывает все большее влияние на императорскую политику в Африке. Эта политика была направлена на увеличение площади обрабатываемых земель путем вытеснения кочевых племен и стимулирования различных групп туземного и пришлого населения к освоению под земледельческие культуры все новых площадей. Указанная тенденция проявилась особенно отчетливо в аграрном законодательстве Адриана.

В период Поздней империи эта черта африканской экономики сказывалась в том особом значении, которое придавалось налоговым повинностям с африканских провинций. В кодексах и некоторых других источниках имеется значительное количество данных о налоговой системе, действовавшей в поздней Римской Африке [62]. К сожалению, эти источники не содержат сколько-нибудь ясных указаний на общую сумму натуральных и денежных налоговых поступлений из африканских провинций либо хотя бы на примерную долю, которую составляли натуральные налоги по отношению к общему объему производства. Любые попытки выяснения этих цифр на основании различных косвенных данных представляются сомнительными. Вместе с тем не вызывает сомнения правильность распространенного представления о чрезвычайной обременительности для хозяйства налогов Поздней империи. Вся направленность внутренней политики императоров IV—V вв., их стремление подчинить деятельность самых различных социально-экономических институтов интересам фиска наглядно свидетельствует о растущих трудностях, с которыми сталкивался государственный аппарат по сбору налогов. Эти трудности могли объясняться только тем, что сумма требуемых налогов все чаще не соответствовала реальным экономическим возможностям налогоплательщиков. По отношению к североафриканским провинциям можно с уверенностью утверждать, что сумма налогов значительно возросла в IV в. по сравнению с периодом Ранней империи. Во-первых, как уже отмечалось выше, начиная со времени Константина, Северо-Западная Африка превратилась в {23} единственную базу снабжения хлебом Рима и Италии. Во-вторых, не говоря уже о возросших требованиях центрального правительства, значительно расширились те слои, которые кормились за счет африканского населения: провинциальная армия и местный бюрократический аппарат. При Диоклетиане и Константине численный состав римской армии был увеличен в восемь раз [63]; даже если для Африки это число было несколько меньшим, все же количество продовольствия, потребного для содержания африканской армии, должно было возрасти в несколько раз. Что касается бюрократии, то для ее развития в период Поздней империи показательны следующие цифры. Только в канцелярии проконсула Африки служило 400 чиновников [64], а лишь в одном нумидийском городе Тамугади постоянно находилось 70 служащих различных государственных ведомств [65].

Для фискальной системы африканских провинций была характерна множественность сборов, взимавшихся с одних и тех же хозяйств и категорий налогоплательщиков. Основной фискальной повинностью являлся поземельный натуральный налог — аннона, взимавшийся для обеспечения хлебом Рима и африканской армии [66]. Весьма характерно, что анноной облагались, за некоторыми исключениями, все основные категории землевладельцев. От него не были освобождены даже представители наиболее привилегированного сословия — сенаторы [67]. В одном из указов Валентиниана I настоятельно подчеркивается необходимость неукоснительного сбора анноны с сенаторских земель [68]. Понятно, что с других категорий землевладельцев, стоявших на более низких ступенях сословной лестницы, например, с куриалов, поземельный налог взимался еще более беспощадно. Единицей налогообложения, применявшейся {24} при сборе анноны, была центурия [69] (= 200 югеров = 50 га). Для столь крупной единицы земельной площади, в пределах которой могли располагаться совершенно разные по характеру почвы и рельефу участки, очевидно, было весьма затруднительным привести размер подати в соответствие с качеством земли, что открывало простор злоупотреблениям при раскладке налогов. Поскольку размер взноса представлял собой постоянную величину и не зависел от урожая, в неблагоприятные в климатическом отношении годы, когда уровень осадков был низок, сбор анноны должен был приводить к катастрофическим последствиям для менее мощных хозяйств. К этому следует добавить, что общая сумма налога определялась, исходя не из реальных хозяйственных условий, а из потребностей города Рима, армии и т. д., а затем распределялась между городами и другими группами налогоплательщиков [70]. Положение последних еще более осложнялось тем фактом, что, хотя в принципе и аннону для города Рима (annona urbis Romae), и аннону для армии (militaris annona) должны были собирать одни и те же сборщики (exactores), на практике армейские провиантмейстеры (opinatores) сами являлись к землевладельцам требовать налог [71]. Таким образом, землевладелец, только что уплативший — с бóльшим или меньшим трудом — подать, требуемую гражданским сборщиком, на следующий день мог оказаться вынужденным отдать последние остатки своего урожая вооруженным солдатам.

Помимо анноны, африканское население было обязано другими, более мелкими, но в общей совокупности также весьма обременительными натуральными и денежными взносами. Регулярно производились взимание сала и мяса на нужды армии, денежный сбор на ее экипировку, а также специальный «конский сбор» — денежный налог, заменявший поставку лошадей на военные нужды и колебавшийся в различные периоды и в различных {25} провинциях с 15 до 20 солидов с центурии [72]. Куриалы были обязаны доставлять, кроме этого, лошадей, фураж и деньги для нужд почтовой службы [73]. Сенаторы, кроме анноны, платили специальный денежный поземельный налог — фоллис, или gleba senatoria [74]. Городское население, включая рабов, подлежало особой денежной подати [75]. Помимо прямых постоянных налогов существовали различные экстраординарные сборы и косвенные налоги (quadragesimae и quinquagesimae vectigal) [76].

Множественность налогов, тяготевших над провинциальным населением, ярко иллюстрируется так называемым фискальным тарифом из Карфагена (60-е годы IV в.), разрозненные фрагменты которого были изучены Ш. Соманем. Этот тариф включал, по-видимому, лишь натуральные налоги, вносимые зерном (сумма налога исчисляется в тримодиях) и распространявшиеся на различные категории земельной собственности — как на городские земли, так и на экзимированные имения (fundi). Кроме налогов naviculariorum nomine и limitis nomine, соответствующих, очевидно, анноне города Рима [77] и воинской анноне, мы встречаем здесь еще налоги augmenti nomine и operantium nomine. Сомань полагает, что первый из них представлял собой процент с общей суммы налога, взимаемый в пользу {26} сборщиков, а второй — сбор на содержание лиц, занятых в различных государственных строительных работах.

Тяжесть официально установленных фискальных повинностей была достаточно велика, но она еще более усугублялась злоупотреблениями местных властей и чиновников аппарата по сбору налогов. Об этих злоупотреблениях постоянно говорится в императорских указах IV—V вв. Никакой фиксированной на более или менее продолжительный период нормы отчислений в пользу фиска практически не существовало. Если правительство империи нуждалось в дополнительных средствах в связи с теми или иными обстоятельствами внешнего или внутреннего порядка, сумма налогов намного повышалась. Так было, например, во время подготовки к войне между Констанцием и Юлианом. Аммиан Марцеллин ставит в особую заслугу императору Валенту, что тот не допускал увеличения никаких налогов [78]. Очевидно, такая политика была редким исключением. Все эти факты свидетельствуют о том, что, несмотря на отсутствие точных данных об объеме налогов Поздней империи, сообщения литературных источников об их чрезвычайной обременительности для хозяйства [79] имеют под собой известную почву.

