В людских и лесных дебрях

Если же он не только исследователь, но и охотник-спортсмен, он будет иметь двойное наслаждение, так как само озеро, вытекающая из него река Сунгача и окружающие его на сто километров в разные стороны болота и топи, заросшие стеной камыша и тростника, являются настоящим охотничьим раем.

Я был на этом озере весной и зимой, и всегда выносил оттуда одинаково сильные впечатления.

В первый раз я побывал на Ханке весной. Это была ранняя весна, и на ручьях, а также на маленьких озерцах, окружающих это громадное озеро, еще держался лед. Правда, что он уже посинел и весь был продырявлен лучами солнца, но был еще достаточно прочным, чтобы держать человека и даже пароконный возок.

Я находился там вместе с группой охотников, которые выбрались на охоту на перелетных водоплавающих птиц.

С одной из станций Уссурийской Железной Дороги на нанятом возке направились мы в сторону северного берега Ханки. На громадном пространстве, около семидесяти километрах от озера, начинались болота, заросшие разными водными растениями. Сеть малых речек и ручьев, текущих из озера, прорезала эту равнину, на которой находились мелкие и большие озера, скрытые за высокой стеной тростника. Когда мы выезжали на рассвете, стоял небольшой морозец, но около полудня солнце уже так пригрело, что колеса нашего возка почти целиком увязали в мягкой болотистой грязи, кони же с трудом вытягивали ноги из топи. Мы ехали очень медленно и, наконец, наш кучер, казак, объявил, что кони не дойдут до намеченного нами места. Посоветовавшись, мы решили остановиться там, куда уже добрались, так как вокруг было достаточно много озер и укрытий, подходящих для охотничьих засидок.

Уже в дороге с трудом удерживались мы от возгласов удивления при виде бесчисленных, огромных стай гусей, лебедей и уток, летящих над долиной Ханки. Они опускались на озера и в заросли тростника или резко поднимались и устремлялись дальше, за весной, продвигаясь все севернее.

Мы задержались вблизи достаточно большого озера, к которому невозможно было подобраться из-за густого камыша и тростников. На берегу этого озера остался не вывезенный в течение зимы стог сена. Велели мы распрячь лошадей и устроить здесь лагерь.

Это были весьма простые приготовления. Мы вбили в землю две пары деревянных развилин, положили на них железный лом, на котором должен был висеть котел для приготовления супа и каши, а также чайник. Из сена, взятого из стога, приготовили мы мягкие подстилки для сидения и ночлега, поблизости сложили ящики и мешки с провиантом, инструментом и охотничьими припасами, и на этом закончили обустройство лагеря…

Не ожидая чая, который уже готовил наш казак, я взял ружье, свистнул пса и пошел к озеру. Мой сеттер-гордон сразу поднял голову, прижал уши, нервно вытянул хвост и начал осторожно подкрадываться к островку тростников. Я сам еще ничего не видел, но слышал, как плещутся и перекликаются на воде утки; из их голосов я даже различал отдельные виды. Порой до меня добирались басовые трубы гусей или протяжный стон северного лебедя. Под облаками тянулись птицы, стая за стаей, паря над озерами и, широкими спиралями снижаясь на их поверхность.

Собака внезапно остановилась у небольшого кусточка и замерла как статуя из бронзы, живописно напрягши мускулатуру.

Я удивился, так как куст рос из земли, где даже не было намека на воду. Я мог ожидать единственно бекаса или дубельта.

Приказал псу идти дальше. Едва он двинулся, что-то черное мелькнуло из-за куста и исчезло в высокой траве. Это была не птица, и таким образом я терялся в догадках, какой же зверь может находиться на этой топи. Я направил пса в ту сторону, куда направился зверек. Прошел пятьдесят шагов, когда пес снова остановился. Едва я сделал несколько шагов, когда из травы выскочил заяц очень темного цвета. Он почти добежал до зарослей ивы, когда я выстрелил. Он упал. Когда же поднял его и осмотрел, меня заставили задуматься небольшие размеры передних и задних ног, большая, чем у зайца, голова и почти совершенно черная шубка грызуна. Это был черный заяц, открытый на реке Сунгача, вытекающей из озера Ханка, известным путешественником Пржевальским.

Но Пржевальский назвал его зайцем, я же допускаю, что это был дикий кролик.

