В людских и лесных дебрях

Однажды я возвращался домой уже после заката солнца. Сильно устал, так как целый день охотился, взяв из дому только хлеб, немного сушеного мяса и плитку шоколада. Уселся я таким образом на камне в кустах на берегу ручейка и решил немного отдохнуть, так как отделял меня от села самое меньшее час ходьбы.

Отдохнув полчаса, я снова мог двигаться дальше, когда внезапно донеслись до меня отзвуки шагов и разговор людей, идущих другим берегом ручья. Я присел снова. Услышал грустный голос женщины, дрожащий от сдерживаемых рыданий и прерываемый время от времени негодующим мужским баритоном.

Говорящие приблизились и, ступая тропинкой, ведущей к озеру, проходили близко от моего невольного укрытия.

Женщина говорила тихим, безнадежно печальным голосом.

— Я не смела воспротивиться… Мачеха велела идти замуж — пошла, чтобы не быть обузой в доме. Горе у нас все-таки, нужда!..

— Но клялась, что будешь ждать меня! — взорвался мужчина и задохнулся в кашле. — Клялась?

— Клялась… — отозвалась эхом женщина.

— Клялась! — издевательски засмеялся мужчина. — Что с того, что клялась? Предала меня!.. Вышла замуж!.. Замуж!.. За моего отца!.. Понимаю!.. Богатый и щедрый для молодой жены, а я — солдат, бедняк!.. Эх, какую обиду ты мне причиняешь!.. Нет слов, чтобы высказать мою печаль, мою муку… Боюсь даже этих слов, так как это слова проклятия и ненависти!..

Женщина что-то еще говорила, но уже я не слышал этого, так как они пошли дальше, а ветер зашумел в тростниках и ветвях кустов. Я вылез из своего укрытия, откуда помимо воли подслушал печальный разговор двух несчастных, и узнал своего товарища по путешествию — казака, который, тяжело раненный, ехал в родимую деревню на отдых и за любовью.

Какое-то тревожное любопытство заставило меня назавтра появиться у моего случайного попутчика по путешествию.

Я застал его на подворье, осматривающим колеса телеги. Он обрадовался, увидев меня, но вскоре впал в грустное раздумье. Он пригласил меня на чай, традиционно сибирское, а в общем-то азиатское угощение.

Мы вошли в хату. Всюду был виден крестьянский достаток. У стен стояли тяжелые сундуки с разным имуществом. Стол был накрыт чистой вышитой скатертью; в правом углу висело много икон в серебряных окладах с горящей перед ними день и ночь лампадкой. Образа были украшены рушниками и искусственными цветами яркой расцветки. На стенах висело большое зеркало и какие-то картины в черных рамах. Пол из гладко выстроганных досок светился чистотой, также как лавки и столы. Было понятно, что жизнь в этой хате устроена навсегда и течет нормальным ходом. Через двери, ведущие в другую комнату, я заметил на полу и на стенах ковры домашней работы, широкую кровать с целой горой подушек, от огромной до совершенно маленькой, пригодной пожалуй для детской колыбели; подушки лежали одна на другой и создавали башню, поднимаясь почти до низкого потолка из кедровых досок. Всюду на стенах висели ружья, револьверы, сабли и охотничьи ножи. Было это самым лучшим напоминанием, что находился я в казачьей хате, так как казаки, всю жизнь относящиеся к военной касте, имеют пристрастие к оружию всяческого рода, старательно его собирают и сохраняют. Эта казачья каста поддерживала перед большевизмом собственную боевую традицию, украшенную кровавым эпосом, этой наполовину легендарной, наполовину настоящей историей казачества, воинственные инстинкты которого загнали его вплоть до Иртыша, в Присаянье, на Байкал, Амур, на берега Уссури.

Молодой печальный казак, проведя меня в дом, позвал своих. Немного погодя вошла молодая щуплая женщина с гладко зачесанными черными волосами и темно-карими глазами. Мне бросилась в глаза матовая бледность ее лица и горькие морщинки около полных, красиво скроенных губ. Она была одета в темное платье, руки же держала на фартуке, почти судорожно стиснув пальцы. Войдя, она бросила на молодого казака взгляд, полный испуга и боли.