Если попытаться использовать данные о налоговой системе IV—V вв. для оценки состояния торговли и уровня развития товарно-денежных отношений, то перед нами встанут весьма сложные проблемы. Преобладание натуральных налогов и натуральных форм жалованья чиновникам и военным в данный период обычно служит основным аргументом в пользу тезиса о натурализации экономики. Этой более старой и традиционной точке зрения противостоит разработанная А. Допшем [80], Г. Миквицем [81] и некоторыми другими авторами концепция, отрицающая по сути дела какой-либо упадок товарно-денежных отношений в период Поздней империи. Здесь нет возможности останавливаться {27} на этой концепции и освещать большой круг вопросов, связанных с данной проблемой. Необходимо лишь напомнить, что в указанных работах — особенно в трудах Допша — проявилась совершенно неправильная тенденция к идеализации экономической жизни Поздней империи и к отрицанию социально-экономического кризиса античного общества в последний период его существования. В то же время в работе Миквица собран интересный материал, иллюстрирующий состояние денежного обмена в африканских провинциях. Этот материал показывает, что деньги применялись в частных коммерческих сделках гораздо шире, чем во взаимоотношениях между государством, с одной стороны, и налогоплательщиками и государственными служащими, — с другой. Мы полагаем, что при оценке значения системы натуральных налогов в Римской Африке, необходимо учитывать также специфическое назначение этих налогов. Африка была хлебной житницей западной половины империи, Римское государство было заинтересовано в получении из нее прежде всего продуктов сельского хозяйства, которые позволяли прокормить население крупных городов Италии и тем самым в известной мере гарантировать «внутренний мир» в центре империи. Так обстояло дело не только в IV в., но и значительно раньше. Таким образом, в преобладании натуральных налогов над денежными, поскольку речь идет о Римской Африке, сказывались не только чисто экономические факторы, но и определенные особенности социального строя империи — наличие неимущего плебса, находившегося в той или иной степени на иждивении государства. Необходимо в этой связи также учитывать потребности выросшей в IV в. армии.

Для оценки соотношения натуральных и денежных элементов в экономике африканских провинций существенный интерес представляет вопрос о так называемой adaeratio, т. е. о практиковавшемся позднеримским государством переводе натуральных повинностей и платежей в денежные. В работах итальянского историка С. Маццарино [82] и румынского ученого Э. Кондураки [83] вскрывается социальный {28} смысл этой политики; в силу разрыва между постоянно колебавшимся курсом медной монеты и растущей стоимостью золота от нее страдали наименее обеспеченные слои, «в то время как состояния крупных земельных собственников и кучки городских богачей оставались в полной сохранности, ибо в их основе лежало огромное количество накопленных золотых монет» [84]. Но, идет ли речь о золотой или медной монете, такая политика, очевидно, могла проводиться лишь при наличии каких-то объективных возможностей для изъятия у различных категорий налогоплательщиков денег взамен натуральных платежей. Точно так же, если жалованье громадному количеству чиновников могло выдаваться не в натуральной, а в денежной форме, то это означает, что государство располагало определенными источниками получения соответствующих сумм. В этой связи для Африки весьма показательным документом является список пайков (sportulae), установленных в качестве жалованья различным категориям чиновников. Этот список происходит из нумидийского города Тамугади и относится ко времени императора Юлиана (361—363 гг.) [85]. После указания количества пшеницы, причитающегося каждому оффициалу, в надписи всякий раз следует: aut pretium frumenti или aut pretium modiorum... и вновь указывается число модиев, составляющих размер sportulae. Иначе говоря, жалованье чиновникам могло выдаваться как натурой, так и деньгами. Такого рода система вряд ли совместима с абсолютным преобладанием в доходах провинциального населения, составлявших источник содержания бюрократического аппарата, натурального элемента над денежным.

Из всего этого, нам кажется, можно заключить, что, несмотря на ведущую роль натуральных налогов в фискальной системе поздней Римской Африки, эту систему все же вряд ли следует рассматривать как результат интенсивной натурализации африканской экономики в IV в. Может быть, она отражает скорее экономическую ситуацию, которая сложилась в период кризиса III века и повлекла за собой {29} в конечном счете налоговую реформу Диоклетиана. К средним же десятилетиям IV в. оказалось возможным, как показывает упомянутый декрет из Тамугади, несколько усилить денежный элемент в этой системе.

Вряд ли может вызвать сомнение тот факт, что налоговая система Поздней империи, при которой государство безвозмездно изымало значительную часть продукции сельскохозяйственного производства, оказывала резко отрицательное влияние на состояние коммерческого экспорта из африканских провинций. Однако — и в этом заключается одна из важнейших проблем, возникающих при изучении данной системы, — представляется существенным выяснить, насколько сильным было это влияние. Приводило ли взимание анноны и других налогов к тому, что в Африке практически не оставалось сельскохозяйственных продуктов для более или менее регулярного коммерческого экспорта в другие провинции? [86] Хотя данные источников по этому вопросу крайне немногочисленны, они все же позволяют думать, что в период Поздней империи приток африканских сельскохозяйственных продуктов по ту сторону Средиземного моря отнюдь не ограничивался только поступлениями по натуральным налогам. Выше уже приводилось сообщение «Expositio totius mundi et gentium» о том, что Африка доставляет масло почти всем народам. Это, конечно, не может относиться только к вывозу масла, входящего в состав африканской анноны. Сальвиан Марсельский, посетивший Африку в 30-х годах V в., писал, что благодаря изобилию своей торговли (copiae negotationis suae) она «казалась ему наполненной богатствами не только своими, но и всего мира» [87]. Из одного императорского указа IV в. нам известно, что члены коллегии судовладельцев (navicularii) совмещали выполнение государственной повинности по перевозке анноны в Италию с частными коммерческими операциями; причем в том случае, если их корабли не были зафрахтованы другими лицами, такого рода {30} операции освобождались от ввозных пошлин [88]. Августин определяет навикуляриев как людей, получающих прибыль от перевозки товаров через море [89]. Все эти данные позволяют заключить, что частный экспорт из Африки не представлял собой в IV—V вв. какого-то исключительного явления.

В Италии и, по всей вероятности, в некоторых других западных провинциях существовал значительный спрос на продукты африканского сельского хозяйства. У нас нет никаких оснований думать, что потребность Италии в африканском хлебе ограничивалась только тем его количеством, которое поступало через посредство государства. В период Ранней империи в Риме существовала специальная коллегия торговцев африканским хлебом и маслом [90], что свидетельствует о существовании регулярного коммерческого импорта сельскохозяйственных продуктов из африканских провинций. Потребность в таком импорте сохранялась и в период Поздней империи. Оливковое масло, которым была столь богата Африка, в Италии IV в. было дефицитным продуктом. Августин рассказывает как о необычном для африканца факте о дороговизне оливкового масла в Италии: даже богатые люди там не могут по ночам освещать свои дома [91].

Если сопоставить данные о частном экспорте из Африки с тем фактом, что потребность в этих продуктах в Италии времени Поздней империи не только не уменьшилась, но возросла, то характер внешних экономических связей африканских провинций IV—V вв. станет более ясным. Эти связи, сложившиеся в более ранний период, не утратили своего значения и в изучаемое нами время.

