В людских и лесных дебрях

Они добросовестно платили всяческие подати в виде меха, терпели страшную эксплуатацию российских купцов и быстро вымирали, отравленные алкоголем, этой установленной пионерами Сибири «монетой». Они не знали точно, к какому принадлежали государству, так как, платя казначейские подати Российскому Государству, каждые несколько лет были они регулярно посещаемы пробирающимися сюда с моря китайскими чиновниками, которым также без протеста отдавали подати в Пекинскую казну соболями, куницами и белками. В 1903 году здесь даже произошел трагикомический случай, когда какой-то предприимчивый негодяй, добравшись до гольдов, начал собирать подати в пользу английской казны, исключительно соболиными шкурками. К счастью гольдов предприимчивый «англичанин» наткнулся на российского чиновника, который отобрал у него соболей, а его арестовал. Соболя эти влились в выручку… чиновника, который, похоже, поделился с «англичанином», после чего его освободил.

Эти замечательные охотники; неутомимые, меткие стрелки; отважные, ходящие в одиночку на тигра и медведя, пробегают летом и зимой всю тайгу от Амура до Бикина, и даже до реки Иман; дальше на юг, однако, не продвигаются, потому что когда-то, в тринадцатом веке, китайский император издал указ, запрещающий «северным варварам» приближаться к корейской границе и к Земле Манчу, в опасении, что они присоединятся к воинственным маньчжурам и вместе с ними ударят по коренным китайцам и по населению Чингизидов — Монголии.

Моя встреча с гольдами произошла в лесах, расположенных на север от Бикина, во время моего путешествия к Заливу Императора, откуда Царское Правительство намеревалось провести канал, чтобы связать Амур с морем, предполагая более короткую дорогу, чем через устье этой громадной реки.

Так ехал я с двумя помощниками и с тремя проводниками через леса, часто увязая в заболоченных горных оврагах.

Однажды вечером, в момент, когда мы собирались остановиться на ночлег, заметили на невысокой горе отсвет от костра, бросающего кровавые блики на верхние ветки грабов и дубов.

— Там, наверное, гольды! — воскликнул один из проводников.

Мы двинулись в сторону костра. Вскоре поднялись на обширную лесную поляну, где около костра сидели около двадцати мужчин, одетых в широкие кожаные куртки и штаны, с кожаными головными уборами на головах. Они сидели в молчании, куря трубки и направив неподвижный взгляд на огонь.

Несколькими шагами дальше, под деревом, стоял высокий туземец в поношенной одежде, украшенной яркими лоскутьями и лентами, в высоком колпаке из березовой коры. Он постоянно сгибался до самой земли и выпрямлялся, держась за длинный кожаный ремень, конец которого исчезал во мраке, среди ветвей старого, раскидистого дерева. Я начал всматриваться в неясные контуры ветвей и, внезапно заметил, что высокий человек в колпаке… вешает другого человека. Черная фигура висельника медленно ползла вверх, к широко раскинувшимся ветвям, колыхаясь из стороны в сторону.

Первым моим желанием было спасти несчастного, но один из моих проводников, давно живущий в Амурском Округе, улыбнулся и произнес:

— Прошу Вас не принимать так близко к сердцу этот кажущийся ужас! Так гольды подвешивают своих покойников. Это является формой погребения.

Так было и в самом деле. Мы попали на похороны гольда, который умер от чрезмерного пьянства.

Останки помещают между двумя половинками березовой коры, содранной с дерева очень искусно. После этого импровизированный гроб обвязывают ремнями, а затем подвешивают его на верхних ветвях дерева, где он должен висеть до времени, пока не сгниет или порвется от старости ремень, и гроб не упадет в высокую траву. Гольдская практика показывает, что промежуток времени, необходимый для полного сгнивания ремня, является достаточным для полного исчезновения тела умершего, от которого остаются тогда только кости. Часто мне приходилось видеть висящие на деревьях гробы, в которых устраивали себе гнезда скальные ласточки, разные мелкие птички или даже белая полярная сова (Nyctea nivea).

Жизнь всегда беспощадна. Ничто ее не интересует, и не волнует смерть. Она огибает ее, как обходят груду камней, загораживающих дорогу. Равнодушие природы, с точки зрения смерти, является необычным, но эта ее черта не свойственна людям. Те чувствуют инстинктивное отвращение, страх перед бездонной пропастью смерти, предчувствуя на ее дне или неизвестную новую жизнь, или небытие.