Несколькими годами позднее, а именно во время моего путешествия через Урянхай и Монголию, описанного в моей книге под названием «Через край людей, зверей и Богов», я убедился, что моя гипотеза не была лишена основания, потому что в окрестностях Хубсугул, в лиственничных лесах, вблизи поселения Хатгал я видел многократно диких кроликов с очень темным коричневым мехом, и напоминающих размерами бельгийскую породу этих зверьков. В котловине Ханки эти грызуны редки, так как, по-видимому, чистой породы не осталось, ибо кролики скрестились с обычными зайцами, среди которых часто удается встретить экземпляры с очень темными шкурками и внешним видом, несколько отличающимся от северного зайца.

Встреча с зайцем была случайной, и только черная шубка оправдывала мой выстрел, после которого с ближайшего озера сорвались тучи водоплавающих птиц. С шумным кряканьем улетали стаи уток и сваливались в дальних тростниках; тревожно трубя, вертикально вверх взмывали дикие гуси; пересекали воздух, бросались в разные стороны со стрекотом бекасы и кулики разных видов; осторожные лебеди, цапли и чуткие журавли, быстро махая крыльями, летели тут же над морем камыша и исчезали за высокими холмами на западе.

Я считал, что все уже закончилось, что я вспугнул всю птичью империю и испортил себе и своим коллегам охоту этого дня. Но не успел я еще привязать к поясу свой трофей, когда мой пес, отбежав на каких-то сто шагов, внезапно остановился у небольшой лужи, распростерся на земле в напряженной позе и замер в страстном ожидании. Я начал подходить и, приблизившись к псу на выстрел, крикнул:

— Взять!

Пес вскочил и прыгнул вперед. Из лужи, громко хлопая крыльями, сорвались три большие темно-серых утки, пронзительно крякая. Раздались два выстрела и две раненые утки уже бегали в траве, пытаясь скрыться от сеттера. Но тот уже их отыскал одну за другой и принес мне живых. Вскоре они уже находились в моей охотничьей сетке. После этой репетиции я вернулся в лагерь и извинился перед коллегами, что вспугнул дичь. Они начали смеяться, один же из них сказал:

— Дорогой, даже если бы Вы стреляли постоянно, и то для нас еще много останется! Сейчас день, но уже после заката солнца вот вы удивитесь, что тут будет твориться! Сколько, Вы, взяли с собой зарядов?

— Пятьсот, — ответил я, стыдясь, правда, своего корыстолюбия.

— Что?! — воскликнули охотники. — На три дня пятьсот патронов? Каждый из нас имеет с собой по две тысячи и кроме того запас пороха, дроби и гильз.

Я был удивлен этими словами, но в глубине души похвалил себя за предусмотрительность, потому что сунул в свою сумку сто штук стальных гильз, две банки пороха и пятифунтовый мешок дроби номер три, прекрасного при охоте на уток и даже на гусей при выстреле с небольшого расстояния.

С большим нетерпением я ожидал вечера. Даже не хотел есть. Просмотрел свои пояса с патронами, которых было шестьдесят четыре, взял еще двадцать и разложил их по карманам своей меховой охотничьей куртки, которая уже видела столько замечательных охот в лесах, горах, на озерах и морях Европейской России и Азии; вычистил ружье, смазал касторовым маслом свои высокие, почти до пояса, охотничьи сапоги, привязал пса к колышку, вбитому в землю, так как вечером, на перелете птицы, он был не нужен и мог только помешать мне и, сидя в мягком сене, завистливо поглядывал на летящих в разных направлениях уток, гусей и лебедей. При этом я все время опасался, что до вечера пройдет вся птица над болотами Ханки, а для нас останутся только мелкие птицы, множество которых летало в тростниках, пело, ссорилось и даже дралось.

Наконец пришло это долгожданное мгновение: я сидел уже в своем укрытии на берегу озера, притаившись за тростниками. Солнце медленно, как бы издеваясь над моей нетерпеливостью, опускалось на запад, очерчивая в небе громадную дугу. На землю спустились первые волны мрака, еще прозрачного, пропитанного светом, и в гуще тростников и камыша обрисовались сапфировые и фиолетовые тени, в которых искали ночного приюта мелкие птички, чирикая сонными уже голосами. На западе начали пылать расплавленным золотом и драгоценным пурпуром маленькие облачка, неподвижно стоящие на бледно-зеленом небе. Какая-то тень, как прозрачный креп накрыла верхушки сухих тростников и бурые бархатные их султаны, все контуры и формы, притемнила золотые пластины озер и розовые ленты ручьев и речек. Таинственная тишина наплывала отовсюду и, казалось, все звуки, отголоски и говоры придавила к внимательно слушающей сухой траве. Давно уже умолкли веселые обитатели тростников и камышей — певчие птички, которые просвистев последнюю благодарственную молитву или прощание гаснущему солнцу, уснули; утихло кваканье проснувшихся кое-где жаб, затаился ветерок, колышущий сухие стебли и траву, замороженные зимней стужей; не плескались утки на озере, и только время от времени сопровождали тишину резкие зигзаги летучих мышей, бесшумно разрезающих воздух.