Приведенные соображения подкрепляются некоторыми свидетельствами литературных источников, показывающими роль товарно-денежных отношений в африканском сельском хозяйстве. В одной из своих проповедей Августин убеждал куриалов Гиппона-Регия взять в аренду церковное {31} имение fundus Victorianensis на условиях, предложенных церковью. Куриалы считали эти условия невыгодными для себя и настаивали на арендной плате не свыше 40 солидов. Августин, возражая им, подчеркивал, что если съемщик продаст весь урожай по своей цене (omnes fructus pretiis suis fideliter vendat), он не понесет убытка [92]. Из этого следует, что доход с земли в Гиппоне выступал обычно в денежной форме, а производство сельскохозяйственных продуктов на продажу было повседневным явлением. Гиппон был центром развитого сельскохозяйственного района, где природные условия благоприятствовали возделыванию хлебных культур, а его приморское положение способствовало вывозу хлеба на внешний рынок. Вместе с тем мы имеем сходные сведения, которые происходят из одного из «глухих углов» Римской Африки — южной части Триполитании (regio Arzugum), где не было городов, а население состояло главным образом из берберских племен. Один из корреспондентов Августина — сенатор Публикола — рассказывает, как он вывозит для продажи урожай из своего имения, расположенного в этом районе [93].

В одной из проповедей Августина упоминается практика покупки землевладельцами городских отбросов, которые затем вывозились на поля [94]. Разумеется, покупка удобрений возможна лишь в условиях развитого товарного хозяйства.

Производство сельскохозяйственных продуктов на продажу было характерно не только для имений сенаторов и куриалов, но и в какой-то мере для хозяйств мелких зависимых земледельцев. Императорский указ 370 г., адресованный проконсулу Африки, требует взимать с колонов императорских имений, продающих свой урожай, «налог с оборота» — aurum lustrale [95]. Валентиниан указом от 366 г. президу Триполитании запретил собственникам имений взимать оброк с колонов деньгами, «если этого не требует обычай имения», а колонам — выбирать деньги в качестве способа платежа [96]. Подобный запрет обусловливался, очевидно, стремлением правительства получать налоги, выплачиваемые землевладельцами за своих колонов, прежде {32} всего в натуральной форме, дабы обеспечить хлебом и другими продуктами Рим и армию. Но в то же время он свидетельствует о том, что колоны могли обладать деньгами, из которых они выплачивали оброк, и даже предпочитать такой способ уплаты повинностей натуральному.

Об относительно высокой интенсивности торговых операций в Римской Африке говорит тот факт, что здесь существовала особая юридически фиксированная категория дельцов (negotiatores), в которую включались торговцы и ростовщики (studentes fenori) [97]. Сферой деятельности торговцев были города и сельские территории (mercantes in territoriis sive civitatibus). Из этой формулировки кодекса можно заключить, что африканское сельское население было в той или иной степени втянуто в товарные отношения. О mercantes homines и negotiatores, объединявшихся в общества, неоднократно упоминает Августин [98]. Возможно, что такие общества скупали земледельческие продукты непосредственно на местах их производства, а затем организовывали их вывоз.

Мы можем констатировать значительную распространенность в поздней Римской Африке производства сельскохозяйственной продукции на рынок. Это не означает, однако, что товарное производство играло господствующую роль в африканской экономике или что для нее были типичны хозяйства, которые, подобно современным капиталистическим фермам, целиком ориентировались бы на рынок. В произведениях Августина мы встречаем упоминания о примитивных формах обмена. Некоторые из этих форм вообще не связаны с рынком: ремесленник-сапожник изготовляет обувь по заказу потребителя, заранее получая за нее деньги [99]. Обычным был также натуральный обмен: как говорил Августин, человек, желающий приобрести что-либо дорогое, готовит или золото, или серебро, или какие-либо продукты и животных, которые рождаются в его имении [100]. Таким образом, обмен с помощью денег существует наряду и на равных правах с натуральным. Подобные отношения предполагают, очевидно, что значительная часть земледельческой продукции потребляется непосредственно {33} в данном хозяйстве и лишь излишки используются для обмена или для получения денежной выручки. Очевидно, дело обстояло по-разному в крупных имениях, обладавших большой массой прибавочного продукта, который можно было реализовать на рынке, и в мелких хозяйствах, где обмен носил более случайный характер. Центрами таких эпизодических обменных операций были, в частности, сельские рынки — нундины. Наличие таких рынков в Нумидии и в некоторых других районах засвидетельствовано в надписях более раннего времени [101]. Обычно они бывали два раза в месяц в крупных имениях и селах. В IV—V вв. в Нумидии также имелись многочисленные нундины, разбросанные по сельской местности [102]. На таких нундинах сельчане, очевидно, сбывали излишки своих продуктов, приобретали нужные им вещи, которые не могли произвести в своих хозяйствах; здесь, вероятно, появлялись время от времени скупщики — negotiatores, покупавшие хлеб, оливковое масло, вино для сбыта в города и на внешний рынок.

Если сделанные выше заключения в какой-то степени верны, они позволяют заключить, что в экономике Римской Африки сочетались различные формы и стадии перехода от натурального хозяйства к товарному. Общие закономерности этого перехода, как известно, вскрыты В. И. Лениным в «Развитии капитализма в России» и ряде других работ. Как указывал Ленин, исторически первой формой отделения промышленности от патриархального земледелия является производство ремесленных изделий по заказу потребителя. При этой форме нет еще товарного производства, но появляется лишь товарное обращение [103]. Следующей стадией развития товарных отношений является производство ремесленных изделий на узкий местный рынок (мелкий сельский базар или ярмарка). Ленин связывает эту стадию с докапиталистическими способами производства, с преобладанием натуральнохозяйственных отношений, при которых «хозяйственные единицы могли существовать веками, не изменяясь ни по характеру, ни по величине, не выходя из пределов помещичьей вотчины, крестьянской деревни или небольшого окрестного рынка для сельских ремесленников...» [104]. {34}

Приведенные выше сообщения источников свидетельствуют о наличии в Римской Африке IV—V вв. некоторых явлений, характерных для указанных двух стадий: производства ремесленных изделий по заказу потребителя и небольших местных рынков. В то же время мы наблюдаем в африканских провинциях данного периода развитие отдельных элементов третьей, более высокой стадии товарного производства, для которой, как отмечал Ленин, типично расширение торговли, появление особого слоя торговцев, «рынком для сбыта изделий служит не мелкий сельский базар или ярмарка, а целая область, затем вся страна, а иногда даже и другие страны» [105]. Подобные черты принимала торговля африканским хлебом и оливковым маслом на внешних рынках.

Ленин указывал, что одной из форм общественного разделения труда, способствующей развитию товарно-денежных отношений в сельском хозяйстве, является специализация отдельных районов на производстве определенных видов продуктов. В силу ряда условий: естественных факторов, кризиса италийского земледелия в период империи, наконец, специфической экономической политики, проводившейся Римом в Африке, здесь сложилась некая своеобразная разновидность специализированного земледелия. Своеобразие ее заключалось в том, что, в отличие от капиталистической специализации, она была связана не с обменом «между различными продуктами сельского хозяйства» [106], но с таким явлением, как снабжение областью с развитым земледелием области с многочисленным городским населением и земледелием, все более приходящим в упадок. Но если рассматривать эту специализацию не только с точки зрения ее сопоставления с капиталистическими отношениями, а руководствоваться критериями, более применимыми к исследуемой эпохе, то мы должны будем признать, что она создавала предпосылки для значительного — в тех исторических рамках — развития элементов товарного производства.

Таким образом, развитие товарных отношений в отдельные периоды и в отдельных районах античного мира могло, как это видно на примере Римской Африки, принимать {35} формы, сходные с теми, которые были характерны для перехода от феодализма к капитализму. Нельзя вместе с тем не видеть и коренного различия между процессами развития товарных отношений в указанные два периода. Характерно, что это различие особенно явно выступает не на ранних стадиях развития товарного производства, когда товарные отношения обеих эпох во многом аналогичны по своему характеру, но на его более высокой ступени. В период генезиса капитализма расширение торговли за пределы узких местных рынков неразрывно связано с развитием общественного разделения труда, обусловленного в конечном счете развитием производительных сил.