Когда покойник уже спокойно колыхался под кроной дерева, освещенный снизу кровавым блеском костра, шаман подошел к гольдам и, усевшись, принял от самого старейшего из них кусок мяса и стакан алкоголя. Когда он поел и выпил, тогда только поднялись гольды со своих мест и приблизились к нам, приветствуя и интересуясь нашей дорогой и намерениями.

Немного погодя уже сидели мы в окружении гольдов у костра. Я с интересом вглядывался в их серьезные, разумные лица, совершенно лишенные улыбки. Не знаю, чем это объяснялось, или какими-то атавистическими особенностями психики, или также… алкоголизмом, так как часто наблюдал, что хронические закоренелые пьяницы обычно весьма серьезны и совершенно не склонны к шуткам, смеху и остроумию, однако, это наблюдение относится исключительно к россиянам, среди которых часто встречаются горькие пьяницы.

Когда луна уже была высоко, шаман снова приступил к своим занятиям, так как похороны состояли из четырех частей. Первая состояла в приготовлении гроба к завешиванию его вместе с останками на кладбищенском дереве. Другие были более запутанные и трудные, а именно: ублажение духов других покойников, уже покоящихся или вернее — висящих здесь, чтобы они благосклонно приняли нового соседа, взывание духа умершего для взаимопонимания с семьей и приятелями и, наконец, самая приятная часть — погребальный пир, или так называемая «изана».

Шаман, поднявшись от костра, начал «менять» одежду. Снял с себя все яркие лоскуты и ленты из красной и желтой ткани, заменяя их шнурками, ремешками и цепочками с привязанными к ним амулетами, кореньями разных растений удивительной формы, цветными камешками, обломками человеческих костей, медвежьими клыками и другими «таинственными» и колдовскими предметами; на голову надел широкую шляпу из оленьей шкуры, взял бубен и пищалку из кости, на плечи закинул мешок с дарами: там были бутылки со спиртом, несколько пачек табака, трубки, соль и бобы.

Сцена началась с какой-то колдовской пьесы. На поляне, среди высоких деревьев, горел костер, бросая кровавый свет на стволы деревьев, дрожа и мерцая на листьях. Молчаливый круг людей в мрачных и сосредоточенных позах чернел на фоне горящего костра. Лица их были красными от блеска пламени.

Поодаль, в густой траве, шаталась неустойчивыми шагами, освещенная только с одной стороны, фигура шамана. Он ходил с головой, поднятой вверх и время от времени выкрикивал пронизывающим голосом:

— Yin, Yin! — сопровождая крики ударами бубна.

Мой помощник объяснил мне, что шаман таким образом обращается к каждому из покойников, чтобы его слышали. Я начал вглядываться в деревья и заметил в разных местах уже давно подвешенные гробы, частично заслоненные ветвями и густой листвой.

Шаман сорок раз ударил в свой бубен и столько же раз выкрикнул таинственное слово. Наконец, он умолк, расположился так, чтобы все покойники могли его слышать и начал длинную речь хриплым, гортанным голосом, время от времени прерывая ее игрой на пищалке и тарахтением бубна.

— Yin Szumgu Tamaz, — произнес он, наконец, торжественным голосом, и должно было это значить, что души покойников собрались, чтобы принять жертву.

Шаман открыл одну бутылку спирта и, очерчивая ею полукруг, вылил на траву немного драгоценной жидкости, после чего поднес ее к губам и, сделав глоток, снова вылил спирт на землю, после чего совершил следующий глоток. Такие действия шаман совершил с двумя бутылками шесть раз.

Однако я заметил, что был он опытным и ловким человеком, так как выливал торжественно на землю по нескольку капель, а глотки же тянул долгие и глубокие. Из этого можно судить, что души умерших в этот вечер напиться не сумели, зато шаман… напился в стельку.

После алкоголя дошла очередь до табака, которым колдун по-приятельски поделился с покойниками, даже порядочную щепоть соли вложил он себе в губы, только не коснулось это трубки и бубна.

После церемонии начались ритуальные танцы шамана.