Солнце выглядывало из-за горизонта, лучезарной короной своих огненных волос, но само уже утонуло где-то на западе, за фиолетово-сапфировым хребтом лесного Сихотэ-Алиня.

На небе еще догорали полосы зеленых, золотых и пурпурных сияний; плыли, как бы набухшие кровью и расплавленные в огне, странствующие летучие облачка, но на земле, в зарослях тростников и камышей, уже гнездился мрак, а из него начинали подниматься туманные испарения и ползли, стелясь по неподвижным сонным верхушкам бурно разросшегося камыша и гибких ив, вывернутых как сплетения бьющихся змей.

Тишина становилась еще более глубокой и могущественной.

Поражало даже гудение комаров и шорох ползущего по стеблю тростника жука-рогача.

Исчезли последние гонцы заходящего солнца и, тишина всевластно объяла землю.

Внезапно издалека приплыла на волнах тишины и ниспадающего мрака короткая, басовая и громкая песня. Снова тишина, а затем новая песня, уже ближе, громче и какие-то отголоски, шума и эха движения.

Невысоко над топью, вытянувшись в треугольник, как острие стрелы, летел косяк гусей. Опытный глаз насчитал тридцать две птицы. Летящий впереди вожак изредка спокойно и громко «трубил» басовым на три тона голосом, как бы успокаивая или уговаривая к чему-то.

Грянул первый выстрел. Он упал, как гром и потревожил, разорвал, заклубил тишину. Зашумели возмущенные заросли, на болотах и озерах тревожно крикнули и шумно сорвались утки, где-то близко свистели несущиеся в ужасе кулики, крикливо простонала озерная чайка, а сверху, безвольно цепляясь за воздух одним крылом, быстро падал большой дикий гусь. Клин, угрюмо покрикивая, взвился вертикально вверх, выпрямляя свой строй и вытягиваясь в подвижный волнующий шнур, как летящая осенняя паутина, и начал быстро удаляться от предательского озера, охота началась…

Изо всех укрытий гремели выстрелы, я видел или слышал падающих птиц. Три раза мне пришлось возвращаться из своего укрытия в лагерь за новыми патронами.

В этот вечер на перелете я сделал около двухсот выстрелов. Бывали моменты, когда стволы моего винчестера и запасного ружья так разогревались, что не мог прикоснуться к ним рукой.

На вечерних перелетах, в этом обманчивом мраке, в котором тонет пространство и все размеры, стреляют на разные расстояния, не считаясь с надежностью выстрела.

Когда уже совершенно стемнело, пустили мы собак на поиски убитых или подстреленных птиц, которые сами не смогли найти или достать.

Как уже писал, в этот вечер стреляли, очень много, а мои трофеи составили несколько десятков птиц и в том числе шестьдесят четыре утки, среди которых было двадцать шесть разных видов. Остальную часть добытой птицы составили гуси и северные лебеди (Cugnus musicus); между ними угодил под мой выстрел индийский фламинго, который приблудился, наверное, к косяку обычных журавлей.

Во время этой охоты, где почти всем приходилось стрелять на большом расстоянии, надлежит оценить пятизарядный автоматический винчестер для дроби за его дальнобойность, надежность механизма и, что самое важное, за выносливость при сильных зарядах. Некоторые выстрелы из этого оружия были просто удивительными. Другие охотники доставили в наш лагерь целые груды убитых птиц. Казак тотчас же выкопал яму, выложил ее сеном, кусками льда и снегом и устроил таким образом ледник, сложил туда наши трофеи и укрыл все толстым слоем снега и сухого камыша. После ужина, наполненного оживленными, часто смешными враками о прошедшей охоте, мы устроились на мягких подстилках. Я долго не мог заснуть.

В моих ушах гудели и звучали выстрелы, я слышал трубные кличи гусей и крики уток, дергался на отголосок садящихся на воду птиц. Были это эха пережитых в этот вечер впечатлений, но когда проснулся ночью, наяву долго прислушивался к ночным звукам.