В африканских провинциях Поздней империи специализация сельскохозяйственного производства не была закономерным результатом определенного уровня развития производительных сил, но порождалась сочетанием разнородных географических и политических факторов. Поэтому те формы товарных отношений, которые были связаны с торговлей продуктами африканского земледелия, не стали господствующими в экономике провинций, но продолжали сосуществовать с более примитивными формами обмена и с натуральным хозяйством. Это был, так сказать, спорадический случай товарного производства в условиях общества, экономический строй которого не содержал предпосылок для сколько-нибудь широкого развития общественного разделения труда и связанных с ним процессов образования внутреннего рынка [107].

Этими историческими рамками были обусловлены и некоторые специфические особенности товарно-денежных отношений в африканских провинциях. Мы имеем два интересных свидетельства источников относительно характера африканской торговли, которые, правда, восходят к более позднему времени: одно к периоду вандальского, другое — к периоду византийского господства в Северной Африке, но имеют в виду ту ситуацию, которая — в большей или меньшей степени — существовала и в IV — начале V в. Прокопий Кесарийский, говоря об источниках богатства ван-{36}далов, господствовавших в течение 95 лет в Африке, пишет, что поскольку Африка — «страна богатая и в высшей степени изобильная необходимыми продуктами, то денежные доходы, собранные от произведенных там благ, не тратились в других странах для покупки продуктов, но владельцы имений (οι;‛ τα;` χωρία κεκτήμενοι) копили их...» [108]. Арабский средневековый историк Ибн Абд эль Хаким рассказывает, будто во время завоевания Северной Африки арабами один арабский военачальник, захватив много денег, осведомился об их происхождении. Один из местных жителей показал ему оливковый плод и объяснил, что византийцы, у которых нет оливок, покупают оливковое масло у африканцев, давая за него деньги [109].

Таким образом, писатели различных эпох, характеризуя африканскую экономику, обращают внимание на значительную концентрацию денежных средств, обусловленную продажей земледельческих продуктов в другие страны. Иначе говоря, для Северной Африки позднеантичного и раннесредневекового времени было типичным значительное преобладание вывоза над ввозом. В этой торговле, которую Бриссон называет «странной» [110], на самом деле нет ничего удивительного: ее особенности целиком определялись экономическими условиями изучаемой исторической эпохи. Интенсивная торговля хлебом и оливковым маслом, которую вели африканские землевладельцы, была лишь характерным для начального периода товарного обращения превращением в деньги избытка потребительных стоимостей [111]. Товаропроизводитель не выступал с той неизбежностью, с какой это имеет место при капитализме, как покупатель товаров. В этом выражался крайне низкий уровень развития общественного разделения труда. Африканский землевладелец получал многие продукты, а нередко также и ремесленные изделия, необходимые для его личного потребления в собственном хозяйстве [112]. Иначе говоря, его {37} хозяйство оставалось в основе своей натуральным. Обращение денежной выручки на расширение или улучшение производства в условиях низкой агрономической техники не могло иметь широкого применения. Для поздней Римской Африки характерен рост числа заброшенных и необрабатываемых земель, что, очевидно, было связано с невыгодностью затрат на улучшение участков, худших по качеству почвы [113]. Более или менее крупный собственник расходовал свои деньги преимущественно на предметы роскоши, строительство вилл и городских домов, либо на украшение города. Богатство частных и общественных зданий, остатки которых рассеяны по всей территории Римской Африки, говорит о значительной величине этих затрат. Остальная часть денежного дохода шла на образование сокровищ, т. е. принимала форму, совершенно естественную для тех условий, при которых золото и серебро являются, по выражению Маркса, «общественным выражением избытка, или богатства» [114].

Значительная роль товарно-денежных отношений и производства на рынок в экономике Римской Африки способствовала широкому развитию ростовщичества. Ростовщики (studentes fenori) составляли особую официально признанную категорию дельцов и как таковые должны были платить специальный налог (aurum lustrale) [115]. Произведения церковной литературы IV—V вв. и акты африканских соборов свидетельствуют о том, что ростовщический капитал глубоко проник во все поры африканского общества. В частности, несмотря на многократные запреты, ростовщичество широко практиковали прелаты и клирики ортодоксальной церкви [116]. В условиях накопления денег различными категориями земельных собственников и узких возможностей их производительного использования широ-{38}кое распространение ростовщического капитала было совершенно естественным явлением. В. И. Ленин, специально исследовавший вопрос о роли ростовщического капитала при преобладании натурального хозяйства, писал, что «необходимой принадлежностью мелких местных рынков... являются... примитивные формы торгового и ростовщического капитала». Преобладание натурального хозяйства порождает редкость и дороговизну денег, благодаря чему «зависимость крестьян от владельцев денег приобретает неизбежно форму кабалы» [117]. С аналогичными явлениями мы встречаемся в поздней Римской Африке. По сообщениям Оптата и Августина, во время восстаний сельского населения особой опасности подвергались землевладельцы (possessores) и кредиторы, причем восставшие в первую очередь стремились уничтожить долговые расписки [118]. Эта направленность восстаний нумидийских колонов наглядно свидетельствует о широкой распространенности долговой кабалы в африканской деревне.

Развитие торговли сельскохозяйственными продуктами и таких сопутствующих ей явлений, как ростовщичество и долговая кабала, неизбежно должно было оказывать разлагающее влияние на различные слои и группы африканского общества. Оно усиливало процессы имущественной дифференциации слоя средних землевладельцев, связанных с городской формой собственности, ухудшало экономическое положение мелких зависимых владельцев. Эксплуатация различных групп трудящегося сельского населения должна была принимать здесь особенно острые формы, поскольку для нее существовал такой стимул, как возможность выгодной продажи земледельческих продуктов. Все эти обстоятельства объясняют в какой-то мере остроту социальных противоречий в африканских провинциях Поздней империи и, в частности, развернувшуюся здесь борьбу трудящихся масс против владельцев земли и денег. {39}

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГОРОДА

В современных исследованиях события периода политического и социального кризиса второй половины III в. и установление домината расцениваются чаще всего как переломный пункт в истории африканских городов, положивший конец их «процветанию», их поступательному развитию и ознаменовавший начало упадка городской жизни — упадка, характерного для всего периода Поздней империи. «В конце III в., — писал Тутен, — муниципальный режим в Африке был мертв, муниципальная жизнь со времени тетрархии находится в полном упадке» [119]. На том же тезисе о полном упадке городской жизни в период Поздней империи, об отсутствии каких-либо признаков экономического оживления в африканских городах настаивает и Хейвуд — автор статьи об Африке в ESAR [120].