«Это она! — подумал я. — Это та, которая клялась ждать молодого сына, а вышла замуж за старого отца…»

Вскоре пришел из лесу сам хозяин. Был это громадный казак, широкий в плечах, с густой седой шевелюрой. В его горячих серых глазах блестела веселость и жажда жизни.

Он приветствовал меня с достоинством и, пригласив к столу, произнес с неприятной иронией:

— Благодарю вас за лечение этого заморыша! Слабые теперь люди ходят по земле! В мои времена на такие раны не обращали внимания. Я получил две такие дыры в грудь и пулю в ногу во время Турецкой войны и, видите, что и сейчас в полном порядке!

Он засмеялся громко и добавил.

— Я молодой, моложе моего сынка, поэтому год назад женился повторно. Наверное, сын хвалился своим отцом перед Вами?

— Поздравляю Вас, — ответил я, — но ничего не слышал об этом от него. Однако, думаю, что Вы не имели таких дыр, какую в груди молодого человека пробуравила китайская пуля. Рана очень серьезная и ему необходимо лечиться очень долго, обращая внимание на состояние своего здоровья.

Я замечал не раз во время чая, как старик подозрительно и злобно поглядывал на молчаливую жену и на тоскливое осунувшееся лицо сына. Эти грозные поблескивания в веселых, энергичных глазах старого казака ужаснули меня. Я почувствовал и понял интуитивно, что достаточно какой-то более серьезной причины, чтобы в сердце седого великана пробудился дикий, хищный зверь. Не мог я не отметить также, что практически и в физическом плане был он более сильным, чем смертельно пострадавший, благодаря ему, сын.

Время, проведенное в этой семье, показалось мне не слишком приятным. Я чувствовал, что из всех углов этого богатого дома выглядывает несчастье, дышащее ужасом, висящим в воздухе. У меня создавалось впечатление, как если бы приближалась буря, а идущие впереди нее тяжелые черные тучи, сильные порывы вихря и первые, еще далекие раскаты грома и молнии уже приближались.

Стало быть, я облегченно вздохнул, когда наконец, закончилось угощение, и я смог попрощаться с семьей, над которой, в чем я не сомневался, нависло близкое и неизбежное несчастье. Однако я не думал, что так скоро оно придет во всей своей жестокой беспощадности.

В тот же самый вечер, когда я упаковывал свои вещи, так как назавтра собирался выезжать дальше, ко мне ворвался мой хозяин, староста.

— Господин! Золотой, хороший господин! — восклицал он, дрожа всем телом и почти плача. — Быстрей, быстрей! Произошло несчастье! Помогите! Этот молодой казак, который приехал вместе с Вами, застрелился.

Я схватил с собой аптечку и выбежал за старостой. В первой комнате, на широкой лавке лежал казак.

Белая полотняная рубаха его была залита кровью, которая тяжелыми каплями падала на пол. Он был без сознания и лежал навзничь с синим лицом, крепко стиснутыми губами, а открытые глаза его смотрели прямо перед собой неподвижными, грозными зрачками.

Я сразу понял, что немного будет здесь для меня работы, так как смерть уже опередила мня. Взялся за пульс. Еще он чувствовался слабо, но с каждым ударом слабел и, наконец, умолк навсегда. Тяжелые веки, медленно и как бы вынужденно, начали опускаться, лицо побледнело и набрало прозрачности и воскового цвета. Я огляделся.

Боялся сказать правду, потому что считал, что молодая казачка не вынесет этого и взорвется, пробуждая бурю в сердце мужа.

Но женщины нигде не было. Заглянул в соседнюю комнату — она была пуста!

— Кого вы ищите? Жену? — спросил меня мрачным голосом старик. — Нет ее… Она вышла перед вечером и еще не вернулась…

— Тем лучше! — ответил я. — Не будет отчаиваться, так как должен Вам сообщить, что умер Ваш сын.