По темной бездне неба передвигались, изредка покрикивая, косяки гусей и уток; стонущими, с металлическими нотками голосами перекликались лебеди; где-то совершенно близко заорала цапля, испуганная горящим костром; крякали и попискивали утки и кулики, пересекая со свистом воздушное пространство. Жизнь кипела целую ночь, так как перелетные птицы догоняли быстро передвигающуюся на север весну, чтобы где-то в тундре Азии, в болотах побережья Ледовитого океана или на островах, расположенных в дельтах великих сибирских рек, где ничто не угрожает жизни молодого поколения, завести свои потаенные гнезда, ревниво скрываемые от человеческих глаз. Бедные птицы! Не думали они, что осенью этой самой дорогой должны лететь их дети и, что здесь в зарослях на Ханке будут поджидать их охотники. И сколько же таких предательских мест могли встретить эти свободные птицы, прежде чем с берегов Северного Океана, долетят они до болот и озер, скрытых в джунглях Индии?!

Вторую охоту мы устроили себе перед рассветом и при первых отблесках восходящего солнца. Она была более трудной. Птицы стали более осторожными и обнаруживали нас в засадах среди тростников своим зорким взглядом. Однако же и тогда добыча была очень обильной. Я застрелил несколько уток, а между ними экземпляр очень редкой южно-китайской, встречаемой также в Японии, утки мандаринки, с выступающими над крыльями двумя белыми, как парус, широкими перьями. Похоже, что эта утка вьет себе гнездо не в траве, а на деревьях. Каким образом забралась она сюда, так далеко на Север? Была это, вероятно, целая трагедия. Отбившись от своей стаи, присоединилась она к северным товаркам и с ними вместе прилетела на Ханку, где настиг ее выстрел охотника. Кроме этого я убил три красных казарки (Casarca Rutila) — которых называют в Монголии «птицами-ламами» по причине красного оперения, напоминающего цветом плащи буддийских священников — лам.

Когда взошло высоко солнце, птицы начали огибать наши «засидки». И тогда я удивился остроте зрения, наблюдательности и осторожности птиц, которые с большого расстояния всегда могли заметить эту опасность: тогда взмывали они на недоступную для выстрела высоту, или меняя направление полета, оставались вне досягаемости выстрела.

Мы вынуждены были прекратить охоту, и собрались у костра, где дожидался нас горячий чай и испеченные на рожне утки и гуси, что очень искусно и быстро готовил наш услужливый казак.

XVII. В трясине

После раннего завтрака мои товарищи снова легли спать, я же взял пса и погрузился в море камыша и почерневшей прошлогодней травы. То и дело выскакивали бекасы и кулики. Но я не стрелял в них, так как во взятых патронах была крупная дробь, к тому же, я уже знал, что должен экономить свои охотничьи запасы. На бекасов мне приходилось охотиться многократно в другом месте, а именно на болотах под самым Харбином, там, где в настоящее время возводятся здания железнодорожных мастерских. Нужно упомянуть, что маньчжурский и уссурийский бекасы относятся к так называемой даурской разновидности этого вида куликов (Gollinago); он больше своего европейского родственника и отличается от него в полете: делает в воздухе более короткий и менее замысловатый зигзаг.

Я с трудом пробирался через густые заросли сухого тростника, среди которого еще лежало много снега. Сразу понял, что с точки зрения добычи, сегодня я не буду иметь хорошей охоты, так как трава и тростники ломались подо мной с громким треском и пугали дичь, но я шел, потому что хотел немного изучить эту болотистую котловину, о которой с таким воодушевлением писали путешественники: Пржевальский, Буссе и Маак, и одновременно понаблюдать жизнь водоплавающих птиц в полной свободе, что так страстно любил с детских лет. Так как моя мать, когда я был еще ребенком, на прогулках в лесу или в поле, приучала меня к этому и пробудила во мне горячую и прямо стихийную любовь к природе, особенно не тронутой рукой человека и не изуродованной им, например… фабричной трубой.