Следует отметить, что в работах, основанных на детальном исследовании эпиграфического материала, относящегося к IV—V вв., мы не встретим столь крайних выводов. Так, в статье Ван Сикла показан сравнительно широкий размах строительной деятельности в африканских городах в период правления Диоклетиана [121]. Автор наиболее обстоятельной работы о поздней Римской Африке Уормингтон приходит к выводу, что действительный кризис африканских городов наступил лишь в конце IV в. (после смерти Грациана). До этого времени, по его мнению, класс куриалов сохранялся и представлял собой зажиточный слой общества [122]. {40}

Археологические и эпиграфические данные, относящиеся к различным городам поздней Римской Африки, показывают преувеличенность распространенного представления, что для времени Поздней империи характерен повсеместный упадок и регресс городов. Так, мы знаем о сравнительно интенсивной строительной деятельности в африканских городах, начиная с конца III в. и в особенности в 60—70-х годах IV в. Правда, городское строительство в этот период было по своим масштабам несравненно более скромным, чем во II — первой половине III в., когда в основном сформировались архитектурные ансамбли большинства африканских городов. Однако оно значительно превышало размеры строительной деятельности в первый век империи.

Для периода до 117 г. н. э., т. е. до времени правления Адриана, Тутен смог насчитать только девять строительных надписей. Уормингтон насчитывает на территории лишь Проконсульской Африки, значительно меньшей, чем провинция I в., свыше ста строительных надписей, относящихся к 284—429 гг. [123] Между тем первый век империи обычно считается периодом, благоприятным для развития африканских городов [124].

Строительная деятельность в поздней Римской Африке отличалась некоторыми особенностями по сравнению со строительством времени Ранней империи. В ходе событий кризиса III в. общественным зданиям и хозяйственным сооружениям ряда городов был нанесен значительный ущерб; сколько-нибудь значительные ремонтные работы в этот период вряд ли были возможны. Поэтому в городском строительстве конца III—IV вв. важное место занимает восстановление разрушенных или обветшавших зданий и ирригационных систем. Наибольший размах восстановительные работы приняли при Диоклетиане, когда был, в частности, целиком восстановлен город Рапидум, разрушенный во время войн с берберскими племенами [125]; осуществлялись {41} они и позднее. Восстанавливались храмы [126], городские курии и другие общественные здания [127], архитектурные детали форумов [128], акведуки, бассейны и другие ирригационные сооружения [129], термы [130], театры [131] и даже целые городские кварталы [132].

Невозможно, однако, согласиться с утверждением, встречающимся в некоторых специальных работах, что строительная деятельность в поздней Римской Африке ограничивалась почти исключительно восстановлением старых зданий II—III вв. [133] Этот вывод верен лишь по отношению ко времени правления Диоклетиана, когда города, естественно, стремились в первую очередь залечить раны, нанесенные им войнами второй половины III в. [134] Для более позднего периода сохранилось немало эпиграфических и археологических данных о возведении новых значительных по размерам зданий общественного назначения в городах. В Карфагене имеется много остатков зданий, датируемых первой половиной IV в. [135] Новые здания строились в этот период и в некоторых других городах [136], однако наиболее широкие размеры строительство приняло в 60— 80-х годах IV в. Новые термы были построены в Тугге, Thuburbo Maius (летние и зимние), Tubernuc, Цезарее и не-{42}которых других городах [137]. Имеются данные о строительстве в ряде городов гражданских базилик, триумфальных арок, портиков, торговых зданий и т. д. и т. п. [138]

Археологические данные позволяют говорить о значительном росте некоторых африканских городов в IV в. Интересен пример нумидийского города Куикуля. С конца III в. здесь начинаются активные реставрационные работы: чинятся мостовые, сооружается сточный коллектор, восстанавливается акведук, реставрируются многие здания II в. Впоследствии город значительно расширился к югу, заняв целый ранее не заселенный холм. Возникает новый торговый квартал [139]. В старой части города также воздвигается много новых домов [140]. В 60-х годах IV в. строится здание для торговли одеждой (basilica vestiaria — CIL, VIII, 20156), а на месте развалин храма Фругифера воздвигается большая гражданская (судебная) базилика (АЕр, 1949, № 107). В позднеримский период в Куикуле было построено не менее трех христианских церквей, причем одна из них, законченная в начале V в., была исключительно обширна по своим размерам и имела пять нефов [141].

Пример Куикуля — не исключение. Так, в IV — начале V в. сильно вырос небольшой город и порт Цезарейской Мавретании — Типаса. По археологическим данным, город значительно расширился за пределы городских стен, построенных в конце III или в начале IV в. [142] В IV в. была построена базилика, по словам одного французского археолога, «наиболее обширное христианское здание античного Алжира». Некоторые постройки IV в. поражают своими размерами, не уступающими наиболее крупным зданиям II — начала III в. Таков, например, Капитолий, заново отстроенный в Тамугади в 60-х годах (длина портика этого {43} здания достигает 62 м) [143], громадная церковь конца IV в. в Тевесте [144].

Следует отметить, что строительная деятельность, восстановление и строительство городских общественных зданий не ограничивались ни какими-либо определенными районами, ни отдельными наиболее крупными городами. Больше всего строительных надписей конца III, IV и начала V в. происходит из Проконсульской провинции, несколько меньше из Нумидии, затем следуют Бизацена и обе Мавретании [145]. Эти количественные отношения соответствуют исторически сложившемуся распределению городов между различными районами Римской Африки.

Внешние черты быта и культурной жизни африканского города IV в., какими они предстают в надписях и свидетельствах церковных писателей, также не позволяют усмотреть признаков серьезного упадка. Театральные и цирковые представления — по-прежнему повседневное явление в жизни городского населения [146], несмотря на ожесточенную агитацию, которую ведет против них христианская церковь. Дети куриалов обучаются греческому языку и красноречию [147]. Не только в Карфагене, но и в небольших городах вроде Тагасты и Мадавра функционируют риторские школы [148]. Судя по религиозно-полемическим произведениям Августина, писатели «золотого века» римской литературы пользуются широкой известностью. В больших городах развивают активную деятельность различные философские школы, развертываются бурные философские диспуты. В таких диспутах принимал горячее участие молодой Августин — сын небогатого гражданина Тагасты [149].

Мы можем констатировать для IV в. не только сохранение внешних форм городской жизни, но и известный рост африканских городов. Для суждения о предпосылках этого развития обратимся к сообщаемым надписями сведениям об источниках финансирования строительных работ. {44}

Во II—III вв. строительство общественных зданий осуществлялось в большинстве случаев по решению декурионов на городские средства (decreto decurionum pecunia publica или sumptu publico), а также за счет различных ассоциаций или коллегий граждан. Строительство на частные средства отдельных куриалов в этот период также имело место, но не преобладало [150]. Иная картина наблюдается в поздней Римской Африке. Строительство только на городской счет становится теперь исключением [151]. Большинство известных нам городских сооружений, построенных с конца III по начало V в., возведено на средства муниципальных должностных лиц: кураторов, пожизненных жрецов императорского культа (flamines perpetui), дуумвиров, а также отдельных состоятельных куриалов. Курия как коллектив редко выступает в качестве инициатора строительства: чаще инициатива принадлежит лицу, финансировавшему строительные работы, либо правителю провинции [152]. Указанные особенности в финансировании городского строительства прослеживаются на протяжении всего изучаемого {45} периода в различных районах Римской Африки. Так, надписи, фиксирующие строительство за счет куратора, известны для городов Проконсульской провинции, например для Карфагена (АЕр, 1955, № 55), Тугги (ILT, 1500); Zattara (CIL, VIII, 17268 = 5178) и др.; Нумидии: Тамугади (CIL, VIII, 2388; ср. RAfr., 1913, стр. 163 сл.), Каламы (CIL, VIII, 5335; 5341), Ламбесиса (CIL, VIII, 18328), Мадавра (ILAl, I, 2107; 2108), а также для Мавретании (Albulae — CIL, VIII, 21665: curator et dispunctor rei publicae). В Тугге (Проконсульская провинция) на средства одного из «пожизненных фламинов» был восстановлен водопровод (CIL, VIII, 26568) и осуществлено строительство какого-то общественного здания за счет дуумвира Напоция Феликса Антониана (CIL, VIII, 26569). Сооружения, воздвигнутые на средства flamines perpetui, известны также для Chardimau (Проконсульская провинция — CIL, VIII, 14728); Curubis (там же — CIL, VIII, 24104), Куикуля (Нумидия — АЕр, 1946, № 107). В Сатафе (Ситифенская Мавретания) неизвестным нам лицом (надпись не сохранилась полностью) были построены термы и восстановлена после пожара мастерская (fabrica — CIL, VIII, 20267). В Куикуле на средства vir clarissimus Рутилия Сатурнина, очевидно, занимавшего какую-то муниципальную должность (... pro editione muneris debiti), была построена базилика для торговли одеждой (CIL, VIII, 20156; ср. 8324). Гражданин Thuburbo Maius Габиний Сальвиан, patronus almae Karthaginis, построил в своем родном городе в конце IV или начале V в. зимние термы (ILAf, 276). В Vina (Проконсульская провинция) бывший куратор rei publicae Покагуппин украсил термы (ILAf, 321).