Старик ни одним движением не выдал своих чувств, только поднял на меня сверкающие глаза и пробормотал:

— Уже не будет отчаиваться, эта проклятая женщина. Отравила жизнь и мне, и ему! Но уже теперь не принесет никому несчастья… Конец!

— Что с ней стало? — спросил я, чувствуя, как холод закрадывается мне в сердце. — Что случилось?

Казак долго молчал, а потом, стискивая руками голову, прошептал:

— Утопилась…

Назавтра мы допоздна бродили берегом вьющейся реки, вытекающей из озера, которое сияло в блеске луны, как жидкое серебро. А в этой серебристой глубине нашла упокоение молодая женщина с грустным лицом, та, что поклялась и нарушила клятву. Проезжая берегом, помимо воли, всматривался я в быстро мчащийся поток и спрашивал, не мигнет ли где-то мне на мели или в прибрежных камышах черное платье утопленницы и ее бледное лицо, заклейменное болью… Но река мчалась дальше и скрывала тайну в своих водоворотах и пене, выбрасывая ее высоко в воздух, где течение ударялось с бешенством о камни и сваленные стволы старых истлевших дубов.

X. Металл золотого дьявола

Пробираясь по Уссурийской тайге с места на место, в зависимости от сведений, какие я получал о новых месторождениях каменного угля или золота, случилось мне однажды ехать обычной лесной тропой, рекой Бикин и ее мелкими притоками. Река Бикин впадает в Уссури и разделяет горные хребты Санку и Цифаку, имея свои истоки на Западных склонах Сихотэ-Алиня.

Угля здесь не найдено, зато в руслах мелких притоков Бикина природа собрала золото. Это, по правде говоря, не Клондайк, но люди авантюристического склада и с великой жаждой разбогатеть, возлагали много надежд на золото скрытое в недоступной тайге на Бикине.

Я почти ежедневно встречал на своей дороге следы работ проспекторов, этих подвижных и беспокойных искателей золота: взорванные, истреблённые порохом скалы и каменные кучи, глубокие канавы и шахты, водоотводящие канавы для высушивания площадок, которые предположительно содержали золотой песок. Разбросанные среди камней и в кустах консервные банки и жестянки из под нефти, куски ржавого железа, остатки вагонеток для перевозки земли, какие-то поломанные железные трубы и убогие сараи — все свидетельствовало о кипящей здесь некогда человеческой работе, но те, что оставили, по-видимому, воспоминания после себя, уже давно ушли; на их место пришли другие. Одиночки или небольшие группы, состоящие из разных индивидов, чаще всего с криминальным прошлым, углублялись в дебри, чтобы обманув бдительность полиции и горной инспекции, в течение лета и осени рыться в земле, стоя по пояс в воде и вымывая из песка золото, хотя бы только в таком количестве, чтобы прожить до следующего лета и… затем повторить то же самое. Такие люди строили норы в земле, копали для себя шахту, слабо укрепленную срубленными деревьями; работали, не имея никаких других желаний, кроме отыскания золота и чтобы полиция миновала их убежище.

Эти люди никого не трогали, погрузившись в свою шахту, как рак-отшельник, и всех боялись. Когда я случайно встречал их в глухом лесу, никогда они не признавались сразу о роде своих занятий, но уверяли, что они охотники или рыбаки и, в зависимости от места встречи, показывая несколько шкурок белок или хорей или сушеную рыбу, развешанную на шнурах рядом с убежищем.

Но в кустах и в лесной чаще таились и другие индивиды. Были это небольшие, насчитывающие две или три особи, летучие, не связанные между собой, банды грабителей. Они охотились на искателей золота; после же успешных нападений, они были вынуждены сохранять большую осторожность, потому что другие подобные им банды, всегда планировали атаку на счастливых грабителей. В этом году, когда я ехал через Бикинскую тайгу, ужасом был для всех бандит, известный под прозвищем «Одноглазый». Имя это ужасом и угрозой пронизывало нелегальных и даже легальных жителей тайги, так как «Одноглазый» умел нападать неожиданно и всегда успешно для себя, был жестоким и беспощадным для противников, грабя их до последнего зернышка золота, до последней рубашки, причем он пытал строптивых и укрывающих свою добычу, а позже всегда перерезал горло.

