В людских и лесных дебрях

— Людская болтовня! — засмеялся он. — Не стоит рассказывать!

— Расскажите! — попросил я.

— Эээ, — произнес он недовольным голосом. — Произошел один раз такой случай, а людишки сразу прицепляют какое-то прозвище. Было это, уважаемый, так… На Сучанские шахты приехал губернатор из Владивостока. От нас до железнодорожной станции он ехал лошадями, а я был назначен верхом на лошади для его сопровождения. Когда прибыли мы на станцию, генерал на прощание дал мне в награду золотую десятирублевку. Понимаете господин, что каждый порядочный и здоровый человек в таком случае должен немного повеселиться. Ну и повеселился я немного в буфете, на железнодорожной станции, а утром уже сидел на коне и ехал домой тропинкой рядом с железнодорожным полотном. В моей голове был такой гул, шум и звон, как если бы рядом происходила битва с участием артиллерии. Ужасно был пьян тогда, ужасно! Еду и качаюсь в седле. Вдруг конь чего-то понесся, бросился в кусты, а я выпал из седла и, почувствовав высокую и мягкую траву, заснул как камень. Было это уже далеко после захода солнца, и уже сгустился мрак. Когда же проснулся, всходило солнце. Поднял голову — болит, тяжелая, как если бы кто в нее залил свинец. Хотел заснуть, не смог! Поднялся на колени и огляделся, чтобы понять, где нахожусь. Внезапно волосы поднялись у меня на голове…

На железнодорожной насыпи стоял тигр и, размахивая хвостом, смотрел на меня. Нельзя было медлить! Снял ружье, повешенное на плече, прицелился и, выстрелив, спрятался в кустах. Немного погодя выглянул. На полотне стоял тигр и смотрел в мою сторону. Был убежден, что промахнулся, что по пьяному делу легко может случиться, снова выстрелил, и снова спрятался. Целился хорошо, но опасался, что водка затуманила мне глаза. Стало быть, лишь спустя несколько минут поднялся, но тотчас же присел в кустах, так как тигр по-прежнему стоял на насыпи и поглядывал куда-то вниз. Еще раз выстрелил и снова спрятался. Лежал в кустах может быть целый час, желая себе, чтобы было лучше, если бы тигр ушел, так как и так ему никакого вреда не причиняют мои пьяные глаза и еще более пьяные руки. Пусть уж себе идет, потому что еще готов сожрать меня!

Наконец я выглянул после долгого лежания. На насыпи никого не было! Подождав несколько минут, я вылез с винтовкой из кустов и пошел к насыпи. Вижу, лежат сваленные три тигра! Всех убил по пьяному делу, а была это самка и двое самцов! За это меня прозывают «Пьяным Тигром».

Продал шкуры за шестьсот рублей во Владивостоке, а губернатор, узнав о моем приключении, прислал новую награду — двадцать пять рублей! И снова погулял и был пьяный, но уже без тигров! За это сам стал «Тигром», и даже пьяным! Глупая болтовня, бабские сказки! Всегда какие-то насмешки и остроты!..

Наконец «Пьяный Тигр» привез меня на место охоты.

Была это маленькая деревня из пяти-шести хат, принадлежащих богатым крестьянам, которые вместе держали около ста китайских батраков для возделывания полей. У них было много пшеницы, но они ее не возили в город на продажу, только нелегально перерабатывали на «сивуху», которую продавали окрестным крестьянам. Свои винокуренные «фабрики», устроенные весьма примитивно, они прятали в густом лесу, где было легко с топливом, а еще легче было скрыться от ревизоров и надзирателей акцизного управления, которое имело спиртовую монополию в своих руках, снимая таким образом с плохой привычки населения почти половину бюджета государства, и выслеживала частных конкурентов, какими также были жители маленькой деревни в Сучанском округе. Те находились в большой и короткой дружбе с моим «Пьяным Тигром». По-видимому, он был хорошим и давним клиентом. Приняли нас гостеприимно, а проявлением этого радушия было великое обилие водки, выпиваемой в каждую пору дня и ночи и по каждому поводу многократно совершенно неуместной, например, по причине усиления жары.

В окрестностях этой пьяной деревни мы с Кунгутовым охотились, а каждый убитый или даже подстреленный кабан становился причиной все новых пиров, страстным любителем которых был старый казак.