В некоторых случаях издержки частных лиц на строительство общественных сооружений достигали, по-видимому, весьма значительных размеров. Например, в 323 г. в муниципии Thubursicum Numidarum некий Ноний Марцелл Геркулий, очевидно, богатый куриал, не занимавший определенных должностей в городе, восстановил на свои средства разрушенный во время внутренних войн III — начала IV в. городской квартал, термы и другие разрушенные здания (CIL, VIII, 4878). Надпись из Thuburbo Maius (Проконсульская провинция) посвящена «преданнейшему гражданину» Сальвиану за его заслуги перед городом, в частности за строительство на собственный счет зим-{46}них терм (ILAf, 276). В ряде случаев строительство финансировалось совместно куратором и городом (curator rei publicae cum ordine), например в Thuburbo Maius (Проконсульская провинция — ILAf, 273 и 275). Mustis (ILT, 1538), Мадавре (ILAl, I, 2102 — cur. rei р. cum ordine splendido et universo populo), Мактаре (АЕр, 1955, № 51 и 52) [153].

Весьма интересный материал для характеристики внутренней жизни африканских городов в IV в. содержат надписи в честь отдельных магистратов. Они показывают, что представители экономически наиболее сильных городских семей, занимавшие различные почетные должности в муниципиях, довольно активно участвовали в жизни своих городов, выполняя разного рода литургии и пополняя из своих средств городские кассы. В городе Saradi (Проконсульская провинция) ordo et populus поставили надпись в честь куратора Марка Валерия Целиана за проявленную им заботу о республике и народе в условиях скудости городской казны (in fisci penuria) (ILAf, 210). Сохранился ряд подобных надписей из Leptis Magna. В одной из них восхваляется любовь к своей родине и согражданам римского всадника, куратора Луция Домиция Юста Эмилиана (IRT, 561). Другая поставлена в честь одного из flamines perpetui, имя которого не сохранилось (IRT, 581). В одной из надписей говорится об услугах, которые оказывал родине и согражданам flamen perpetuus, жрец и дуумвир Вибий Аниан Геминий, об устройстве им различных развлечений (voluptates — IRT, 578). В четырех надписях из Leptis Magna прославляются заслуги представителей семейства Гераклиев, отправлявших различные почетные культовые и административные должности в городе и провинции Триполитании и обладавших достоинством римских всадников. Один из них, Тит Флавий Фронтин Гераклий, augur, sacerdos Laurentium Labitantium, устраивал на свои средства различные развлечения (IRT, 564). Другой член этой семьи дуумвир, sacerdos provinciae Tripolitaniae, flamen perpetuus, куратор, sacerdos Laurentium Labitantium, sacerdos Matris Deum, praefectus omnium sacrorum — Тит Флавий Вибиан — также устраивал публичные игры, {47} для которых доставил 10 «ливийских зверей», и оказывал другие благодеяния своим согражданам (IRT, 567 и 568).

Приведенные данные позволяют более конкретно поставить вопрос о природе известной интенсификации городской жизни в поздней Римской Африке. В основе этой интенсификации лежало не укрепление экономического положения основной массы городского населения или муниципальной организации в целом, но главным образом литургическая деятельность городских магистратов.

Внешние признаки городской жизни: количество строительных работ, степень развития литургий и т. п., являются лишь косвенным отражением тех внутренних социальных отношений, которые определяли существование античного города [154]. Поэтому вопрос о «подъеме» или «упадке» городов не может быть решен только на основании такого рода данных. Решающее значение для выяснения подлинного состояния городов и тенденций их развития имеет исследование той совокупности социально-экономических явлений, которая характеризует городскую жизнь в данный исторический период.

Изучение социальных отношений в городах чрезвычайно затруднено из-за ограниченности данных источников. Эпиграфический и юридический материал содержит лишь весьма косвенные сведения, с другой стороны, мы не располагаем для африканских городов таким богатым литературным источником, каким являются, например, для Антиохии того же периода речи Либания.

Некоторый материал для характеристики внутренних отношений в городах дают произведения Августина, в особенности его «Проповеди» (Sermones). Sermones относятся к периоду епископской деятельности Августина в Гиппоне-Регии (395—430). Будучи проповедями, произносившимися епископом в городских церквах, они, в отличие от других произведений Августина, обращены непосредственно к широкой массе верующих горожан. Значительное место {48} в проповедях занимают проблемы христианской этики и морали; необходимые для иллюстрации выдвигаемых им тезисов примеры Августин, естественно, черпает из условий жизни своей аудитории. Так, осуждая стяжательство, любовь к мирским благам, он в ряде случаев объясняет, в чем именно проявляются эти греховные качества у его паствы. Проповедуя любовь к ближним, он указывает, в каких поступках должна выражаться эта любовь у граждан его города и, таким образом, неизбежно затрагивает вопрос о взаимоотношениях различных групп городского населения. Важное значение имеет в этой связи то обстоятельство, что большинство жителей Гиппона были в данный период христианами [155]. Поэтому примеры, приводимые Августином, нельзя считать относящимися лишь к какой-то незначительной части населения города.

Необходимо вместе с тем учитывать ограниченность и односторонность такого рода данных «Проповедей». Во-первых, социальные отношения в городе отнюдь не находятся в центре внимания Августина, но лишь используются им главным образом как иллюстративный материал при толковании тех или иных мест священного писания. Далее, в «Проповедях» в полной мере сказываются социально-политические позиции этого крупнейшего христианского писателя поздней античности: признание им законности и справедливости существующего общественного строя. Будучи далек от осуждения социального и имущественного неравенства как такового, Августин выступал лишь против эксцессов во взаимоотношениях между «сильными» и «слабыми», рекомендовал богачам не притеснять бедняков, но заботиться о них через посредство церкви, а бедняков призывал не завидовать богачам, проявлять терпение и кротость. Подобные высказывания в какой-то мере отражают реальную картину внутренних отношений в городах, но в то же время они свидетельствуют о стремлении Августина принизить значение социальных противоречий внутри христианской общины, свести их к чисто этическим проблемам. Понятно, что эта тенденция оказывала определенное влияние и на самый характер трактовки этих противоречий. Осуждая насилия и несправедливости, совершаемые «сильными», Августин совершенно не склонен {49} связывать их с социальным положением «неправедных людей», рассматривать эти явления как типичные для взаимоотношений определенных общественных групп. Он избегает в своих проповедях каких-либо высказываний, способных возбудить в его пастве чувство протеста против власти «сильных», будь то власть императора, городских магистратов или patris familias; для него беспрекословное подчинение установленной власти — одна из важнейших христианских добродетелей [156].