Эта моя любовь к девственной природе, к жизни зверей и птиц вероятно и стала причиной моей охотничьей страсти, потому что в такие минуты пробуждается во мне первобытный человек-охотник, борющийся своей ловкостью, меткостью глаза и силой за пищу и существование. Помню сам хорошо, что то же самое говорила обо мне мать, что я никогда не бросал камни в собаку или кошку, не причинял вреда курам, домашним уткам, голубям и воробьям, но когда впервые увидел зайца, гонялся за ним во весь дух и бросал в него камни, с желанием попасть в него. Было же мне тогда всего пять лет. После этого события я упросил, чтобы мне купили пистолет, стреляющий бумажными пистонами, и сам выходил на охоту. Успешно подкрадывался к диким уткам и тетеревам и пугал их из своего пистолета, целясь очень старательно. Только удивлялся, что никогда никого не убивал. Тогда я еще не знал, что для добычи дичи недостаточно только шума из пистолета.

Помню также еще одно проявление своей любви к дикой и девственной природе. Уже будучи студентом, я принимал участие в экскурсии на Кавказ. Кто-то из местных жителей показал мне гору, куда, якобы, не ступала нога человека. В течение целого дня карабкался я, калеча себе руки и ноги, пока, наконец, не добрался до вершины.

Я был счастлив и горд, что первый на этой горе с тех пор как она появилась на поверхности Земли, и что только орлы до сих пор были моими соперниками. Горы, леса, реки, море и города там, внизу, а я здесь, высоко, под облаками.

Я огляделся радостно и внезапно вздрогнул. На поверхности темно-серой скалы я прочел надпись, сделанную мелом: «Здесь был клоун А. Дуров» (известный в России цирковой клоун). Под скалой лежала коробка из-под сардинок, осколки бутылки и поломанная коробка из-под спичек.

Почувствовал обиду, оскорбление и заплакал.

Эта, собственно, стихийная тяга к природе, которая помогла мне пройти в тяжелейших условиях, в 1920–1921 гг. Центральную Азию, когда я бился за существование в одиночестве, скрываясь под корнями дерева в Енисейской тайге, когда в трясинах Урянхая я боролся с большевиками, в голоде и холоде переходил Тан-ну-Ола и Гоби, это же влечение погнало меня в топи Ханки.

Затаившись на берегу маленького озерца, провел я долгие мгновения, прижав к себе пса, чтобы он не вспугнул стайку уток, которая села на воду. Я с интересом наблюдал их оживленные движения, когда они гонялись, ныряли за добычей, дрались за нее, плавали, перелетали с места на место; пронзительно, как если бы ругаясь ссорились и кричали пострадавшие, и, лукаво склонив голову, поглядывали на кружащегося под облаками большого черного орла с белым хвостом.

В другом месте я видел стаю журавлей, которые устроили «дансинг». Несколько журавлей создали круг, а внутри круга один из них, забавно выбрасывая ноги, кланяясь в разные стороны головой размахивая крыльями, танцевал, время от времени издавая музыкальные звуки, достаточно хриплым и скрипучим голосом, но, несмотря на это, вполне приемлемо для товарищей, которые начинали трепыхать крыльями и перебирать нетерпеливо ногами. Когда танцор закончил свой фокстрот, на его место вышел другой и исполнил что-то вроде onestepa к великой радости всего журавлиного собрания, а также моего пса, который начал громко смеяться, или лаять, чем испугал танцоров.

Переходя от озера к озеру, я добыл несколько уток, которые, не заметив меня за тростниками, неосторожно вылетели прямо на меня. Наконец я забрел в такие заросли ивы и тростников, что с трудом передвигался вперед, тем более, что снег там уже совершенно растаял, и мои ноги увязли почти до колен в размякшей земле, пахнущей гниющими растениями.

Я шел осторожно, внимательно раздвигая перед собой стебли и ветви, так как знал, что где-то здесь должно быть озеро, потому что уже заметил несколько стай уток, которые опустились в эти заросли, а в нескольких сотнях шагов от меня носились с пронзительными криками мелкие речные чайки.

Пес шел за мной, наступая мне на пятки, так как не хотел калечить себе нос об сухие стебли и траву.

Вдруг заросли внезапно расступились, и я увидел перед собой достаточно широкий берег, а дальше большое озеро. Я не мог оторвать глаз от этой картины! Берег был усеян птицами, а поверхность воды черна от стай гусей и уток.

На берегу, в каких-то шестидесяти шагах от меня, прохаживалась стайка китайских журавлей (Grus montignesia), среди которых выделялись два японских журавля (Grus Lencochen). Это экзотическое сообщество жило в самом лучшем согласии с обыкновенными европейскими журавлями, может быть с теми самыми танцорами, которых испугал мой пес.