Как я уже вспоминал, охота всегда происходила в густых кустах и высокой траве… Мы шли с Кунгутовым обычно в каких-то пятидесяти-шестидесяти шагах один от другого через чащу, высматривая добычу. Летом кабан выделяет очень резкий запах пота, который предупреждает о близости зверя. Часто происходило так, что этот запах внезапно ударял в нос почти, одновременно с сердитым хрюканьем, а из кустов выскакивал кабан-одиночка и, ломая ветви и топча траву, убегал. Порой даже не удавалось увидеть его и, только шевелящиеся ветви и вздрагивающие сухие стебли травы, указывали направление его бега. Чаще всего кабан выскальзывал из чащи, не опережаемый доносящимся от него «запахом», таким образом, всегда нужно было быть начеку, так как старые одиночки часто мчались навстречу людям. Так было, собственно, при моем первом знакомстве с уссурийским кабаном. Мы уже миновали гладкую болотистую поляну с сожженной травой и вошли в заросли. Мне хватило ста шагов, когда почувствовал неприятный запах одиночки и, в ту же самую минуту зверь бросился на меня, как камень, катящийся с горы. Он вырвал с корнем большой дубовый куст и ударил левым клыком в толстый ствол березы, за которым я успел спрятаться. Он отколол кусок дерева и пробежал рядом со мной, как ураган, с бешеным хрюканьем. Затем он помчался на поляну, но там, на открытом месте, догнала его моя пуля «дум-дум». Угодила она ему в позвоночную кость и выскользнув, вышла за ухом. Он упал, как сраженный молнией, а когда мы его позже подняли, я убедился в эффективности действия «дум-дум».

Череп кабана был расколот и напоминал мешок, наполненный осколками костей, мозгом и кровью.

Мы подвесили кабана на ветку дерева, привязав, чтобы его не разорвали дикие звери и двинулись дальше. После возвращения мы послали крестьян за нашей добычей. Ходили мы по чаще до заката солнца и за это время я убил еще одного кабана, а Кунгутов — три. На этой охоте я имел возможность оценить охотничий опыт казака. Он стрелял с поразительной скоростью и чрезвычайно метко. Ему было достаточно, чтобы кабан выставил из зарослей хотя бы часть своего тела, чтобы «мигнул» ему только между двумя кустами: «Пьяный Тигр» уже посылал ему пулю, которая никогда не шла мимо цели! Он убил три кабана, а следы крови указывали, что стреляя, он поранил еще пять одиночек. Одного из подстреленных нашли проезжающие крестьяне назавтра, тут же у дороги. Другие кабаны, которые стали жертвами метких выстрелов Кунгутова, были схвачены и съедены тиграми, которые часто рыскают в этих окрестностях, привлеченные кормящимися здесь кабанами и сернами.

В течение одной из таких охот, мы наткнулись на уединенную фанзу, стоящую в глубоком овраге, среди густых лесных зарослей. Нашли мы старого китайца, который принял нас радушно, но постоянно крутился около небольшого сундука, стоящего в углу. Мы пили у него чай, долго разговаривали с ним, а когда уже собирались распрощаться, смущенный хозяин обратился к нам с такой речью:

— Осенью здесь проезжал китаец. Я не знал его. Он остановился в моей фанзе, заночевал, а позже заболел. Он долго жил у меня, а когда уезжал, вместо денег, которых у него не было, подарил мне какую-то доску из меди и сказал, что это несравненно дороже денег, так как эта доска некогда была сорвана с усыпальницы великого вождя и чудотворца. Может, взглянете на нее?

Разумеется, я согласился. Китаец отворил сундук и вынул из него красный платок, развернул его, подал мне металлическую доску, длиной двадцати пяти сантиметров и шестнадцати — шириной. Была она покрыта неизвестными мне знаками, связанными между собой, как вязаная работа; в глубине вырезанных знаков находилась черная эмаль.

С одной стороны доска имела остатки петли, из чего я сделала вывод, что была эта половина маленьких дверок какого-то шкафчика или шкатулки; с правого бока доски был обрублен каким-то острым предметом небольшой кусочек с частью знаков. Этот кусочек китаец мне подал тотчас же.

— Если, вы, заплатите мне двадцать пять рублей, отдам Вам эту доску, — предложил, несмело улыбаясь, китаец.

Я купил этот удивительный предмет. Позднее, во Владивостоке, ее осмотрел один богатый китайский купец и заявил, что это обычная медная доска, которая помещается на усыпальницах монголов-ордосов вместе с выбитым на них заклятием. Он спросил о ее стоимости, а узнав цену, сразу выплатил ее мне. Я оставил себе только маленький кусочек, который долго сохранял. Уже будучи в Петрограде, изготовил из него брелок для часов, а однажды, встретив в некотором обществе известного востоковеда, академика Рандлоффа, показал ему этот медный кусочек со странными знаками и рассказал о его происхождении. Он очень им заинтересовался, взял его и спустя несколько дней позвонил мне, сообщив, что старо-монгольская надпись, которая звучит так: «великому воину, который…».

Дальнейший текст остался на основной части доски, перепроданной мной китайцу.

Рандлофф утверждал, с полной уверенностью, доска золотая. Ювелир же, которому я отнес свой брелок, исследовал металл и констатировал, что это сплав золота и платины.

Таким образом, я узнал, к сожалению поздно, что китаец забрал у меня, по меньшей мере, два фунта золота и платины, лишив в свою очередь историческую науку очень ценного материала для исследований.

Тогда я не придал слишком большого значения этому поступку хитрого и бессовестного сына Небесного Государства. Но в настоящее время, когда судьба и история нашей эпохи бросала меня от Куэнь-Луня до Саян и от Джунгарии до Тихого Океана, где создавал историю этот «великий воин», о котором начинала что-то рассказывать оставшаяся у меня золотоплатиновая дощечка на брелоке от часов, не могу простить себе легкомысленности.

