В людских и лесных дебрях

— Каким образом вы запрещаете им это? — спросил я, уже догадываясь об истине.

— Очень это простое предприятие! Устраиваем себе на тропах «засидки» и ждем. Почти все тропинки еще в давние времена были окружены таким образом. Корейцы идут в одиночестве, так как взаимно не доверяют друг другу, и прокрадываются, прячась в лесах и кустах. Когда казаки услышат шум шагов или стук топора, или заметят ночью на верхушках деревьев отсвет от костра корейца, хватают они такого «белого лебедя» и забирают содержимое его корзины. Порой бросается он на нас с топором или ножом, защищается ожесточенно — только пуля его успокаивает навсегда. Если он плачет и проклинает, казак его тоже застрелит, зачем же жить такому неудачному «лебедю»? Так или иначе, должен умереть…

Так говорил спокойным звучным голосом, старый казак, и я не имел причины не верить ему, потому что передо мной лежали запятнанные, скорее всего человеческой кровью, лохмотья корейской одежды, а из кустов выглядывали замаскированные под земляной холмик предательские «засидки».

— Ведь это преступление? — заметил я, глядя на казаков.

— Какое же там, извините, преступление! — парировал молодой. — Разве это люди? Это «гадины»! И много их, как муравьев! Теперь уже редко бывает такая охота, так как ездят они сейчас железной дорогой и на кораблях и, только самые бедные прокрадываются лесами. Впрочем, власть, за охоту на «белых лебедей» сажает казаков и крестьян на шесть месяцев в тюрьму, а Цырила Фоменко посадили на целый год: какой-то консул заступился за убитого, узнав об этом от китайцев, которые видели труп корейца, а позже встретили Фоменко, который «наводил порядок» в корзине «лебедя». Прежде царила тут свобода! Это был рай для смелого и сильного казака! Минули те времена! Теперь идешь лесом, и даже здесь телеграф тянется неведомо куда и зачем! Наверное, чтобы ограничивать свободных людей…

От всего сердца ругали они это ненужное изобретение цивилизации и, закончив с медведем, двинулись дальше.

Наткнулись мы на большую поляну, с которой поднялась стая фазанов. Я в полной мере воспользовался этим! После каждого моего шага с кустов или из травы вспархивали фазаны, серые курочки и золотые петушки, переливающиеся на шее, грудке и хребте разными цветами. Я совершил настоящий погром, стреляя непрестанно. Выстрел в фазана несложный, потому что птица срывается с места кормежки с шумом, хлопаньем крыльев и криком, тяжело и очень медленно взлетает вертикально вверх на десять-пятнадцать метров и только после этих маневров начинает лететь по прямой линии, совершенно ровно и со значительной скоростью. Поскольку охотник не стреляет, когда фазаны находятся в чаще и требуется быстрое прицеливание и ловкость, то ему быстро надоедает такая охота. Особенно это касается Уссурийского края, где количество фазанов просто ошеломляющее. В окрестностях Залива Посьета я охотился в компании двух офицеров и в течение дня мы убили двести семьдесят птиц.

Другой же птицей, в большом количестве находящейся в этом крае, является бекас даурский. В 1905 году на болотах, тут же за главными мастерскими Восточно-Китайской железной дороги, охотясь с восьми утра до полудня, убил я восемьдесят бекасов.

Так выглядит этот охотничий рай, а среди трофеев стрелка можно встретить даже «белых лебедей», несчастных корейских скитальцев, которые, разбогатев благодаря тяжелой и всегда опасной работе в лесах Уссури или в ущельях Сихоте-Алиня, направляются на свою родину, в страну Печального Заката, где еще более печальную жизнь ведут их семьи, покинутые на целые годы отцами и мужьями. Напрасно будут они ждать их возвращения, напрасно питать надежду на лучшее будущее, так как там, около тайных казачьих скрыток, на незнакомых тропинках остались от них только окровавленные лоскутья белой одежды, разорванные пулей, и, лишь порой, кости. Тела давно исчезли, растащенные тиграми, медведями и волками.

Такие мысли угнетали меня, когда я встречал в уссурийских дебрях эти кровавые пути «белых лебедей», что весной брели на север к надежде, а осенью тянулись назад на юг… в объятия неизбежной смерти от рук «европейцев» - россиян, несущих «культуру» на Дальний Восток.

VII. Клуб тигра

Я провел несколько дней в поселении Новокиевск, где приглядывался к его жизни. Постоянно бывал в обществе местных офицеров. Особенным было это общество. Большинство составляли офицеры, сосланные сюда за разные неблаговидные проступки, как, например, растрата казенных денег, пьянство, нечестная игра в карты, скандалы, убийство солдат и за жестокость в казармах. Были это типы дегенеративные, падшие, находящие развлечение только в водке, картах и разврате. Большинство было холостяками, поэтому в случае прибытия офицерской семьи, начинались романы, скандалы и поединки.

Отрадным исключением становились офицеры из хороших семей, назначенные в Новокиевск случайно. Жизнь этих людей становилась непрестанной мукой.

