Том 9. Несобранная проза

– Охотно, охотно, Федор Николаевич, вот на этой кушетке и расположитесь. Только, если вы ляжете рано, позвольте мне часов до двух заниматься в той же комнате. Вам свет не будет мешать?

– Ах, пожалуйста. Я даже вас попрошу совсем не тушить огня, потому что, – добавил он, как бы стесняясь, – я в темноте боюсь спать.

«Что, – думаю, – за оказия? Военный человек, а в темноте спать боится».

Устроил гостя на покой и снова взялся за перо, только вдруг слышу тихие всхлипывания, которые становились все громче и громче, и, наконец, совсем расплакался мой подпоручик.

– Что с вами, Федор Николаевич? Вам нездоровится? Полноте, нельзя же так огорчаться взрослому мужчине! Не несчастье же какое-нибудь у вас в самом деле.

Гость мой выпил воды, немного пришел в себя и, по-видимому, успокоился. Но все-таки видно было, что ни о работе, ни о сне часа на два мне нечего было и думать. Отчасти чтобы скоротать время, отчасти чтобы лучше узнать этот заинтересовавший меня продукт нашего века, я попросил Штоля рассказать, если не всю свою жизнь, то, по крайней мере, кто он, откуда родом. Просьбу мою он охотно исполнил. Еще более удивительно было, что повесть его жизни была передана достаточно связно и толково, так что в ее транскрипции я упраздняю только мои вставки и реплики, которые к делу особенного касательства не имели.

III.

Федор Николаевич происходил из богатой, но обедневшей немецкой семьи. Родители уже очень преклонных лет всячески баловали Федю и парили в рукаве до того, что, не говоря уже о том, что о каком-либо пансионерстве не могло быть и речи, но и в корпус его посылали до пятнадцати лет с нянькой. Полное довольство дома, свои лошади, большой штат прислуги, никаких отказов, – казались теперь Штолю каким-то потерянным раем. Мальчиком он был скромным, благовоспитанным, ласковым и крайне миловидным. Любимыми его занятиями было участие в любительских спектаклях, игра на разных кустарных инструментах, вроде балалайки, и пение на клиросе. Товарищи и начальство очень любили Федю Штоля за тихий нрав и привлекательную, несколько по-немецки, внешность. Особенною же привязанностью к нему отличались два кадета, связанные между собою самою тесною дружбою. Кроме того, они были религиозны тою религиозностью, при которой точно зачитываешься Достоевским. Такие мальчики были тогда не редкость и почему-то особенно среди воспитанников военно-учебных заведений. Хотя Штоль был тоже юношей благочестивым и даже пел на клиросе, но он был совершенно лишен болезненной религиозности своих друзей, которые нашли, что мир во зле лежит и что они очень грешные и недостойные люди. Все это было вполне понятно у совестливых юношей на переломе к зрелости, немного по-детски и недостаточно продуманно, но очень искренно и подлинно.

У Феди это не входило не только в глубь мысли, но и в сердце: находилось лишь на поверхности, а соответствие с друзьями выражалось лишь тем, что он усерднее молился за всенощными, которых не пропускал в качестве певчего, да задумчиво слушал, как те двое страстно, горько и туманно говорили о «зле мира». Все три мальчика были очень воздержанны, и ни о каких флиртах, не говоря уже о чем-нибудь другом, не было и помина. Но как ни дружил Штоль со «святошами», как прозвали в корпусе благочестивых молодых людей, в душу себе он их не взял, как и они его, что обнаружилось самым печальным и непоправимым образом. Случилось это как раз накануне Михайлова дня, именин одного из приятелей. Вернувшись с занятий и прощаясь со Штолем, которого, как и всегда, ждала маленькая пролетка, чтобы отвезти домой, они особенно нежно поцеловались.

– Прощай, Федя.

– Прощайте. Да, ведь, завтра же увидимся!

– Вероятно. Только скоро мы собираемся уехать.

– Куда же вы среди учебного года уедете и почему мне ничего не сказали?

– Нам дали отпуск. А тебя не хотели раньше времени огорчать.

– Все равно, пришлось, вот, сказать!

– Пришлось, – отвечают, и всё что-то мнутся. Штоль попенял им еще, что до последней минуты они скрывали от него свои планы, приложился к козырьку и покатил к Дворцовому мосту, а на следующее утро узнал, что оба его приятеля в ту ночь, 7-го ноября, застрелились.

В корпусе был невероятный переполох, и хотя занятия не прекратились, но никто ничего не слушал, а только говорили об этих двух смертях. Никто не мог взять в толк, с чего это они покончили с собой, бывши на таком хорошем счету и такого скромного нрава.