В моем воображении возникают славные картины далекого прошлого, когда простирали над Азией свою могучую власть потомки Темуджина-Чингиса, пастуха с Керулена, который сумел создать громадное государство и расширить его границы до Волги. О котором из потомков Великого Монгола говорила золотоплатиновая доска? Может, святотатственная рука китайского хунхуза или купца-эксплуататора сорвала ее с усыпальницы славного Хубилая или с печального надгробья Гунджюр-хана из Эрдэни-Дзу, который взял в жены польку, или же с каменного надгробия могилы Тамерлана Хромого, а может быть с арабского святилища последнего из великих Чингизидов — прекрасного султана Бабера?

Но на эти вопросы уже никогда не прозвучит ответ прошлого, потому что доску неизвестного воина китайцы давно уже переплавили, наверное, на перстни и кольца для своих «Si-fa» — женщин, с таинственными глазами и губами, знающими только непередаваемыми словами жалобы или слова грозной и мрачной любви.

XIV. Люди железной воли

На железнодорожной линии, связывающей Владивосток с Николаевском Уссурийским, находится станция и поселение Раздольное. В период колонизации этого края, была она одной из самых больших деревень, которая вскоре разбогатела, так как через нее проходили дороги, или тропы, ведущие с юга, от корейской и маньчжурской границы, с запада — от озера Ханка, а с севера — из тайги на Уссури, Даубахэ, Улахэ и Бикин. Охотники, агенты разных фирм, китайцы, корейцы, бродяги и все, которых кормили и обогащали дебри, проходили, направляясь во Владивосток, через Раздольное и, здесь были поставлены на них сети. Разные спекулянты за товары или за небольшие и часто фальшивые деньги скупали золото, оленьи рога, чудесные корни, меха и дубовые грибы; предприниматели разного сорта, как хозяева рестораций, постоялых дворов, игральных домов, опиумокурилен, грабители, бандиты, разные безнравственные типы, которые только ночами появлялись на улицах Владивостока, подкарауливали этих выходцев из лесов и алчными глазами всматривались в кожаные тюки, льняные мешки или корзины из камыша и ивы, содержащие сокровища дебрей.

Богатства эти разными дорогами, дорогами обмана или кровавого убийства, попадали в руки жителей этого поселения и уже оттуда через другие руки путешествовали на главный рынок во Владивосток. Из такого прошлого выросла зажиточность и развитие поселения. Уже были там добротные каменные дома, церкви, кое-какая общественная и светская жизнь, некоторые государственные учреждения, школы, казармы знаменитого драгунского полка, которым командовал известный спортсмен-кавалерист, бывший гвардейский офицер и друг императора Николая II — полковник Волков. В охотничьем клубе полковник познакомил меня с двумя, может быть, самыми яркими особами на всем Дальнем Востоке.

Были это братья Худяковы, простые российские крестьяне, прибывшие сюда на свой страх и риск тогда, когда только начиналась настоящая колонизация на Уссури. Они происходили с Северного Урала и были людьми, закаленными в условиях сурового климата; охотниками, которые между Екатеринбургом и устьем реки Кары, впадающей в Ледовитый Океан, знали все леса, горы и пустынные тундры этой северной глубинки. Прибыв на Уссури, они начали с того, что совершили двухлетнее странствие по краю, исходив его от реки Хубту на границе с Кореей вплоть до берегов Охотского моря; забирались на запад до озера Ханка и реки Сугача, а на востоке часто появлялись из лесов на побережье Тихого океана.

Из этой экспедиции вернулись они с совершенно определенным взглядом на ценности края и на его богатства, кроме того приобрели очень ценную вещь, а именно, знание китайского и корейского языков, наречий гольдов, орочонов и тунгусов, так как в течение двух лет общались с туземцами; характерная же для россиян способность к усвоению чужих языков и умение пользоваться небольшим количеством слов, оказывала им помощь в установлении дружеских отношений с пришельцами и туземцами.

Когда я познакомился с Худяковыми, они уже были зажиточными купцами и колонистами. Однако слушая их рассказы, а позже из уст давних жителей края, господ Поторочинова и Вальдена, узнав целую эпопею их жизни на берегах Тихого океана, я начал мечтать о написании повествования об этих людях железной воли. Но российская интеллигенция, находящаяся в это время в упадке, со слабой жизненной волей, с уверенностью не поняла бы яркой, полной приключений жизни этих колонистов, потому что любовалась она исключительно болезненными проявлениями и психическими переживаниями эпохи декадентства. Поэтому я удовлетворен, что смогу в настоящее время рассказать, хотя и бегло, о жизни и поступках Худяковых полякам и американцам, для которых настойчивость, находчивость и энергия являются основой могущества и счастья народа и государства.

В течение длительного времени братья Худяковы занимались охотой, добывая белок, соболей, куниц, хорьков и горностаев и, торгуя шкурками с иностранными агентами. Одновременно они вели торговлю с обитателями тайги, меняя порох, свинец, ружья, табак и чай на меха.