При этой операции он обычно говаривал своим пяти помощникам, таким же извергам, как и он сам:

— Убивать всех, чтобы никого не осталось ни для мести, ни для болтовни!

Однако я не слышал о нем еще тогда, когда покинул маленькую безлюдную железнодорожную станцию, углубился в тайгу, встречая в дороге достаточно редкие украинские деревни выходцев из-под Днестра, привезенных сюда российской властью для колонизации края.

Вспоминаю горячий июльский полдень, когда я въезжал в маленькую деревню, насчитывающую десять хат, на левом берегу Бикина. Никто не выходил из дома при виде моей скромной экспедиции, состоящей из трех людей и пяти коней. Женщины, выглянув через окно, тотчас же прятались, даже дети не показывались на улице. Я задержался у одного из домиков, который показался мне более чистым и богатым, и постучал в ворота. Долго никто не отвечал мне, хотя и было слышно, что кто-то несколько раз хлопал дверями, выходящими на подворье, привязывал рвущегося на цепи пса и что-то бормотал вполголоса.

— Вы что там с ума посходили! — крикнул один из моих казаков, разъяренный медлительностью хозяев дома. — Заставляете ученого человека стоять на такой жаре!

Этот выкрик подействовал. Спустя мгновение появилась пожилая женщина, отворила ворота и проводила нас в комнату, объясняя:

— Мы напуганы, господин, простите! Ходит тут по людям молва, что «Одноглазый» рыскает где-то поблизости и собирается прийти к нам, чтобы взять откуп. Наши крестьяне, может быть, справились бы с ним, но потом придут чиновники и полиция, начнутся авантюры, следствие, суд. В такое горячее время для земледельца, нужно будет ехать в суд, в город. Лучше уж никого не впускать!

Мои казаки громко рассмеялись.

— И то, мудрые из вас люди! — воскликнул старый казак, высокий и худой, с быстрыми нервными движениями. — Что же до самой смерти будете сидеть замкнувшись в хатах?

— Это будет видно дальше! — оправдывалась женщина, хлопоча с чаем. — Садитесь, пожалуйста, располагайтесь, мигом приготовлю чай и угощу вас горячим пирогом с рыбой!

Но мы уже давно расположились и почти лежали на широких лавках, измученные жарой и борьбой с комарами, которые едва ли не собирались высосать из нас всю кровь. Иначе не смог бы объяснить их ожесточение в этот день.

Даже мои проводники, уже привыкшие к этой «небольшой» лесной неприятности, ругались так энергично, что даже кони оглядывались с упреком.

Мы напились чаю, съели превосходный пирог из свежей калуги, рыбы из рода осетров, и решили немного отдохнуть. — Я не буду спать! — заявил старший проводник. — Пойду познакомлюсь с крестьянами-чудаками. Может, у них узнаю что-то об угле и золоте. Ну-ка подскажите, бабушка, вероятно, ваши крестьяне бродят по тайге?

— А как же! — ответила хозяйка. — Лес рубят, охотятся, собирают кедровые орехи…

— Вижу, что живете вы, как у Христа за пазухой — засмеялся он весело. — И хорошо ли вам тут живется?

— Хвала Богу — хорошо! — ответила и перекрестилась набожно старушка.

— Земля урожайная, хлеба имеем в достатке и продаем его в Хабаровске и Николаевске, скота сколько нам нужно, крестьяне соболей и куниц бьют, с гольдами[13], торгуют спиртом, табаком, порохом и спичками, а те платят золотом и мехами. Они для нас самые ближайшие соседи и мы у них более всего покупаем или берем на комиссию. Все их товары через нас идут дальше к железной дороге и в город. Только один Голенко прошлой зимой купил пятьсот соболей и продал в Хабаровске!..

Говорила она с восторгом, счастливая своим благосостоянием и успехом.