В числе писем, оставленных юными самоубийцами, было одно, адресованное и к Феде Штолю, где они оба вместе писали, что, вот, они ясно видят, как мир зол и грешен, чувствуют себя слабыми как раз на том пороге, где их чистоте и честности предстоят большие испытания; что они знают, какой это большой грех, но что иначе устроиться никак немогут; что они чувствуют, что скоро могут сделаться такими же грязными и презренными людьми, как и все, а перенести этого не в состоянии, – «потому мы и идем, обнявшись, к Всевышнему такими, какими он нас создал, честными и добрыми, а грех наш пусть наказывается; лучше адское мучение, чем здесь, на земле, презрение и отвращение к самому себе».

Конечно, молодые люди рассуждали неправильно и легковесно, придавая мелким вещам слишком большую важность, но все это было очень искренно, трогательно и молодо. Федя над письмом поплакал, в чем были его приятели правы, в чем неправы, не понял, и, конечно, понемногу забыл их. Все на свете забывается, а особенно в такие молодые годы.

Затем все шло приблизительно по-старому, только маленькая пролетка не каждый день отвозила Штоля в корпус, а лишь со субботам приезжала за ним в училище, как вдруг у него умерла мать. Особенно удивительного в этом ничего не было, так как она была почтенного возраста, а удивительное ждало Федю дома. Вернувшись с кладбища, отец пригласил его в кабинет и, замкнув дверь на ключ, сказал:

– Вот, что я должен тебе сказать, Федор, при жизни моей покойной жены я не хотел этого говорить, да и ты был слишком мал, теперь же ты вырос и можешь все понять, может быть, тебе даже легче будет перенести это утрату. Дело в том, что покойная была тебе вовсе не матерью.

– Не матерью! – воскликнул, побледнев, Федор.

– Успокойся, – ты совершенно законное дитя и носишь по праву фамилию Штоль, покойная была тебе бабушкой.

– А вы, папа?

– Я тебе дед, конечно… Отец твоего отца. Как видишь, дело очень мало меняется.

– Но где же мой отец и мать и кто они? – Отец твой умер, когда тебе было только полгода, а мать твоя – Цезарина Альбиновна, – продолжал старик с запинкой.

– Как? Цезарка, – она моя мать? Папа, я не хочу этого! – воскликнул кадет и залился слезами. И как только он вспомнил облик Цезарины Альбиновны, и Цезарки, так слезы с новой силой катились из его глаз.

Цезарина Альбиновна появилась на их горизонте лет пять тому назад, считалась какой-то дальней родственницей, и Федя привык смотреть на нее как на приживалку. Никакого голоса крови в нем не говорило, и он терпеть не мог эту молчаливую, ласковую женщину всегда в черном. «Подлиза», «подхалимка», «полячка», «цезарка» – это всё были прозвища, придуманные им. Когда он был еще мальчиком, не было такой шутки, которую он не готов был бы исполнить по отношению к своей матери. Теперь чувство досады и раскаяния так его расстроили, что он, отерев слезы, сказал отцу, теперь уже деду:

– Но я вас все-таки буду называть папой и останусь жить у вас.

– Это, конечно, дитя. Никто тебя не гонит. А теперь я пойду к себе, усну, я очень устал.

В столовой Цезарина Альбиновна тихо раскладывала ножи перед приборами, когда туда вошел Федор.

– Мама, – сказал он, с трудом выговаривая буквы, – я очень виноват перед вами, но я ничего не знал.

Цезарка опустилась на стул и, перекрестившись польским крестом, воскликнула:

– Боже мой! Боже мой! Если вы, Федор Николаевич, узнаете, как я виновата перед вами, вы, может быть, не захотите сказать мне «мама».

– Но что же вы могли сделать? Изменить моему отцу? Так, ведь, он же умер, когда вам было лет 18.

– Не оправдывай меня, не оправдывай! Я очень гадкая, и твои родные поступали правильно, когда меня гнали и не пускали к себе. Я на коленях вымолила, чтобы мне позволили приходить смотреть на тебя.

– Не вспоминайте! Не растравляйте моего сердца… Вы, бедная мама, приходили смотреть на меня, а я смеялся над вами, грубил, давал разные прозвища. Отчего мне раньше всего не сказали?

– Это так было нужно, дитя! Ты ничего не понял бы, а останься ты со мною, какие примеры ты видел бы? А теперь, по крайней мере, ты вырос в довольстве и холе.

– А вы к тому же и бедствовали?

– Я не бедствовала, – ответила Цезарина смущенно, – но, ведь, это все не мое, а это нехорошо и совсем не легко.

– Теперь, мама, я буду жить с вами.

– Не надо, Федя! От тебя тогда все отступятся.