Таким способом они чрезвычайно быстро разбогатели, но не возбудили по отношению к себе ненависти туземцев, так как вовсе не эксплуатировали их и не торговали спиртом, этой отравой, ведущей к неминуемой смерти. В течение этого времени, когда братья вели исключительно охотничью жизнь, случаи охоты на «белых лебедей» становились более редкими, так как корейцы, идущие домой с большой добычей, крупно платили Худяковым за препровождение их до границы. Эти искушенные уральские охотники умели обходить казачьи «засидки» на лесных тропинках, а в случае встречи с бандитами, меткость выстрелов и отвага Худяковых были очень эффектной охраной для их одетых в белое, безоружных клиентов.

Имя Худяковых было известно во всей Корее и в Северном Китае и, этим обстоятельством в полной мере пользовались эти оборотистые люди, в руки которых попадали самые лучшие экземпляры женьшеня, оленьих рогов и золота, добытых желтыми людьми в уссурийских дебрях.

Отлично поняв значение торговли драгоценным корнем женьшеня, братья поручили жителям лесов выкопать целые растения этого вида и заложили первую плантацию женьшеня в каком-то горном ущелье Сихотэ-Алиня. Эта плантация существовала до 1917 года и дала хозяевам громадные прибыли.

Худяковы доставляли бродягам деньги, инструменты и продукты питания в целях организации поисков золота и ничего не потеряли на этом, так как те люди, неизвестно откуда прибывшие, чаще всего преследуемые полицией, никогда не обманывали и возвращали пособие, чем могли: золотом, мехом или просто оплачивали долг своей работой.

Главным полем деятельности братьев Худяковых была местность между поселением Раздольное и рекой Сучан, где рыскали тигры и барсы и, где по этой причине поселенцы не могли выращивать скот. Худяковы в течение одного лета выследили и убили шестнадцать тигров и пять барсов, совершенно очистив от них местность, при этом, отлично заработали на шкурах во Владивостоке, а от китайцев получили в лесу немало денег за сердца и желудки «большой кошки», так как эти органы используются китайскими и корейскими колдунами, как талисманы против нападения хищников и смертельных болезней.

Такой успех однако не был легким для достижения и каждый из братьев-охотников самое меньшее дважды был в когтях тигра и ужасные следы лап хищников они оба носили на груди и ногах. Однако их не отпугивала опасность встречи с ужасным зверем, а среди охотников-промысловиков и спортсменов слыли они победителями тигров.

Старший Худяков однажды рассказывал мне:

— Как Вы уже слышали, я убил около ста тигров и многое увидел и пережил на этих охотах. В результате мы с братом сделали одно наблюдение: преследуемый тигр быстро ориентируется и начинает предпринимать разведку, как бы изучая того, кто его преследует. Если за ним идет случайный охотник, не опытный, скажем не такой профессионал, как я или мой брат, тигр чаще всего обойдет его и спрячется в кустах или между камнями. Иначе поступает он с тем, кто имеет уже на совести кровь хищного зверя! Тигр, почуяв такого, сразу начинает охотиться на него, пытаясь подойти к нему и неожиданно напасть в месте, где охотник не имеет достаточно широкого пространства для прицеливания и выстрела, то есть где-то в гуще кустов, среди деревьев или же в каком-то горном ущелье, заросшем травой.

В нашей охотничьей практике после убийства третьего тигра, следующих мы не убили ни разу так, если бы они нападали спереди, но всегда, обернувшись всем телом назад, по причине обязательного нападения сзади. Нужно было внезапно обернуться и стрелять тогда, когда зверь был уже в прыжке или на бегу, или же припав к земле, готовился к нападению. Такой внезапный выстрел из неудобной позиции всегда был на грани риска для охотника. Если пуля не сразу остановит хищника, катастрофа бывает неизбежной. Зверь обязательно бросится и, тогда вся надежда на нож или топор. Мы пробовали защищаться так, и знаем, насколько подобная встреча с тигром опасна.

Сделали мы еще одно наблюдение. Если тигр голоден и выходит на поиски добычи, все равно нападает он на человека не слишком охотно, разве что голод приводит его к крайности. Но и тогда на белого он нападает редко, чаще на желтого: китайца или корейца. Если пара тигров, самец и самка, охотятся вместе, то встретив белого, желтого и собаку, идущих вместе, нападают в первую очередь на собаку, позже на желтого и только напоследок начинают атаку на белого человека.

— Тигры не любят мяса европейцев, — добавил со смехом Худяков. По-видимому, оно не вкусное, потому что пропитано алкоголем. Бывали случаи, что смертельно поранив и обездвижив россиянина, тигр предоставлял его собственной судьбе, но не съедал, в то время как китайца обгрызал так, как бы мы поступили с цыпленком.

Этот рассказ Худякова несколькими месяцами позже нашел подтверждение в случае, который произошел на железнодорожной линии, связывающей Харбин с Владивостоком, в лесах Северной Маньчжурии, недалеко от станции Удзими.

Я строил там в то время большую фабрику древесного угля для потребностей артиллерийских мастерских и железной дороги, во время войны с Японией.