— Жить бы здесь с вами и не умирать! — воскликнул мой казак, а другой взорвался громким смехом и воскликнул:

— Хорошо вам, а сами себя закрываете в хатах, как в тюрьме!..

— Это только сейчас, ведь «Одноглазый»… — разъяснила баба, моя посуду.

Я заснул во время этой болтовни, а когда проснулся, заметил, что мой проводник уже готов к дороге. Рассчитался я с хозяйкой, и выдвинулись мы в путь. Спустя несколько часов езды через лес, по-прежнему преследуемые комарами и большими паутами, которых казаки определяли одним и тем же названием «гнус», встретили мы рядом с тропой следы колес, а в каком-то полукилометре далее — спрятанный в чаще шалаш, в котором застали трех искателей золота, уже изрядно пьяных.

После приветствия, проспекторы осторожно расспросили нас, кто мы такие и, тотчас же успокоились.

Я осмотрел их шахту с золотоносным песком, дав торжественное обещание, что никому из властей о ней не расскажу и, поехали мы дальше.

— Повезло, по-видимому, этим крестьянам что-то большее наскрести из земли! — заметил пожилой казак. — Это уже богатая «группа», так как у них два коня с телегами, да и водки в избытке! Не часто это происходит с оборванцами, что живут одним днем!

На ночлег мы остановились в глубоком ущелье, по которому тек ручей, громко шумя в каменном русле.

После ужина я завернулся с головой в широкий брезентовый плащ и заснул на мягкой подстилке, которую мне устроили казаки. Сквозь сон я слышал какой-то шум, чьи-то шаги, фырканье коней, но так как ничто это меня не интересовало и нечего было у меня украсть, кроме лежащих рядом со мной под плащом ружья и револьвера, продолжал спокойно спать.

Я проснулся, когда солнце уже было высоко в небе. Казаки сидели у костра и пили чай. Заметив, что я уже не сплю, подошли ко мне и сообщили, что убежали два вьючных коня и что они не смогли их найти, так как, видимо, пошли они в сторону домов, пробитой уже нами дорогой.

— Сейчас едем на поиски! — произнес пожилой проводник, подходя к оседланному коню. Я заметил, что конь был весь в пене, как после долгой и тяжелой дороги.

Казаки уехали.

Я ждал их очень долго, так как уже вечерело. Ругал и их, и коней, как мог и как умел. Только около семи вечера услышал я издалека стук подков и людские голоса. Спустя несколько минут вынырнуло несколько всадников. Когда они приблизились, узнал я полицейские шапки и мундиры.

— Не двигаться, будем стрелять! — крикнул всадник, едущий во главе отряда, и поднял карабин.

Я ничего не понимал. Нападение полицейских на путешествующего ученого? Это даже в России редко случается.

— Хорошо, не двигаюсь! — ответил я.

Они подъехали и потребовали предъявить документы. Так как все мои бумаги были в порядке, заверены подписями самого губернатора, полиция сразу изменила тон и сошла с коней.

Когда мы уже сидели около костра, командир отряда с видимым беспокойством спросил:

— Весьма извиняюсь, но каким образом вы сговорились с «Одноглазым».

— С кем? — спросил я.

— С бандитом… с очень опасным бандитом, «Одноглазым».

— Поскольку его так зовут, он должен иметь один глаз, а я такого человека не знаю! — ответил я решительным голосом.

— Вы не признаетесь? — спросил удивленный полицейский.

— Не отпираюсь, но утверждаю, что из моих людей, которые поехали на поиски лошадей, никто не обладает таким изъяном!

Полицейский пожал плечами и, обратившись к своим коллегам, воскликнул:

— Ну-ка, приведите сюда и покажите этому господину «Одноглазого»!

Немного погодя передо мной стоял мой пожилой проводник, а из-за его спины выглядывало глуповатое, испуганное лицо второго казака.

Удивлению моему не было границ. Мой проводник, а это был он, собственной персоной, обладал одним глазом: кровавая яма левого глаза была залита слезами, а веко висело над ней безвольно. Второй, здоровый глаз, смотрел на меня весело и плутовски. Звеня надетыми кандалами, он склонился передо мной и пробормотал:

— Извиняюсь за неприятности по моей вине!