Немного далее стояли серые цапли, по колено в воде и, нахохлившись, они опустили головы, возможно приглядываясь к своим мокнущим ногам. В эту минуту они очень напоминали старых женщин в морской купели.

Гомон, крики, плеск, свист, наполняли воздух. Целое это птичье сообщество шумело, как могло и как умело. По-видимому, о чем-то они между собой говорили, ссорились, вели политические споры, ругались, сплетничали, бормотали себе под носом колкости, остроумничали, смеялись грубовато.

Особенно мокнущие в воде цапли, неохотно приглядываясь к публике, делали какие-то очень едкие замечания по чьему-то адресу, потому что все сообщество начинало на разные тона ужасно шуметь.

Я был уверен, что цапли критиковали кокетство серебристых лебедей, которые купались на середине озера, причесывали черными клювами белоснежные перья и делали себе «маникюр».

Гордые птицы держались в отдалении от других и с пренебрежением поглядывали на остальное сообщество, что, видимо, возбуждало его зависть и ненависть; цапли же, пользуясь общим негодованием и неприязнью, агитировали против прекрасных птиц незаметным, но эффективным способом.

Но внезапно все на мгновение умолкло, а позднее птицы с пронзительными криками начали подниматься и полетели в разные стороны в безумном испуге.

Только тогда я заметил быстрого сокола-сапсана, который выскользнул неожиданно из-за кустов, в мгновение ока поднялся высоко над озером и камнем упал на стаю уток, кормящихся у островка тростников. Молниеносно он схватил одну из них и понес над водой, направляясь в сторону холмов, тянущихся к северу.

Нападение хищника разбудило мои кровожадные инстинкты. Я сделал три выстрела из винчестера, один за другим, целясь в журавлей. Два из них упали, тяжело ударившись грудью о прибрежный песок. Таким образом я добыл два экзотических экземпляра: китайского и японского журавлей.

Когда, покинув вместе с моим четвероногим помощником берега озера, снова пробирались мы через чащу, я оказался свидетелем чрезвычайной сцены, полной дикого очарования.

Быстро ныряя вниз, с явным намерением скрыться в тростниках, летела какая-то большая птица, которую я принял за цаплю. За ней мчался орел, распростерши широко крылья, и все более снижаясь, пока, наконец, стремительным броском не спустился почти до земли; тогда он быстро начал догонять свою жертву, после чего вынудил ее снова подняться высоко в воздух. Тогда двумя могучими спиралями с молниеносной скоростью он вознесся наверх и завис над жертвой. Это продолжалось несколько секунд, затем орел, внезапно прижал к телу крылья, превратившись в маленький черный клубок, который начал камнем падать на летящую вкось цаплю. Она заметила этот маневр и незамедлительно приготовилась к обороне. Закинув голову на хребет, птица выставила в сторону хищника клюв, намереваясь пронзить ему грудь, когда он налетит на нее со всего разгону.

Но орел заметил этот маневр и понял план цапли.

Со всего размаху он ударил ее в тыльную часть тела так, что она кувыркнулась в воздухе и начала падать грудью вверх. Орел, ожидавший этого мгновения, напал на цаплю и нанес ей смертельный удар. Цапля начала беспорядочно падать вниз, слабо помогая себе крыльями и косо приближаясь к земле. Наконец птица сумела обуздать свое падение и упала на тростники в каких-то трехстах шагах от меня. Тогда я бросился к ней через чащу, стараясь опередить орла, который собирался добить ее на земле. Шум ломаемых мной сухих стеблей испугал его, орел поднялся высоко и кружил надо мной. Мой пес отыскал птицу. Это была не цапля, а очень редко залетающий сюда японский ибис.

Был это прекраснейший экземпляр, превышающий размерами большую цаплю. Его хребет и хохол на голове были голубого цвета, бледно-розовая грудь и пурпурные крылья довершали изумительное убранство этой редкой птицы. Она уже не дышала, когда орел разорвал ей горло там, где шея связывалась с грудью. Благодаря орлу, я добыл для музея прекрасный экземпляр птицы редкого вида.

Пройдя несколько километров и подстрелив несколько уток, решил я уже более не стрелять, потому что мой мешок сделался очень тяжелым, а впереди меня ожидал достаточно трудный кусок дороги до лагеря. Дорогою, среди тростников, наткнулся я на большую поляну, выжженную степным пожаром, устроенным местными крестьянами для истребления сорняков и удобрения почвы; после сожженной травы остается пепел, обильный поташом. На земле, черной от углей, торчали обгоревшие тростники, а между ними лежали, сверкая на солнце, большие куски бумаги. Случилось мне пройти через это выгоревшее место, но каким же было мое удивление и отчаяние моего пса, когда бумага, лежащая между островками тростника, сорвалась с шумом, превратившись в фазанов и улетела.