Для защиты от хунхузов у меня было несколько солдат, из которых один был страстным охотником, и постоянно обеспечивал нас мясом кабанов, серн и оленей. Один раз он ушел очень рано в лес и не вернулся. Только назавтра заметили это и выслали людей на поиски. Нашли его, наконец, в кустах уже мертвого. У него был совершенно сломан череп и когтями поранен мозг, а все суставы были просто выкручены тигром, который, по-видимому, играл с несчастным таким же образом, как кот играет со схваченной мышью.

Охотники по этому поводу рассказывали мне, что тигр, схвативший человека, сперва его обездвиживает таким образом, что запускает ему в суставы свои ужасные когти, разрывая все связки, а кости выворачивает. Когда человек уже лежит безоружный и неподвижный, тигр разрушает ему череп и оставляет на долгое и мучительное умирание, пока, наконец, не возвращается, чтобы его съесть.

Во Владивостоке рассказывали мне о начале настоящей зажиточности Худяковых. Спустя несколько лет после своего пребывания на Уссури, Худяковы провели целый год на берегах Залива Императора, находящегося недалеко от устья реки Амур в Татарском Проливе. Там они вели торговлю с гольдами, кочующими охотничьими племенами, и одновременно форсировано строили две большие парусные лодки для дальних морских путешествий. Первым их намерением было обогнуть северный берег Сахалина и добраться до Залива Ный. Вблизи этого залива располагалась местность Нутово, изобилующая нефтью, как рассказывали охотники-туземцы Худяковым.[19]

Взяв с собой нескольких смельчаков, братья вышли в море, началась неистовая буря, которая понесла их лодку на север. Высадились они только в Охотском море на берегу неизвестного острова, который оказался южным островом группы Шантарских островов. Здесь отважные мореходы увидели целые стада тюленей и много китов в море. Тотчас же они организовали охоту на морских зверей и дошли в этом деле до большой сноровки, препятствуя японским браконьерам, бьющим тюленей без милосердия и вопреки существующим законам. Худяковы со своими людьми имели, порой, очень серьезные стычки с чужеземными вредителями, и не одна пуля завязла в теле отважных и предприимчивых пионеров Севера.

Почти в течение двух лет братья вели здесь свою операцию, завязали отношения с туземцами, оленеводами и охотниками, собрали значительное количество тюленьих шкур, китового жира, моржовых клыков; мехов, купленных у туземцев и, узнав, что в Петропавловске и Марково на Камчатке можно продать эти товары, двинулись на Север, где также нашли хороший рынок сбыта.

Худяков говорил мне, что они уже намереваются поселиться на Камчатке, чтобы заняться охотничьим промыслом на Шантарских Островах и на Охотском море, когда внезапно услышали о существовании вблизи северо-восточного берега Камчатки, на море Беринга, Командорских Островов, где, как им сообщили, имеются лежбища тюленей из вида самых маленьких, называемся по-английски «Seal», дающих очень дорогие меха, высоко оцениваемые на рынках Англии и Америки.

— Решили добраться на наших парусниках до Командорских Островов и заняться охотой на тюленей, количество которых, по рассказам камчадалов и купцов-контрабандистов, было просто неописуемым. Однако нас предупредили, что поблизости от этих островов постоянно крутятся небольшие японские парусники и даже канадские, которые стараются отыскать места пребывания тюленей.

Следовательно, мы приготовились к этому переходу надлежащим образом. На одном из парусников у нас даже имелась небольшая пушка, купленная в Марково.

Плыли мы достаточно удачно, но когда приближались к цели путешествия, нас догнал российский военный корабль, направляющийся к Командорским Островам, на которые напали японские пираты и заложили там свое поселение.

Присутствие военного корабля было для нас совершенно нежелательным, следовательно, мы решили переждать на море, вплоть до того, когда он удалится.

Десять дней мы провели на волнах, что, правда, с благополучным для нас результатом, так как, встретив большую стаю китов, устроили за ними погоню. Тогда мы добыли два морских чудовища и, отбуксировав их к скалистым рифам поблизости от островов, сняли с них жир и китовый ус, и вскоре, после окончания этой работы, заметили на горизонте исчезающий дым, оставленный военным кораблем, который направился на юг.

Плывя вблизи берегов, наконец, мы добрались до южного залива Острова Беринга. Но там ничего не нашли, кроме громадных косяков сельди, которые только что вошли в залив. Сделав запасы сельди, мы поплыли дальше, держась берега. Наконец на низком берегу какого-то маленького заливчика увидели мы картину, которой никогда не забуду! Там не было ни пяди свободной земли. Тысячи темно-коричневых тел тюленей отлеживались на солнце. Они спали, лежа неподвижно, как набитые продолговатые мешки, другие играли между собой, тяжело и неуклюже прыгая и переваливаясь вперед целым телом. На высоком песчаном бугре располагались старые тюлени, лежащие кружком. Когда бросив якоря, в легких челнах мы приблизились к берегу, несколько лежащих отдельно тюленей повернуло голову в нашу сторону, а спустя время начали неуклюже передвигаться в сторону остального стада.