Полицай отвел их в сторону. Я же должен был дать объяснение, каким образом нанял в деревне, расположенной у станции железной дороги людей, не совсем подходящих для личной охраны.

После этого командир отряда сообщил мне, что «Одноглазый» со своим товарищем напали на скрывающихся в лесу проспекторов. Вырезали всех и унесли почти пять фунтов золота; затем вернулись ко мне позднее под видимостью поисков лошадей, добрались до деревни, где мы отдыхали в хате излишне откровенной бабы. Там они посетили дом богатого крестьянина Голенко и, под страхом пыток и смерти, принудили его отдать деньги. Тот уже был готов исполнить их требование, когда внезапно подъехал отряд полиции и схватил бандитов, не ждавших нападения. «Одноглазый» уже тогда был без одного глаза, так как, ожидая драки и стычки, спрятал свой искусственный глаз в карман блузы. Этот искусственный глаз являлся наилучшей маской для бандита в окрестности, где «Одноглазый» становился ужасом для всех.

Что касается меня, должен отметить, что «Одноглазый» в общении со мной проявил себя хорошо воспитанным и довольно учтивым человеком. Может быть, это тоже было прекрасной игрой? Однако он наделал мне хлопот, так как уже дальше я ехал с нанятым для меня, глупым и ленивым деревенским жителем, украинцем, который постоянно путал дороги, боялся старых дуплистых дубов, так как в них, по его словам, жили зеленые лесные бесы.

К тому же, совершенно непонятным для меня способом, по нескольку раз в день он бывал пьяным, после чего уже не понимал ничего и беспричинно смеялся, как идиот. Имея при всем этом фамилию… Орел!

В этой бикинской тайге над всем господствует золото. Рассказывают небылицы о несуществующих богатых золотых жилах в массивах горных хребтов, в руслах глубоких и быстрых рек, как Хор и Иман, из уст в уста переходящие рассказы о преступлениях, совершенных в этих лесах и об ужасных приключениях проспекторов.

Действительно, немало крестов встречал я в местностях, совершенно безлюдных, и ведь знаю, что сибиряк ставит крест над найденными и им самим закопанными останками убитых, замерзших или разорванных зверями людей. Во имя металла Желтого Дьявола, как называют золото корейцы, в уссурийской тайге делаются страшные и кровавые вещи, совершаются поступки геройские, полные отваги, силы воли или бесправия, но Желтый Дьявол всегда побеждает и ведет людей, обманутых блеском золота, к гибели и преступлению.

XI. Дыхание древних времен

Здесь, в этих безбрежных и еще девственных дебрях, где только изредка можно встретить белого человека, находят для себя укрытие и средства для жизни китайцы и корейцы. Являются они по настоящему исключительными владельцами этих лесов, непостижимых и бездонных, знают их обстоятельно, вырубая с каждым годом все новые тропинки и всё более углубляясь в леса, которые тянутся вплоть до северной приполярной тундры. Кроме этих пришельцев с юга, которые хозяйничали согласно своим обычаям и законам, было здесь еще давнишнее население, уже вымирающее, которое считалось владельцем этих лесных территорий, а именно кочующее монгольское племя гольдов. Жили они так, как жили много веков назад, ставя западни на оленя и лося, даже, порой, стреляя, в этом нашем веке электричества и пара, из луков стрелами с остриями из камня или из кости. Единственной добычей цивилизации на землях гольдов были порох и алкоголь.

Некогда, под господством всевластных азиатских монархов из монгольской династии Юань, гольды входили в состав Государства Неба, становясь его северной стражей и воюя с наступающими тунгусами. Позже, во время великих переворотов и внутренних перемен в государстве Чингис-Хана и Тамерлана, гольды попали под власти корейцев, тунгусов и японцев, пока, наконец, вместе с занятием через Россию Дальнего Востока до берегов Тихого океана и до корейско-маньчжурской границы, стали они гражданами России.