Охотники рассказывали мне позже, что фазаны часто прилетают на сожженные торфяники, на которых они лежат целыми часами, расправив крылья, как можно шире. Видимо, так они лечатся от какой-то болезни, может быть от паразитов, часто беспокоящих диких птиц.

Это место на болотах устроило мне еще одну неожиданность, с которой я долго не смог примириться. Пройдя обгоревший торфяник, я начал подниматься на невысокий холм, покрытый кочками. Земля там была совершенно мягкая, я несколько раз поскальзывался и даже один раз упал.

Поднявшись после падения, я внезапно заметил лиса, который стоял около кустов и зорко поглядывал на меня, когда я схватился за ружье, он побежал, ловко лавируя между кочками. Я выстрелил и, зная, что дробь слишком мелка для такого сильного зверя, послал вслед еще один заряд. Лис упал и начал крутиться на месте. Легавая бросилась к нему, но добежав до лиса, пес спокойно помахал хвостом и вернулся ко мне. Дрессированный для охоты на птицу, пес не понимал удовольствия от стрельбы по зверям, а тем более в далекого собачьего родственника!

Лис, перестав крутиться и кружить между кочками, лежал неподвижно с вытянутым на земле прекрасным рыжим хвостом. Успокоившись, я начал заряжать ружье снова, но тогда лис воспользовался этой минутой, вскочил и, пробежав несколько шагов, скрылся в норе.

Я ругал, как умел, своего пса. Пес был пристыжен, но не мог понять почему.

В это время начало смеркаться. Уже не шло речи о том, чтобы перед началом охоты успеть в лагерь, тогда решил я охотиться отдельно и тотчас же поискать для себя укрытие. Намеревался идти в лагерь, когда наступит ночь, ориентируясь на пламя костра, который будет виден издалека, добычу же оставить на месте и послать за ней на завтра казака.

Передо мной была равнина, достаточно большая, заросшая невысокой травой. У конца этой равнины при последних лучах заходящего солнца поблескивало озеро и чернели какие-то заросли. Там собственно и решил я сделать «засидку». Двинулся прямо в сторону озера, но не прошел нескольких шагов, как земля исчезла у меня из-под ног, и я попал по пояс в жидкую черную и вонючую грязь. С трудом выбравшись на более сухое место, я попробовал идти в другом направлении. Там была более твердая земля, хотя и продавливалась под ногами, но держала тяжесть человека. Осторожно ступая и исследуя каждую пядь земли, наконец, добрался я до озера. Здесь я привязал моего «Верного» к кусту, сам же спрятался в чаще тут же на берегу. Пришел я в момент, когда солнце как раз исчезало за горизонтом, и начался перелет птиц. Миллионы водоплавающих и болотных птиц летели в разных направлениях над громадной котловиной Ханки. Я стрелял до тех пор, пока не остался у меня только один патрон. Этот я должен был сохранить на всякий случай. Собрал я с помощью собаки свою добычу, состоящую в основном из гусей, стаи которых раз за разом садились на озеро так близко от моего укрытия, что одним выстрелом я убивал не менее трех гусей. Сложив добытых птиц в кустах, я прикрыл их сорванной травой и начал оглядывать местность.

Уже спустилась тьма. На небе ползли тяжелые, черные тучи. Звезды, как бы погасли. Я не мог ничего распознать. Считал, что выпало мне разложить костер и заночевать без чая, испекши себе какую-нибудь птицу на углях, и, перекусив шоколадом, плитка которого была в моей сумке, когда внезапно вдали вырвался большой огонь. Сообразил, что это был наш лагерь, и что мои товарищи бросили в костер сено, подавая мне сигнал. Вскоре до меня начали долетать залпы. Это также был сигнал. Сидя в укрытии, я отдохнул, затем закинул ружье на плечо вместе с легкой торбой и с опустевшими поясами для патронов, и двинулся в путь. Мне нужно было пройти равнину с топью, скрытой под травой. Местность, через которую я шел утром, я не узнавал, и вынужден был идти напрямик.