Выходя на берег, мы вооружились тяжелыми палками и напали на стадо. Началась самая чудовищная бойня этих безоружных существ. Рыча протяжно и жалобно, падали они под нашими ударами один за другим. Только изредка старые самцы, поднимаясь на ластах, оскаливали клыки и отрывистым гневным лаем пытались нас испугать. Это было единственным проявлением протеста этих спокойных безобидных созданий. Мы забили около ста животных, выбирая самые большие особи. С этой целью мы поднялись на бугор, где лежали старые тюлени и перебили их всех поголовно. Но совершили мы большую ошибку, так как миновали стадо, оставшееся между нами и морем. Слишком поздно поняли мы свою ошибку: целое стадо, насчитывающее не менее тысячи пятисот тюленей, бросилось в море и исчезло в его волнах.

Уже позднее объяснили нам, что настоящие охотники загоняют тюленей на середину острова и выбивают ежедневно какое-то их количество. Остальные же не могут добраться до моря и в конце концов гибнут — опять же от рук охотников. Тюлени, которых мы обнаружили в последнюю очередь, оказались счастливее ста своих товарищей, сумев ускользнуть в море, и уже не вернулись на сушу, хотя и ожидали мы их в течение нескольких дней, тяжело работая над обдиранием шкур с обильной добычи.

Выдвинувшись далее на север, мы обнаружили еще один пункт на северном берегу острова из группы Командорских островов, где добыли еще восемьдесят пять тюленьих шкур и сразу же махнули прямо на юг, минуя Петропавловск и направляясь в сторону Сахалина, откуда после короткой остановки в порту Дуэ поплыли во Владивосток. Здесь мы хорошо заработали, очень хорошо! Расплатились с нами за труды и большие жизненные риски. На следующий год мы совершили еще более удачное путешествие на остров Беринга. Всю добычу мы продали немцам, которые конкурируя с американцами, соглашались на любую цену.

— Но, к сожалению, — закончил свое повествование Худяков, — было это наше последнее путешествие на море Беринга. Спустя год правительство послало туда чиновников и вооруженный отряд для охраны тюленей от чужеземцев и россиян. С этого времени можно было действовать только как браконьеры, чего мы с братом не любим делать…

— Как вы поступили со своими парусниками? — спросил я, заинтересованный подробностями этого морского приключения отважных мореходов.

— Они еще долго служили нам, — ответил он. — Мы приспособились так, что один из нас вел дела в крае; организовывал отряды охотников на соболя, медведя, тигра, куниц, белок, лосей, оленей, скупал женьшень, золото и весенние оленьи рога, или «панты», вырубал лес и готовил новые площади под возделывание пшеницы, бобов и проса, строил производства для изготовления соевого масла, возводил новые дома или выполнял доставку леса для железной дороги или же открывал и продавал новые территории с залежами угля, золота и руды. Второй из нас ходил по Охотскому морю, где около Шантарских островов охотился на китов, добывал из них жир и китовый ус, ловил лосося и сельдь и продавал этот дорогой и востребованный товар во Владивостоке или даже в Шанхае, куда добирались они на наших парусниках многократно и оттуда опять привозили китайский чай, «czesueze»[20] и английские шерстяные материалы. Одним летом мой младший брат доплыл снова до Моря Беринга и там, на берегу залива Анадырь, обнаружил значительное количество выброшенных морем янтаря и амбры. Он привез из этого далекого залива много янтаря, обломки которого весили, порой, по нескольку фунтов. И были они золотисто-желтого цвета, китайцы платили за них самую большую цену, так как в Китае янтарь используется не только для изготовления украшений, но также на амулеты, гарантирующие долгую и счастливую жизнь.

Амбра — это продукт жизнедеятельности китов, который, находясь некоторое время в морской воде, набирает сильный и очень приятный аромат. Амбра растворяется в растительных маслах и в спирте, что стало причиной ее использования на парфюмерных фабриках в Китае, где платят за нее цену, соразмерную с ценой такого же количества золота.

Худяков показал мне прекрасные нагромождения разных диковинок Дальнего Востока. Это был целый музей, в котором братья накопили корни женьшеня самых удивительных форм и расцветок (Pentifolia panacea genseng), весенние рога оленей, мускус, шкуры медведей, тигров и барсов, бивни моржей, кости китов, китовый ус, амбру, янтарь, золотой песок, дорогие камни, руды разного вида, шкурки уссурийских птиц, предметы религиозного культа гольдов, орочонов, айнов[21], камчадалов, корейцев и китайцев.

Спустя два года я узнал, что Худяковы пожертвовали свои ценные и редкие коллекции Музею Русского Географического Общества во Владивостоке и Хабаровске.

Братья Худяковы, их жизнь, их общественные и политические взгляды, черты их характера, возбудили во мне глубокую симпатию, и я всегда думал, что эти люди железной воли должны стать примером для молодежи, формирующей свою душу во время ослабления моральности и силы воли, нервной депрессии и политических, а также общественных потрясений.

XV. Юг в борьбе с севером

Как я уже упоминал, Уссурийская Железная Дорога связывает Владивосток со столицей всего Амурского Края, с городом Хабаровск. На половине дороги находится станция Шмаковка, на которой стоит достаточно заметный православный монастырь, «Шмаковская Обитель». Около ста монахов вели здесь огромное земледельческое и молочное хозяйство, разводили породистый скот[22] и коней, делали отличные сыры, занимались ловлей рыбы, ведя жизнь строгую, трудолюбивую и богобоязненную.