Шаман, несомненно, обладал хореографическими способностями. Высоко и ловко скакал, совершая в воздухе разные движения руками и ногами; топал в такт быстрого ворчания бубна, вращался на одной ноге так быстро, что трудно было различить его лицо. Он танцевал долго, невероятно вспотел и начал, не прерывая танца, сбрасывать с себя амулеты, шляпу и верхнюю одежду, наконец, обнажился до пояса, но все еще танцевал, размахивая худыми руками и конвульсивно поворачивая голые плечи. Потом остановился сразу, как какая-то четкая машина и, схватив одежду и ремешки с амулетами, подошел к гольдам и объявил им, что души мертвых приняли жертвы, а значит будут благосклонны к новой душе.

Колдун снова напился чая, несколько остыл, оделся, потянулся к стоящей, для общего употребления, миске с водкой, закусил куском жареного мяса и снова поднялся.

В этот раз он ничего на себя не надел. Только взял две маленькие дощечки с вложенной между ними, тонкой, как бумага, полоской белой березовой коры и, тихим шагом, отошел в сторону подвешенного им покойника. Стоял там долго, молчал как бы в сосредоточенности, поскольку это не было результатом действия водки, потом же мы услышали слабый звук, подобный гудению комара. Шел он издалека, и я подумал тогда, что шаман издает его с помощью дощечек, которые вложил в губы.

Это гудение, однако, усиливалось с каждой минутой, пока, наконец, не перешло в неустанный басовый гул, который наполнил весь лес, все его закоулки от густой травы до крон дубов. Звук этот забирался в души, сердце и мозг. Порой казалось, что взорвет он череп. Наверное, колдун сумел бы довести человека до безумия с помощью этих маленьких дощечек с полоской бересты.

Гудение начало слабнуть и перешло в удивительное, едва уловимое ухом жужжание. Одновременно шаман отошел в тень деревьев и, тогда в разных местах, среди царящей под кронами темноты, начали загораться бледные фосфоресцирующие огоньки.

Гольды начали что-то шептать про себя, с благоговением и тревогой вглядываясь в ночной мрак.

Что это было? Внушение, вызванное игрой шамана, или, опять же, он бросал в воздух какие-то светящиеся предметы, например кусочки дубовой трухи, порошок сгнивших грибов или светящихся насекомых, которых так много водится в Уссурийском крае?

После появления огоньков, шаман выкрикнул что-то, очень порадовавшее уже совершенно пьяных, самых близких родственников покойного.

Гольдов, устроивших торжество, эта весть принудила к наполнению нескольких новых мисок и кувшинов, что очень понравилось нашим проводникам.

— Богатые, солидные похороны! — бормотали они, потирая руки.

Когда колдун занял свое место у костра, начался пир, точнее пьянка, в которой приняли активное участие и мои проводники. Люди просто напивались алкоголем, давились им, падали и снова поднимались затем, чтобы пить дальше.

Ели мало, время от времени разрывая зубами куски жареного и вареного мяса или сушеную рыбу. Спустя несколько часов костер уже угасал, а гольды, что-то бормоча и ворочаясь, спали пьяным сном.

Проводники еще хлопотали у оставшегося бочонка с водкой, но были уже совершенно пьяны.

Я боялся за следующий день, но ошибся. Проводники встали на рассвете, немного побледневшие, но выполняли обычные дела с прежней ловкостью и быстротой. Что касается гольдов, уже спозаранку след их простыл. Кладбище опустело, и остались только висящие на дереве и колышущиеся порывами ветра гробы из бересты.

Несколькими месяцами позднее встретил я в тайге гольдов, от которых осталось такое неприятное воспоминание по причине пьяной похоронной оргии.

Однако я изменил свое мнение, когда увидел их в условиях тяжелой борьбы за существование. Их было трое, все охотники; у них были пистонные ружья, ножи и топоры за поясами. Их одежда заинтересовала меня. В первую очередь штаны и ботинки, сделанные вместе из оленьего меха. Мех был на внутренней и наружной стороне обуви. Вовнутрь были вшиты стриженые заячьи шкурки. Сверху на голое тело гольды надевали специальные гольдские рубахи. Они заслуживают описания. Представим себе две рубахи из оленьего меха, вложенные одна в другую так, что мех присутствует на наружной и внутренней стороне. Это сделано, чтобы между слоями шкур оставался воздух, как наилучшая защита от холода, при этом, два меховых слоя отделяются изнутри друг от друга спиралями из оленьих жил. К плечевой части такой рубашки пришивается капюшон, заменяющий не только шапку, но и маску на лицо от холодного ветра, а к рукавам меховые рукавицы.