Меня охватило неприятное предчувствие грозящей опасности, когда снова начала прогибаться подо мной почва. Тревога росла. Я ничего не видел перед собой в этой кромешной темноте; ступал осторожно, ощупывая ногой землю после каждого шага. Снял ружье, чтобы иметь возможность опереться на него в случае падения в топь. Я шел очень медленно, «Верный» тоже был сосредоточен и шел за мной с опущенным хвостом.

Вскоре я почувствовал перед собой поверхность воды. Земля стала более мягкой, и я несколько раз проваливался по колено. Начал обходить эту лужу или маленькое озерцо, но земля не становилась тверже, так как даже пес, скуля от страха, угодил в болото.

Все осторожней двигался я вперед и, вдруг вздрогнул. Какие-то черные бесформенные призраки маячили справа от меня и при приближении разошлись в разные стороны. Вскоре сориентировался, что это растущие на болоте кусты, которые передвигаются и колышутся на прогибаемой под моим весом почве. Под поверхностью земли таилась пучина, наполненная зловонной водой и липкой грязью с остатками гниющих растений, образующих торфяник.

Я давал себе отчет, что только счастливое стечение обстоятельств спасет меня от непредсказуемой случайности того, что под моими ногами прорвутся тонкие слои дерна, покрывающие топь. Что я буду делать тогда в этой темноте? Кого звать? Откуда ждать помощи?

Меня вернули к реальности слова одного из моих знакомых: «Зачем перед смертью заказывать траурное богослужение?» Я удвоил осторожность, старался ступать как можно легче, не совершать не нужных и панических движений и выбрать наиболее короткую дорогу до края топи, который был обозначен темными пятнами кустов ивы. Через некоторое время я заметил темную стену зарослей и, погрузившись еще раз достаточно глубоко в грязь, вышел наконец, на твердый грунт.

Немного отдохнув, я еще долго после этого брел до лагеря, огибая озерца, переходя через ручьи, плутая среди кочек, скрытых в высокой траве и, продираясь через тростники. В конце концов оказался я среди охотников, сильно обеспокоенных моим отсутствием.

Я переоделся у костра в сухую одежду, подсушил вещи и, ужиная отличным супом, прислушивался к бесконечным рассказам о разных приключениях, связанных с ночным блужданием в топях.

Вскоре я заметил, что отсутствует среди нас один охотник. Был это немец, бухгалтер Уссурийской Железной Дороги, некий Мартин Лютер.

Оказалось, что он пошел навстречу мне, опасаясь, что я заблужусь или утону. Хотя и Лютер еще не вернулся, не было причин для беспокойства.

— Лютер знает здесь каждый бугорок, каждую лужу, этот не заблудится! — говорили охотники.

Как если бы в ответ на эти слова, где-то далеко вырвался вверх красный язык пламени и, внезапно скользнув к земле, разлился в узкую золотистую полосу, которая расширялась все дальше. Время от времени из этой подвижной, быстро бегущей полосы, взлетали высоко огненные волны, бросая под облака снопы красных и золотистых искр. Огонь двигался быстро, пожирая все большие пространства котловины, покрытые сухой травой.

— Это «пал», степной пожар! — воскликнул один из охотников. — Как бы только до нас не дошел, так как придется заранее переносить лагерь, а здесь все-таки место, отличное для перелета!

Спустя полчаса пожар начал слабеть, хотя и еще достаточно долго во тьме светилась узенькая ленточка огня. Но и та вскоре разорвалась на мелкие полоски, от которых постепенно остались светящиеся точки, гаснущие одна за другой без следа.

Одновременно с этим мы услышали шорох тростников и тяжелые шаги. Немного погодя из темноты вывернула сухая высокая фигура Лютера и его старого, чрезвычайно толстого пса, Османа.

— Вы не попали в пожар? — спросил его кто-то из охотников. — Кто же пустил огонь?

— Это я! Сушил хвост моему Осману, так как он озяб ужасно! — спокойно ответил Лютер, садясь у костра и закуривая трубку.

Все долго дивились добродушному немцу, что собирался спалить всю котловину Ханки и нас с ней вместе, чтобы только у Османа был сухой хвост.

XIII. Перед лицом смерти

— Знаете, господа! — воскликнул на рассвете Лютер, когда мы были уже готовы идти к нашим укрытиям. — Достаточно этой охоты! Скучно, когда только утки и гуси, гуси и утки! Вчера, лазая по болоту в поисках господина Оссендовского, я сделал важное открытие! Началась миграция серн!