После нашествия большевистской бури от этого славного монастыря почти ничего не осталось, кроме строений. Скитаются они сейчас где-то по безмерному и возмущенному российскому морю, без крыши над головой, преследуемые властями, настроенными против религии, лишенные каких-либо прав. Скот вырезан для Красной Армии и для партизан, кони взяты для армии, монастырское имущество, святые образа и церковная утварь разграблены. Пустырями и руинами светит сейчас Шмаковский монастырь.

Я посетил его как-то во время своего путешествия по Уссурийскому краю. Тянула меня туда не только заинтересованность хозяйством монахов, сколько прекрасный лечебный источник, славящийся на весь Край и, расположенный в пределах монастырских земель.

Его содовая (натриевая), щелочная вода, с естественным содержанием газов, типа Giesshubler, Kreiznach или Кавказские Ессентуки.

Десятки семей приезжали сюда летом на курорт, находили приют в монастыре, врачебную помощь и исцеление.

Главной чертой этого источника была высокая радиоактивность его воды, устойчивость впитываемого чрез нее излучения. Из-за этого действие этого источника на больных было очень быстрым и эффективным.

Мне рассказывали, что в окрестностях монастыря имеются и другие минеральные источники, но кроме одного маленького источника с водой, содержащей достаточное количество угольной кислоты, и вытекающего из-под доломитовых скал, я ничего не нашел. Зато видел много интересных вещей, характеризующих жизнь на этих окраинах. В каких-то пятидесяти километрах на восток от монастыря я встретил на берегу маленькой горной речки «Кочевье покойников». На поляне и на берегу стояло менее или более двадцати юрт, или вигвамов, сооруженных из тонких березовых жердей и покрытых белой берестой, из остроконечных юрт не поднимались, такие привычные клубы дыма из горящих внутри костров. Перед одним из шатров сидел ссутулившийся человек. Стая черных косматых собак, с острыми ушами и с волчьими хвостами, бродила между юртами, угрожающе ворча и схватываясь между собой из-за чего-то, чего мы не могли издали разглядеть.

— Это, несомненно, кочевая стоянка орочонов! — объяснил мне мой проводник-монах. — Прибывают они сюда ранней осенью на зимнюю охоту на соболя. Это спокойный, трудолюбивый и добрый народ! Поехали к их юртам, потому что вы обязаны описать это.

Мы приблизились. Собаки с лаем и враждебным воем разбежались по кустам.

— Эй, приятель! — крикнул монах. — Примите гостей? Сидящий у юрты туземец не отозвался. Мы подъехали прямо к нему и… издали возглас ужаса. Упертый спиной в стену шатра, одетый в блузу, штаны, унты и шапку из оленьей шкуры, сидел мертвый человек. На лице, обгрызенном уже собаками, было видно скульные кости, а остальное мясо свисало черными лоскутьями, ладони были отгрызены.

В молчании, ошеломленные ужасом, мы взглянули друг на друга, слезли с коней и начали заглядывать во все юрты. Всюду были трупы, только трупы! Мужчины, женщины, дети. В одной юрте стая собак начала кидаться в разные стороны, стараясь выбежать из юрты, пока наконец они не нашли какое-то отверстие под стеной юрты и через него не выбрались наружу. В юрте никого не было. Чего же здесь искали черные угрюмые собаки? Вскоре мы поняли, что их сюда притягивало. Рядом с давно погасшим очагом, прицепленная к потолку на ремне, висела колыбель. Мы заглянули в нее. Там лежал ребенок. Мертвые глаза уставились в верхнее отверстие юрты, как если бы перед смертью обращались к Небу, прося о помощи и помиловании.

— Что стало причиной смерти этих людей? — спросил я монаха.

Но он снял шапку и начал тихо молиться. После долгого молчания, опустив голову на грудь, он произнес со вздохом:

— Это наше российское преступление, господин!

Не понял я, и он начал мне объяснять.

— Взгляните вокруг! Везде бутылки, жестяные банки, бочонки. Они были наполнены водкой. Она убила это кочевье. Российские купцы не считают туземцев за людей. Их можно безнаказанно грабить, обманывать, даже убивать, и тем более, спаивать алкоголем! Это обычный способ торговли россиян с кочевниками! Сперва всех споят, а потом за гроши скупят все самые дорогие меха, а заплатят за них водкой… Орочоны издавна становились пьяницами и за стаканчик водки собственную душу продавали дьяволам! Этим пользуются россияне. Так было и с этим орочонским родом! Наверное, где-то на Амуре продали они свою добычу и пьяные, еще зимой, прибыли сюда. Здесь во время какого-то своего праздника напились, а морозы и вихри докончили дело. Костры погасли, и погасла жизнь. Только собаки остались и принялись за работу. Видели кости человеческие, которые лежали в траве? Ведь это останки этих отважных и мужественных охотников и рыбаков. Большое преступление, уважаемый, совершается во имя золота и богатства! Дьявол бросил в человеческий муравейник эту заразу, а для ее расширения дал людям отраву — спирт! Тот ослабляет совесть, волю и силы, он же ведет к гибели!