У меня была такая рубаха во время зимней охоты и, утверждаю, что не знаю лучшей одежды для больших морозов. Путешественник, одетый в такую рубашку, может спокойно пребывать прямо на снегу при полярных морозах и ветрах.

Я застал гольдских охотников у костра. Они только что убили несколько серн и оленей. С рассветом один из гольдов собирался на охоту. Я воскликнул, когда увидел, как он одевался. Он надел на голое тело тонкие штаны и рубашку из замши, из шкуры молодого оленя. На его ногах были низкие меховые сапоги, типа североамериканских индейских мокасин, и короткие, но широкие лыжи, которые не сдерживали движения в лесу, среди кустов.

Отъехав несколько километров от лагеря гольдов, я оказался свидетелем удивительной охотничьей сцены. Молодой гольд преследовал оленя. С чрезвычайной скоростью мчался он на своих лыжах через чащу, крича и свистя, как бы побуждая оленя к бегу.

Скорость гольда была настолько велика, что он ни на минуту не терял из виду свою жертву, которая направлялась в сторону глубокого оврага, наполненного снегом. Испуганный олень скрылся в этом овраге и, увязая в глубоком снегу, начал скакать, стараясь быстрее его пробежать и выйти на противоположный крутой склон. Но, собственно, в эту минуту с крутого берега оврага скатился на своих лыжах гольд и обрушился на оленя, который уже вскоре лежал связанный. Гольд вскарабкался на крутой склон оврага, чтобы позвать на помощь своих товарищей.

Во всех движениях гольда была такая ловкость, сила и упорство, столько красоты обнаруживала эта сцена противоборства человека со зверем, что я, порой, чувствовал досаду, когда темным облаком надвигались на меня воспоминания омерзительной ночной оргии в лесу, на маленьком кладбище с висящими на ветвях дуба гробами.

XII. Люди — тигры

Уссурийская тайга переполнена богатствами. Изобилует она самыми дорогими мехами, золотом, цветными камнями, женьшенем, прекрасной рыбой, а прежде всего запасами продовольствия для тысяч людей, состоящего из мяса птиц, оленей, лосей и серн. Становится понятным, зачем люди пробираются через дебри, отыскивая эти богатства и способы выживания. Естественно, за этими людьми идут другие, более предприимчивые, лишенные, порой, даже элементарных моральных понятий. Это люди-тигры. Я уже упоминал об «Одноглазом», о бандах разбойников и других преступниках, рыскающих в лесах и охотящихся на людей и их добычу, с таким трудом вырванную у земли, воды и дебрей.

Люди — тигры… Так поэтично назвал этих лесных «конквистадоров» один из китайских охотников на реке Улахэ, порой, обижаемый ими, хотя и «тигры» — это преимущественно китайцы. Это разрозненные, но хорошо организованные банды хунхузов, которые возникают среди постоянно голодных миллионов сынов Небесного Государства, безработных кули, а также дезертиров недисциплинированной китайской армии.

Такие отчаявшиеся или авантюристические индивиды запасаются оружием и отправляются за приключениями и добычей. В Китае с его густой населенностью и нуждой не имеют они ничего для работы, и, таким образом, или разбойничают в северных областях Кореи, где уже с ними расправились японские власти, но также переходят границы российских концессий в Маньчжурии или углубляются в леса Уссурийского края. Хунхузы часто орудуют в определенных областях, где обычно находятся большие предприятия; работают в них время от времени в роли обычных работников, но также держат в своих руках под угрозой смерти китайцев, работающих на этих предприятиях, взимают с них дань, порой же, и с предприятий, которые же взамен за это требуют от бандитов помогать им держать работников в строгом повиновении. Чаще всего, однако, хунхузы рыскают по всему краю, быстро передвигаясь с места на место: к этому их вынуждает или преследование вооруженных отрядов полиции, или известие о группе людей, успешно эксплуатирующих естественные богатства лесов.

Предоставленные собственным силам, они никогда не работают, разве что занимаются разведением и собиранием грибов, но вскоре переходят на открытый бандитизм, омерзительный и безнравственный.