– А мне на них наплевать. Мне бабушка оставила часть денег, это я знаю, вот мы на них и будем с вами жить. Потом я выйду в офицеры, еще лучше будет.

– Ах, сын мой, сын мой! Хорошо бы это было!

– Да так и будет.

Цазарина ничего не отвечала, а только, подняв узкие, слегка подведенные глаза к потолку, неловко привлекла к себе обретенного сына, и так они просидели молча, пока не настало время обедать.

IV.

Действительно, поведение Цезарины Альбиновны могло показаться предосудительным не только фединым родственникам, тем более, что оно началось еще при жизни покойного мужа и едва ли не было причиной его смерти. Это происходило от необычайного легкомыслия молодой польки, какой-то головной распущенности и непоседливости, причем все эти три качества, обыкновенно связанные с веселостью, у Цезарины Альбиновны имели совершенно противоположный характер: она искала в своих переживаниях чаще всего моментов меланхолических, патетических и даже трагических. Как известно, для всякой трагедии нужны, по крайней мере, три лица, и эти персонажи всегда были налицо в историях Цезарины. Тайны, ревность, измены, скрывание, истерические сцены были именно тем, что ей нравилось. Притом она любила все окрашивать в героические цвета и, преувеличивая их оценку, часто оказывалась в смешных и глупых положениях. К ее чести нужно сказать, что она до некоторой степени сознавала, что другим ее поведение и образ жизни могут показаться предосудительными и довольно несносными. Знала, очевидно, она и федину родню, когда говорила, что от него отступятся, раз он поселится с нею. Отступиться не отступились, но на его благородный порыв посмотрели косо, а когда через полгода его дед женился на нестарой еще дальней племяннице, дело пошло еще хуже, так что почти раззнакомились с молодым Штолем и его матерью, которую не переставали называть Цезаркой. Даже Федю стали звать «Цезаркин рыцарь», хотя в поступке молодого человека, как вы сами видите, ничего предосудительного и смешного не было. Цезарина не оставалась в долгу и со своей стороны тоже разводила про родню покойного мужа всякие были и небылицы, так что отношения становились всё хуже и, наконец, не то, что порвались, а просто прекратились естественным манером.

Бабушкины деньги Штоль, действительно, получил, хотя и уверял, что ему чего-то там не додали, и передал их матери. Цезарина нежно поцеловала сына, купила место в Сестрорецке и начала строить дачу, чтобы жить там и зимою, а часть денег пустила на биржу, уверяя, что играет удачно и этим живет. Сын не входил в расследование, правду ли говорит новоявленная мамаша, а жил с нею, ни о чем не рассуждая и особенно ни о чем не заботясь, так как Цезарка давала ему достаточно карманных денег. Конечно, уход был не тот, что у деда, но довольство почти такое же. Федя был не маленький и, конечно, понимал, что бритый господин, дававший матери биржевые советы и ласкавший ее сына всяческими подарками и вниманием, был ее содержателем и любовником, – но ему не совсем ясно представлялось, какую роль играли молодые люди, иногда его сверстники, которые все время толкались у них в квартире и очень часто менялись. Наконец, и это ему стало ясным.

К нему иногда заходил один из его товарищей, с которым он не был особенно дружен, а водился потому, что тот был добрый малый и их близкий сосед по кварталу. Этот юнкер как-то привился у Штолей, случалось, завтракал, обедал, занимал у Феди рублей по пяти, – вот и все.

Однажды, сидя в сумерках у окна, Штоль слышал, как этот его товарищ разговаривал с другим довольно громко. По-видимому, показывал какие-то часы, потому что другой спрашивал:

– Откуда у тебя, Яша, такие шикарные часы, неужели сам купил?

– Вот дурак-то! Станем мы при нашей наружности сами себе часы покупать!

– Кто же тебе их подарил?

– В том-то и вопрос: кто!

– Неужели женщина?

– Да еще какая женщина – первый сорт! – и потом добавил, не смущаясь, со всею простотою и ясностью, как отпечатал:

– Эти часы подарила мне Цезарина Альбиновна Штоль.

– Та Цезарина, что браслет Фролову купила?

– Она самая.

– За что же она тебе-то часы подарила?

– За мои достоинства.

– Вот форсило несчастный! Да какие же у тебя достоинства?

– Какие? Именно те, которые женщинам в мужчине больше всего нравятся.

Федя сорвался от окна, и быстро подойдя к говорящим, сказал своим петушиным голосом:

– Вы не смеете так говорить о моей матери! – Те несколько опешили, а потом возразили:

– Да что же мы говорили?

– Вы сами знаете, что.

– Что Цезарина Альбиновна мне часы подарила?

– Хотя бы и это.

– Так, ведь, это правда!

– В таком случае ты – подлец.

– От такого слышу.