Указанные особенности «Проповедей» придают рассуждениям Августина о жизни и стремлениях его паствы крайне абстрактный характер. Наиболее острый в жизни городов Поздней империи вопрос о налогах и их неравномерном распределении, подробно трактуемый и языческими и христианскими авторами (например, Сальвианом Марсельским), не находит в «Проповедях» никакого отражения. У Августина часто трудно отличить упоминания о действительных фактах городской жизни от чисто умозрительных дидактических примеров. Все же мы можем опираться на некоторые данные «Проповедей». Частое упоминание Августином одних и тех же явлений, сообщаемые им иногда конкретные факты, наконец, характерная для «Проповедей» социально-экономическая терминология — все это позволяет в какой-то мере воссоздать некоторые черты внутренних отношений в одном из африканских городов.

Отметим прежде всего, что городское население резко разделяется в представлении Августина на две группы: имущих людей и бедняков. Бедняки — это те, кто «не имеют денег, с трудом находят ежедневное пропитание, так нуждаются в помощи других и в милосердии, что не стыдятся даже просить милостыню» (Serm. 14, 1, 1). Призыв к милосердию, к раздачам в пользу бедных оставляет, пожалуй, наиболее распространенный мотив в «Проповедях» [157]. Дарения в пользу церкви — это одно из проявлений милосердия к беднякам. Августин подчеркивает, что владения церкви служат для помощи бедным. «У церкви не хватает денег для всех просящих и нуждающихся» (Serm. 355, 4, 5). Бедняк — это, как правило, гражданин города. Призывая к христианскому милосердию, Августин особенно наста-{50}ивает на необходимости оказывать помощь своим согражданам (liceat vobis humana charitate diligere cives vestros — Serm. 349, 2, 2; ср. Serm. 108, 7, 7). Бедняк — это плебей, средний, рядовой человек (plebeius, mediocris, gregalis), иногда он обладатель небольшого, с трудом нажитого имущества (пекулия), на которое покушается богатый сосед (Serm. 107, 8, 9; 108, 7, 7). Однако чаще всего бедняки, о которых говорит Августин,— это совершенно неимущие люди, целиком зависящие от частной или церковной благотворительности. Положение свободных бедняков нередко хуже, чем положение рабов (nonne videmus multos servientes non egentes et liberos mendicantes?— Serm. 159, 4, 5).

Sermones Августина свидетельствуют о наличии в африканских городах конца IV — начала V в. многочисленного слоя неимущего плебса, живущего в значительной мере за счет раздач. Характерно, что в этих раздачах иногда были вынуждены участвовать не только богатые горожане и церковь, но и само императорское правительство. К середине IV в. значительная часть африканских христиан примкнула к оппозиционной императорской власти донатистской церкви. С целью ликвидации церковного раскола и подрыва влияния донатизма император Констант направил в 347 г. в Африку специальную миссию, в программу действий которой входила массовая раздача денег бедным христианам [158]. Очевидно, правительству приходилось считаться с политическими настроениями африканского плебса.

Что же представляет собой в социальном отношении имущий слой городского населения? Почти во всех тех случаях, когда Августин говорит о греховной любви к мирским благам либо прибегает к аллегории, выражающей понятия владения или приобретения, он упоминает виллу [159]. Слушатель Августина — владелец виллы, он, по мнению проповедника, или излишне дорожит своей виллой, или жаждет приобрести еще лучшую. «Если скажут тебе, — упрекает его Августин, — продай свою виллу, ты содрогнешься как бы от ругательства, сочтешь, что тебе сделана несправедливость» (Serm. 32, 21, 21). {51}

Вилла, по определению Августина, — это скромная по размерам небольшая земля (... modicam terram habes, id est villam — Serm. 345, 2). Владелец виллы — небогатый человек, он часто ведет трудную, полную испытаний жизнь (ibidem). Однако обладание виллой доступно далеко не всем жителям городов, чьи доходы связаны с сельским хозяйством. В 356-й проповеди Августин рассказывает об имущественном положении клириков гиппонской церкви — граждан Гиппона-Регия и других городов. Некоторые из них — диаконы Валент, Север, племянник Августина субдиакон Патриций — собственники небольших земельных участков (agelli). Диакон Гераклий, происходящий из более богатой семьи, купил виллу, но для этого он вынужден был занять значительную сумму, так что весь доход с урожая уходил на уплату долга. Остальные клирики — бедняки, не имеющие никакого имущества (Serm. 356, 3; 5; 7; 8).

Интересно, что Августин очень редко употребляет в Sermones понятие «имение», fundus. При этом лишь один раз fundus упоминается в том же смысле, что villa, т. е. как элемент мирского благополучия, которым дорожат слушатели Августина (Serm. 29, 4, 5). В других случаях речь идет о вызывающих зависть имениях богатых людей («часто переходим дорогу и видим приятные и плодородные имения» — Serm. 113, 6, 6) о статуях богов в имениях язычников (Serm. 62, 11, 17) или же об имениях церкви (Serm. 356, 15). В то же время в других произведениях Августина довольно часто упоминаются различные fundi, принадлежащие к его епархии либо связанные с какими-либо эпизодами религиозной борьбы. Очевидно, редкое использование этого термина в Sermones объясняется тем, что положение собственника имения (dominus fundi) не было типичным для той социальной среды, к которой обращался в данном случае Августин.

Наряду с неимущими бедняками, с небогатыми мелкими и средними землевладельцами в проповедях Августина довольно четко выступает еще одна социальная группа — divites. Это люди, «на которых бедняки пристально взирают, о которых шепчут, сетуют, восхваляют и которым завидуют, хотят уравняться с ними и скорбят, что неравны» (Serm. 345, 1). Частое возвращение Августина к теме богатства и бедности, к фигуре сильного и неправедного богача {52} во многом связано с весьма характерным для проповедей мотивом противопоставления земных благ благам духовным. Однако было бы неправильным видеть в dives и potens проповедей только некую дидактическую абстракцию. Этот персонаж сплошь и рядом выступает в тесных и весьма конкретных взаимоотношениях со средними, рядовыми и бедными людьми. Он может быть для них патроном, защищающим их в судебных тяжбах либо против притеснений со стороны других сильных людей (Serm. 9, 2, 2; 130, 5), но гораздо чаще он выступает как притеснитель своих более слабых сограждан (...qui premit civem suum.— Serm. 108, 7, 7; ср. Serm. 8, 9, 12; 17, 4, 4; 18, 3, 3; 41, 2; 50, 5, 7; 60, 9, 9; 81, 5; 107, 8, 9; 113, 2, 2; 177, 4; 178, 2, 2; 359, 2).