Самым обычным проявлением такого бандитизма являются хунхузы, служащие в европейских домах в роли боев, лакеев, поваров или кучеров.

Хунхуз остается на службе так долго, пока не исследует и не осмотрит все в доме; не оценит имущество; не узнает, где хозяева прячут деньги, драгоценности или оружие; не ознакомится с распорядком дня всех обитателей квартиры. Только тогда дает он знать своим сообщникам, чтобы были где-то поблизости, затем совершает грабеж, отдает добычу своим помощникам, которые все выносят и прячут; сам же он покидает дом так, чтобы все видели его, уходящего без вещей, якобы идущего в город за покупками.

Горе жителю дома, если он войдет в квартиру во время грабежа, совершаемого обычно тихим и услужливым боем. Тогда он будет вынужден либо одолеть грабителя, либо погибнуть жестоким способом. Случаи, что хозяин квартиры убивает китайца, которого застал во время грабежа, были достаточно часты в Маньчжурии, во время моего пребывания там. Но один подобный случай ужаснул меня своим трагизмом, так как касался он женщины. Произошло это в Харбине, в семье достаточно высокого чиновника Восточно-Китайской железной дороги, некоего Голикова. Когда муж ушел утром в учреждение, китаец-бой, известный хунхуз, по прозвищу «Волк», которого отлично знали по его преступному прошлому все харбинские китайцы, но не выдавали его властям, прокрался в спальню, где еще спала госпожа Голикова. Затем бой начал выламывать замок в письменном столе хозяина. Женщина, разбуженная шумом, окликнула китайца, он тотчас же бросился на нее и тонким крепким шнурком начал душить ее. Женщине, однако, удалось вырваться из рук убийцы и добежать до окна, в котором она выбила стекло, но китаец догнал ее и куском стекла перерезал горло. Совершив преступление и грабеж, он вышел, но, не имея помощников, нес с собой только большую коробку с серебряными ложками. Это сгубило его. Когда началось следствие, какой-то китаец проболтался, что утром увидел «Волка» с коробкой подмышкой. «Волка» схватили и повесили.

Я вспомнил о разведении и собирании грибов. Является это очень интересной формой промысла, исключительно для китайского вкуса. На упавшем или срубленном дубе спустя год начинают развиваться белые или желтые грибы из вида слизистых сморчков. Китайцы собирают их, сушат и продают китайским гурманам. Из этих грибов делают известное в Китае утонченное блюдо, действительно очень вкусное и ароматное.

Вот именно такие плантации грибов являются бедствием для дубовых лесов в Уссурийском Крае, Китайские вредители вырубали эти леса на реках Хор, Даубихэ и Улахэ исключительно для того, чтобы на срубленных стволах росли и множились сморчки. Срубленные гиганты лежат и гниют без какой-либо пользы для культурной жизни, так как спустя четыре-пять лет грибы уже не растут на этих стволах.

В Уссурийском Крае повторяется то, что произошло в самом Китае, где после падения феодализма крестьяне вырубили все дубовые леса, главным образом с той целью, чтобы реализовать вкусные грибы прежним феодалам.

Во время одного из своих путешествий по Краю, в районе реки Сучан, охотясь в лесах, я вместе со своим солдатом наткнулся на одиноко стоящую фанзу.

Мы незаметно вошли в нее. На кане лежали шесть китайцев. Они были прилично одеты и курили трубки, они вскочили при нашем появлении, но мой солдат, бывалый человек, поднял винтовку и приказал:

— Руки вверх!..

Все подняли руки, как по команде своего начальника. Предупредив меня, чтобы я держал свое ружье наготове, солдат подошел к столбу, на котором висели винтовки, вынул у них патроны, связал вместе все патронташи с зарядами и обратился к китайцам на русско-китайском слэнге, той непонятной смеси чуждо звучащих слов:

— Мы знаем, что вы хунхузы, плохие люди. За нами едут казаки и поступят они с вами «рц-szango»[14].

Но мы не хотим вашей погибели, поэтому заберем ваши винтовки и двух лошадей. Оружие спрячем около переправы через Сучан; когда же встретим казаков, то скажем, что никого из плохих людей не видели, а вы, немедленно после нашего ухода, убирайтесь отсюда на все четыре стороны. «Tunda?»[15].