Монах поднял руку вверх и погрозил кому-то, кто отравил совесть человеческую и отдал жизнь на произвол преступления и жуткой привычки.

Такая безнравственная деятельность российских купцов среди сибирских монгольских кочевников вела к полному угасанию недавно еще многочисленных племен. Делается это на Камчатке, на реке Анадырь, на Чукотском Полуострове, среди якутов, остяков и айнов на Сахалине.

Российские чиновники, врачи и охотники, которые изредка заглядывают в эти безлюдные края, всегда встречают кочевья вымерших туземных родов, причиной же катастрофы всегда является водка, которой российские эксплуататоры расплачиваются за меха.

Разные эпидемии, особенно же оспа, косят пьющее население северо-восточной части Российской Азии, и никто, кроме шарлатанов-шаманов, не борется с заразой. Но эта борьба не дает результатов, потому что шаманы не борются с микробами болезни, а с вымышленным собой духом, которого они пытаются отогнать и испугать гудением бубнов, свистом пищалок, и пьяными истеричными криками.

С очень тяжелым чувством, полные мрачных мыслей покидали мы стоянку мертвых кочевников. Поблизости, продираясь через высокую густую траву, мы обнаружили несколько фазанов, которые были уже почти сгнившие. Когда я осмотрел птиц, заметил, что была у них на шее затянута петля из конского волоса.

Это является обычным способом добычи фазанов, тетеревов и куропаток. Туземцы связывают густую траву таким образом, чтобы она создавала, как бы ряд небольших низких ворот, в которые закладывают петли из конского волоса. Фазаны и другие птицы, кормясь в траве, пробираются через нее, попадают в воротца и петли, и в результате гибнут таким варварским способом десятками и сотнями.

В окрестностях монастыря в Шмаково, где на территориях, принадлежащих монахам, имеются места, облюбованные многочисленными стаями фазанов, я видел многократно такие ловушки на птиц. Однажды я нашел в петле большую змею, которая перерезала себе горло конским волосом, привязанным к достаточно крепкому кусту, оборвала петлю и издохла, отползши едва ли на каких-то десять шагов.

Змея была длиной, около полутора метров, имела на светло-коричневом теле черные полосы и пятна и, принадлежала к виду боа-констриктор. Эти питоны, хотя и редко, но встречаются в Уссурийском крае, нападают же они не только на птиц, но и на серн, и даже на молодых кабанов. Во время изучения болотистой долины реки Суйфун, проезжая ночью на телеге по степной дороге, мы переехали змею боа, которая спала после хорошего и сытного обеда. Колеса телеги перерезали ее полностью, а в желудке змеи мы обнаружили пять зайцев, какую-то птицу и крысу.

Мне также рассказывали, что боа в некоторых местностях вблизи железной дороги становятся причиной уничтожения домашней птицы, душа кур, уток и гусей.

Музей Общества Исследований Амурского Края обладал перед большевистским нашествием несколькими экземплярами уссурийского боа.

Этот зоологический вид доказывает наиболее красноречиво, что Уссурийский Край является ареной борьбы юга с севером, на этой арене встречаются в одних дебрях: житель снежных пространств, соболь, с грозой субтропических джунглей — змеей боа.

Сама же природа, чтобы создать для боа условия, лучше ему знакомые, и понятные, бросила в уссурийскую тайгу пальму, Dimorphantus palmoideus, которая спокойно растет рядом с туземцем приполярной зоны, кедром, оплетенным виноградом, через который пробирается «кузен» бенгальского тигра — тигр амурский.

Все это вместе взятое склоняло путешественника к предположению, что природа в момент созидания этой флоры все перепутала, забыла о своих принципах и пристрастиях или же хотела выкинуть шутку. Некоторые шутки этого рода не являются для человека приятными вообще.

Расскажу об одной из них. Когда уссурийские колонисты начали сеять пшеницу южно-российских сортов, спустя несколько лет начала родиться пшеница, мука из которой была ядовитой. Крестьяне называли это «пьяным хлебом», потому что проявления отравления напоминали отравление алкоголем. Исследования, проведенные в этом направлении, доказали, что в пшенице развивается специфичный грибок из рода Mixomycetes, становящийся причиной ферментационных процессов в крахмале зерна, которые наиболее энергично развиваются во время ферментации теста из зараженной муки. В таком хлебе создаются так называемые «высшие спирты», как амиловый, гликолевый, глицериновый, а также ацетон.

В настоящее время уссурийская пшеницы уже поборола эту болезнь и все реже «пьяный хлеб» бывает бедствием края.

XVI. Охотничий рай

Если все же путешественник захочет увидеть в Уссурийском крае удивительную смесь Севера с Югом, место, где встретились Ледовитый Океан с Египтом и Индией, Сибирь с Японией, конечно непременно, должен увидеть озеро Ханка, лежащее на пограничье Уссурийского края и Маньчжурии.