В произведениях Августина можно найти немало конкретных фактов, подтверждающих то общее впечатление, которое создают рассуждения о богатстве и бедности в проповедях. Отец Августина был небогатым гражданином небольшого нумидийского города Тагасты (municeps Thagastensis admodum tenuis). Его решение отправить сына учиться в Карфаген не соответствовало его денежным возможностям (ultra rei familiaris sui. — Conf., II, 3, 5). В том же месте Августин упоминает о многих гораздо более состоятельных гражданах Тагасты (multorum... civium longe opulentiorum). Так, родители его друга и земляка Алипия, принадлежавшие к городской верхушке (parentibus primatibus municipalibus), не только отправили своего сына в Карфаген, но и, считая необходимым для него дальнее путешествие, послали его изучать юриспруденцию в Рим (ibid., VI, 7, 11; 8, 13). В некоторых произведениях Августина упоминается еще один гражданин Тагасты (communiceps noster) Романиан, который оказывал ему материальную поддержку в годы учения (Contra acad., II, 2, 3; Conf., VI, 14, 24). Романиан принадлежал к числу чрезвычайно богатых людей (praedivites.— Conf., VI, 14, 24). В своем городе он устраивал невиданные ранее представления для сограждан, в частности медвежий цирк (munera ursorum). Не только сограждане, но и жители соседних городов избирали его патроном, он обладал властью, выходящей за пределы муниципального положения (potestates, quae municipalem habitum supercrescerent). Романиан славился устройством бесплатных раздач и пиршеств, причем его состояние оказывалось, по словам Августина, {53} вполне достаточным для таких расходов (Contra acad., I, 1, 1—2).

Приведенные примеры показывают, насколько сильно могло различаться имущественное положение граждан сравнительно небольшого города и каких размеров достигало состояние отдельных представителей городской знати. В Гиппоне-Регии, с которым связаны многие годы епископской деятельности Августина, имущественная дифференциация среди муниципальных землевладельцев была не менее резкой. Выше уже говорилось о небогатых гражданах Гиппона, с трудом сколачивавших средства на приобретение виллы или небольших участков земли. В то же время отдельные представители городской знати (honorati) обладали такими владениями, что могли приносить в дар церкви виллы и даже целые имения [160].

Данные, которые можно извлечь из Sermones и из некоторых других произведений Августина, создают впечатление о существовании в африканских городах определенного слоя граждан, резко отличавшегося по своему имущественному положению от всех остальных групп городского населения. Этот факт получил свое отражение также в императорском законодательстве. По указу Гонория и Феодосия от 412 г. (CTh, XVI, 5,52), устанавливавшему наказания для лиц, исповедывавших донатизм, декурионы, а также коммерсанты (negotiatores) и плебеи должны были платить штраф в пять фунтов золота, а городские магистраты (principales) и sacerdotales (жрецы провинциального культа, звание которых являлось высшей ступенью муниципальной карьеры) — соответственно 15 и 20 фунтов, т. е. в три-четыре раза больше. Таким образом, существование весьма значительных различий в имущественном положении между представителями городской знати, с одной стороны, и остальными слоями населения городов — с другой, признавалось официально. Это наблюдение вполне соответствует приведенным выше эпиграфическим данным, свидетельствующим, что в IV в. только узкая группа членов курии, совпадающая в основном с principales указа 412 г., имела возможность участвовать в финансировании городского строительства. Надо думать, что богачи, о которых говорит Августин, столь резко отделяя их от рядо-{54}вых и бедных людей,— это прежде всего возглавлявшие муниципальную организацию представители городской знати.

Судя по проповедям Августина, довольно многочисленную группу городского населения составляли небогатые собственники вилл и еще более мелких земельных участков. Этот вывод подтверждается данными известного муниципального album [161] нумидийского города Тамугади, относящегося к 60-м годам IV в. Та часть надписи, которая содержала список рядовых — не занимавших никаких должностей — куриалов, сохранилась не полностью, однако и дошедший до нас фрагмент включает довольно значительную группу из 73 имен. Как известно, в IV в. к курии приписывались землевладельцы, обладавшие на городской земле участком не менее 25 югеров.

К числу землевладельцев принадлежали не только куриалы, но и городские плебеи. Упоминавшийся выше указ 412 г. предусматривает для плебеев такой же размер штрафа, как для рядовых декурионов, что, очевидно, предполагает наличие какой-то собственности по крайней мере у части этой группы. Такое же впечатление создают упоминания Августина о бедных гражданах — обладателях небольших земельных участков. В целом, для африканских городов изучаемого периода можно считать характерным наличие значительного слоя парцеллярных владельцев, не принадлежавших к сословию куриалов. Наряду с этим мелкое землевладение сохраняло, очевидно, ведущую роль в поселениях сельского или квазимуниципального типа, расположенных на территориях, принадлежавших более крупным городам. В отличие от коллективов муниципальных землевладельцев с характерным для них имущественным неравенством и ведущей ролью крупных собственников, {55} эти поселения в социальном отношении представляли собой более или менее внутренне однородные коллективы мелких владельцев. Несколько таких небольших муниципиев было расположено, например, на территории Гиппона-Регия. Августин, рассказывая о жителе одного из них — municipium Tulliense — некоем Курме, говорит, что он был curialis pauper, vix illius loci duumviralitius et simpliciter rusticanus [162]. Иначе говоря, куриал этого муниципия, имеющего собственных дуумвиров, является в представлении Августина просто крестьянином. Из контекста фразы следует, что положение дуумвира такого местечка было довольно скромным. Свидетельством бедности Курмы служит для Августина тот факт, что он не достиг даже этого положения. Очевидно, все куриалы такого рода муниципиев, в том числе и возглавлявшие их магистраты, были людьми небольшого достатка, владельцами относительно мелких участков.

С подобными небольшими городками или селами, расположенными на территориях, принадлежавших более крупным городам, мы встречаемся также в некоторых эпиграфических памятниках. Так, в надписи второй половины IV в. из Куикуля (АЕр, 1946, № 108) упоминаются некие Pisidiaci — жители села, расположенного близ Куикуля, которые имели в городе собственный трибунал для разбора их дел [163]. Такого рода поселения, очевидно, подчинялись юрисдикции властей того города, на территории которого они находились, но сохраняли при этом свою обособленную сельскую или квазимуниципальную организацию. Экономические взаимоотношения этих поселений с городами недостаточно ясны.

Особого рассмотрения заслуживает вопрос о тех группах городского населения, которые не были непосредственно связаны с землевладением. Как отмечалось выше, мы почти не имеем конкретных данных об организации африканского ремесленного производства, его роли в социальной жизни {56} городов. Хейвуд, отмечая аналогичное явление для Африки времени Ранней империи, высказал предположение, что оно объясняется распыленностью африканского ремесла, преобладанием мелкого производства [164]. Это предположение представляется вполне возможным и для поздней Римской Африки. В одном из произведений Августина говорится о людях низкого положения, переходящих в монашество. Наряду с рабами и отпущенниками здесь упоминаются бегущие в монастыри от «убогой и тяжелой жизни» рустики и ремесленники (opifices), причем труд последних характеризуется как «плебейский» [165]. Перечисляя различные виды деятельности, связанные со стремлением к наживе, Августин называет управителей и арендаторов земельных владений и торговцев, которых он противопоставляет живущим физическим трудом ремесленникам (ibid., 15, 16). По-видимому, представление о занятии ремеслом ассоциировалось в Африке не с богатыми собственниками крупных мастерских, но главным образом с малоимущими самостоятельно трудящимися работниками.

Мы обладаем лишь крайне незначительными данными о составе и положении городского плебса. Очевидно, в значительной своей части он состоял из ремесленников, а также владельцев мелких земельных участков. Как отмечалось выше, среди плебеев было немало пауперизированных граждан городов, живших за счет частной и церковной благотворительности.