— Tunda-la. Tunda! — ответили они хором.

— Szango![16] — с достоинством произнес находчивый солдат, сгребая и связывая винтовки.

Мы выбрались из фанзы с ружьями наготове, закрыли за собой двери и приперли их крепким колом; потом выбрали два самых лучших коня и удалились.

Несколькими неделями позже солдат продал свою добычу какому-то любителю старого оружия, особенно так востребованного, как оригинальное хунхузское и, хорошо на этом заработав, спросил меня, подмигивая плутовски:

— Любезный господин, скажите мне, кто там в этой фанзе был хунхузом? Эти бедные «manzy»[17] или, извините за выражение, вы и я?

— Естественно, что вы, — парировал я, смеясь, — боитесь, что порядочно нагрели руки на хунхузах и, как настоящий хунхузский начальник, не поделились с товарищем добычей?

— Я знал, что Вы не примете своей доли! Впрочем, простите… вы ехали вплоть до Владивостока на хунхузской лошадке! — фыркнул он, хитро посмеиваясь.

— Но ведь я отдал ее военным! — отвечал я.

— Это была уже ваша воля! — произнес он. — Нам беднякам это не по карману… Наше дело взять и продать, а дальше — что Бог даст!

Такой это был остроумный, смелый и хитрый человек.

XIII. В Черном котле

Для моих научных исследований, очень интересной местностью оказался так называемый Черный котел. Это котловина между реками Сучан и Тудагоу. Здесь находятся громадные залежи бурого угля, над которыми много и мудро поработала природа, исполнив функции инженера и химика.

Бурый уголь относительно недавнего происхождения, совершенно подобен углю, находящемуся повсюду на полуострове Муравьева-Амурского, а следовательно пригоден как топливо. В Сучанской Котловине, сама природа очень искусно создала доступ внутреннего тепла Земли к этим углям, которые ближе к поверхности Земли частично стали полукоксом. Таким образом в Черном котле Россия обладает бурым углем, хорошим как топливо, углем, дающим кокс, а следовательно пригодным для металлургических целей, и наконец, антрацитом, который под влиянием высокой температуры наиболее подвержен изменениям. В этом «котле» природа заложила громадную лабораторию, в которой оказались переработанными миллионы тонн угля.

Сучанские залежи угля составляют значительное богатство Края и имеют громадное промышленное значение, потому что ближайший коксующийся уголь можно получать только с Сахалина, но отсутствие на этом острове портовых сооружений и плохо организованная коммуникация становятся препятствием[18] этому.

Еще одним богатством долины Сучана является необычно урожайная земля — чернозем. Поэтому Петроградское Правительство направило сюда волну миграции, преимущественно из Киевского и Полтавского регионов, так как состав почвы в этих областях приближен к Сучанскому. Крестьяне здесь быстро освоились, развернули большие земледельческие хозяйства и достигли значительного благосостояния, увеличивая его охотой на соболя и на крупного зверя.

Вместе с долиной реки Тудагоу, где в руслах ее малых притоков обнаружено золото, округ Сучана представляет для капиталистов очень привлекательный объект. Впрочем, прежде всего, на него обратили внимание разрозненные банды китайских бродяг, которые добывали здесь золото и занимались охотой.

Близко от этих мест я встретил уже упоминаемую банду хунхузов, которых я вместе с ловким солдатом так бесстыдно ограбил.

В поселении, расположенном недалеко от разработок угля, я познакомился со старым веселым казаком, Кунгутовым. В свободное время я ездил с ним вместе на охоту, которая была прекрасной в плодородной Сучанской долине.

Когда инженеры, руководящие работами на угольном разрезе, узнали, что Кунгутов является моим товарищем по охоте, они рассмеялись и воскликнули:

— Кунгутов? «Пьяный Тигр»! Это хороший охотник и знает наизусть каждый уголок здешней тайги.

Тогда я уже выходил, и таким образом не успел спросить о причине такого странного прозвища, как «Пьяный Тигр».

Вместе с Кунгутовым я совершил несколько охотничьих вылазок на фазанов, а позже на кабанов, это бедствие для кукурузных полей.