Сцена сделалась глуповатой тем более, что подоспевшие товарищи не сдерживали улыбок, а некоторые уже громко смеялись.

– Об этом вы будете говорить не со мной, а с моими друзьями! – сказал Федя и ушел.

Найдя двух своих приятелей, он вместе с ними стал изыскивать возможность, как устроить негласную дуэль.

Эта история не осталась тайной. На следующее утро Федю призвали в кабинет начальника, который с ним повел такую беседу:

– У вас вчера вышла история с таким-то? – и он назвал юнкера, который хвастался часами.

– Так точно, ваше высокородие! Но, ведь, он оскорбил при мне женщину, и притом мою мать.

– Мне все известно, дитя мое! Я вполне понимаю ваше негодование, но истории все-таки затевать не следует. Во-первых, потому, что я никаких историй не допущу: вы еще покуда ученик, нижний чин, суда чести между вами быть не может. А, во-вторых, вы позволите говорить с вами откровенно?

– Пожалуйста! – ответил Штоль, не зная, куда клонит полковник.

– Вы только на меня не обижайтесь. Ваш товарищ поступил, конечно, не галантно и совсем не как военный, который такими делами не должен хвастаться. Но должен вам сказать, что вы совершенно не застрахованы, что завтра один, другой, третий, каждый не скажет вам того же самого.

– Разве эта история так известна?

– Эта история, может быть, и не так известна, но каждый вам расскажет свою историю, такую же. Я не осуждаю вашей матушки, но это – так. Раз вы с ней помирились и живете вместе, вам нужно с этим считаться, потому что кипятиться и выказывать свое благородство в данном случае совершенно бесполезно и всем покажется смешной глупостью.

Федя поблагодарил начальника и не помнил, как вышел. Товарищи были тактичны и не приставали к нему с расспросами, а тот, который говорил про часы, довел свою любезность даже до того, что когда у него при Штоле кто-либо спрашивал, «который час!», он всегда ссылался на то, что часов у него нет.

В училище история забылась, но зато какая сцена в трагическом вкусе Цезарины Альбиновны произошла, когда ее сын, вернувшись в субботу домой, стал с ней объясняться! Вся гамма патетизма была перебрана, начиная от бурного раскаяния и нежных слез вплоть до неистовых воплей и метания тарелок. Оба партнера почти на сутки слегли в постель, но Цезарина Альбиновна чувствовала некоторое удовлетворение при воспоминании, что это концертное <соло?> было разыграно на славу. У Феди же на одну минуту промелькнула мысль о тех двух прежних его товарищах, которые, обнявшись, предстали перед престолом Всевышнего. Но он их примеру не последовал, а, наоборот, даже остался жить с матерью, махнув, как казалось, на всё рукой. И только несколько месяцев спустя всё это вспомнил у меня на кабинетной кушетке.

Очевидно, что хотя голос крови в нем и молчал, когда он, бегая в кадетской курточке, называл собственную мать подлизой, но близкое родство с патетической полькой давало себя знать, потому что его рассказ, сам по себе уже достаточно драматичный и трогательный, был передан не без некоторой чувствительной аффектации.

V.

Проснувшись на следующее утро, я уже не застал следа вчерашнего ночлежника. Подушка и одеяло были аккуратно свернуты, а сам гость исчез. Я этому не очень удивился, зная, что у моего знакомого нравы и привычки оригинальны, а потом и думать о нем забыл. Но часа через три опять пришлось о нем вспомнить, потому что раздался звонок, и девушка сказала, что меня желает видеть какой-то офицер. Кроме Штоля, у меня знакомых офицеров не было, но оказалось, что это был не он, хотя и того же полка.

– Чем могу служить? – поинтересовался я. – Прошу садиться.

А он топчется и спрашивает:

– Вы, – говорит, – такой-то… – и называет мое имя.

– Да, я самый! – отвечаю. Офицер продолжает:

– Так это у вас живет Федор Николаевич Штоль?

– Как живет? Я с ним только третьего дня познакомился, а вчера он был у меня в гостях. Объясните, пожалуйста, в чем дело? Почему вы думаете, что ваш товарищ живет у меня?

Тогда офицер сел и объяснил подробнее.

– Я об этом узнал у Тамары Панкратьевны, она его большой друг и всегда знает, где Штоль находится, а знать это очень нелегко, особенно теперь, когда он в бегах.

– В каких бегах?

– Да в самых обыкновенных. Отлучился из полка без всякого рапорта, и неизвестно, где пребывает пятую неделю. Теперь, когда он приедет к вам, уговорите его вернуться в полк. Конечно, его сейчас же отправят в комендантское, а то будет хуже:

– Так, ведь, он меня не послушается! Раз своих друзей не слушает, так уж постороннего и подавно.