На межах пшеничных и бобовых полей, среди зарослей гаоляна, или китайского проса, между кустами бобов сои, на берегах ручейков, заросших ивой и высокой травой, всюду встречали мы стаи фазанов. Мой охотничий пес, очень породистый сеттер-гордон, уже был так измучен и задерган волнующей охотой, что после обеда лежал и не хотел двигаться, скулить и лизать свои лапы, порезанные острой травой. Но когда поднялся и, прихрамывая, пошел за мной, уже в первых кустах забыл о своих страданиях, так как пробудил в нем охотничий пыл сильный запах фазанов, которых его чувствительный нос унюхал издалека.

Случалось так, что пес останавливался перед учуянной птицей в чудесной неподвижной позе, приводившей охотника в восторг, и здесь внезапно и с правой и с левой стороны с хлопотом крыльев и громким криком поднимались другие фазаны. Удивленная легавая ложилась почти на землю и, опасаясь повернуть голову, только щурила умные глаза и морщила лоб, упрямо втягивая дрожащими храпами наполненный запахом птиц воздух. Порой на полном бегу, описывая первый разведывательный круг, пес внезапно замирал на месте в необычной позе и стоял, пока я не приближусь. Когда же я подходил, он медленно поворачивал голову, нервно и громко принюхиваясь, и застывал время от времени на одно мгновение. Это означало, что мой гордон принимает в расчет птиц, которые затаились где-то поблизости в кустах бобов или в густых зарослях очень густой полыни. В таких случаях задавал я взбучку невинным фазанам, убивая дуплетом две штуки из своего «зауэра». Позже, охотясь в Сибири, я в высшей степени оценил преимущества пятизарядного винчестера двенадцатого калибра для дроби. Обладая этим дальнобойным оружием, убивал я из резко взлетающей стаи сразу по три штуки. Этот винчестер незаменим на весенних и осенних перелетах гусей и уток. Принимает много патронов, несет далеко заряд, является достаточно легким ружьем, крепким, и не боится жестоких условий охотничьего спорта.

Это касается летней и осенней охоты, зимой же, при резких морозах и снегах, мой винчестер модель 1895, порой, меня подводил, так как механизм, подающий патрон, несколько деформировался при низкой температуре. Помню, что, порой, благодаря ему, должен был даровать жизнь зайцам, лисам и сернам. Считаю однако, что американские спортсмены с Севера и из Канады, дали фирме указания, касающиеся перечисленных недостатков этого оружия, и, что новые модели избавлены от этих недостатков. К сожалению у меня нет, и даже не видел я оружия этого типа нового производства.

Однако же спортсменам, которым улыбается судьба, бросая их в такие леса, какие я посещал на Уссури, Сучане и Бикине, смело рекомендую винчестер двенадцатого калибра для патронов с дробью. Только охотник поймет, какое удовольствие доставляет обладание сильным и дальнобойным оружием.

На полях и в зарослях Сучана и Тудагоу, меня, наверное, запомнили фазаны до пятого поколения.

Я кормил ими в течение двух недель двадцать семей и, так мне опротивело это белое вкусное мясо, что позднее на Дальнем Востоке почти вообще не ел его, пожалуй, даже в виде любимейшего во Владивостоке супа из фазанов… на шампанском.

Монотонная и легкая стрельба по фазанам наскучила мне быстро, и захотелось мне более сильных охотничьих ощущений. Такие ощущения доставляла охота на кабанов (Sus skrofa). На Сучане она не является в полной мере безопасной, так как обычно происходит среди очень густых дубовых кустов и высокой травы, доходящей до плеч взрослого мужчины.

В этих зарослях кабаны объедаются желудями, падающими с дубов и буков, проводя там целые дни, ночами же они выходят на поля и грабят их самым ужасным образом.

Казак Кунгутов завез меня до местности Аксеевка, где в лесу были кабаны. Я взял с собой карабин Хенеля с оптическим прицелом и запасся пулей «дум-дум».

Кунгутов рассказывал мне о злоключениях охотников, занимающихся охотой на кабанов, не совсем приятных, как например, распоротый раненным кабаном-одиночкой живот или содранный клыком толстый слой кожи и мяса на лодыжке неудачного стрелка и что-то еще в том же роде.

Я прервал поток его мученических повествований вопросом:

— Скажите мне лучше, почему Вас называют «Пьяным Тигром»?

Он усмехнулся, пренебрежительно качая головой.