Они не могли акклиматизироваться, привыкнуть к омерзительным условиям жизни и сосуществования с подонками. Единственным развлечением и средством убить время для них становилась охота. Кроме этого не было ничего — ни книжек, ни общества, ни культурных удовольствий. Они обычно бежали отсюда как можно быстрее, при первой возможности, но кому это не удавалось, тот был обречен на самоубийство. Чаще всего этот горемыка начинал пить и, в бессознательном состоянии, в приступе пьяной веселости или отчаяния, всаживал себе пулю в лоб или в сердце.

Кладбище в Новокиевске являло собой мрачную страницу истории российской колонизации на побережье Тихого океана.

Большинство же их, однако почти забытое властями, брошенное на берега мертвого залива, на дикое пограничье Кореи, сумело как-то существовать.

Гомерическое пьянство, азартная игра в карты и нескончаемые, часто кровавые скандалы еще как-то освещали жизнь этих падших людей. Наилучшей иллюстрацией этого ужасного существования офицеров берега Посьета был «Клуб тигра».

Во время моего пребывания там, уже он был вынужден скрываться, потому что его не терпели власти, но двадцать лет назад он существовал вполне открыто, а слава его доходила даже до Центральной Сибири. Тогда он носил странное название — Общество (Союз) Ланцепупов.

Я перескажу рассказ о нем старого офицера, который провел долгие годы в Новокиевске.

— Вечером, после хорошей пьянки, собирались мы в офицерском казино, грязном и темном сарае, пропитанном испарениями алкоголя. Достаточно было трезвому человеку только войти в это помещение, чтобы мгновенно почувствовать себя пьяным. Пьяные же уже раньше находились в состоянии мрачного отчаяния или находились в припадке гнева. Эти настроения породили соответствующую игру, отысканную на берегах Нижегородского Залива, в казармах Новокиевска. Называлась она игрой в тигра. Игроки создали Клуб Тигра, который до 1895 года носил название Союз Ланцепупов. Члены Клуба входили в комнату, освещенную только одной свечой. Затем вытягивался жребий: белый и красный. Белый означал охотника, красный — тигра. Охотник получал заряженный револьвер, тигр получал колокольчик. Остальные участники размещались на верхних ступеньках лестниц, приставленных к стенам, оставляя внизу только охотника и тигра. Когда все находились на своих местах, приглашали слуг, которые немедленно вносили подносы с большими стаканами, наполненным водкой. Главные действующие лица получали вместо водки спирт или крепкий арак. После распития этого «прохладительного напитка», слуги гасили единственную свечу и удалялись, плотно закрыв за собой дверь. Раздавалась команда: «Пошла охота», и игра начиналась.

Тигр крался бесшумно в темноте, так как перед игрой снимали обувь, таился в углах комнаты, порой, ложился на пол или полз на брюхе, стараясь обмануть бдительность и слух охотника. Внезапно раздавался звонок, глухой и оборванный, а за ним выстрел охотника в тигра.

Временами сразу же слышался грохот падающего тела убитого или раненного «тигра», порой, радостный крик: «Промазал, теперь ты будешь тигром!»

Игроки менялись ролями, и игра продолжалась дальше. Порой после такой «веселой» ночи в Клубе Тигра, утренние патрули находили на берегу залива тела убитых офицеров. Все знали, каков был конец этих членов Союза Ланцепупов, но в рапортах всегда писали, что «такой-то и такой-то офицер были найдены мертвыми вследствие неосторожного обращения с огнестрельным оружием».

Рассказчик задумался на мгновение, охватывая взглядом годы, проведенные в казармах Новокиевска, а потом поднял голову и пробормотал:

— А все-таки, в самом деле, эта игра в «тигра», была самым лучшим во всей нашей жизни в поселении и в казармах, там, на берегу залива! Это была проклятая жизнь, мерзкая, грязная, животная!..

Он выругался ужасно и замолчал, пыхтя дымом трубки!

VIII. В дебрях

Я не могу забыть о моей экспедиции на север от Владивостока, где я занимался геологоразведкой месторождений золота и залежей угля. Здесь простиралась дикая «тайга», уссурийские дебри, океан зелени, мешанина флоры Севера и Юга. Здесь, на другом берегу Уссурийского Залива, поглотили меня глухие безлюдные ущелья Центрального Сихотэ-Алиня. Вьющиеся в глухомани и то и дело исчезающие тропинки вели от фанзы к фанзе, где жили российские и китайские охотники.

Я часто задерживался в этих одиноких фанзах. Порой меня принимали вежливо и гостеприимно, иногда же, при моем приближении к избе, ее хозяин выбегал и молнией скрывался в лесу, порой даже, пуля из невидимой винтовки свистела у меня над головой, как предостережение, чтобы я миновал жилье этого человека, по-видимому, не любящего общения.

Однажды вечером мигнул мне сквозь чащу огонек. Я направился к нему и вскоре увидел небольшой домик из тонких бревнышек, оштукатуренных глиной. Забор из стоячих стволов деревьев с тяжелыми воротами из грубо отесанных досок окружал эту «фанзу». Я крикнул, чтобы отворили ворота, а мой проводник, казак, ударил прикладом ружья в забор. Послышалось какое-то бормотание, непонятный чужой выговор и, ворота медленно приоткрылись. Сперва появился бумажный фонарь, а потом встревоженное исхудалое лицо китайца с большими испуганными глазами. Волосяная коса была обвита вокруг его головы, а за прическу была всунута трубка.

— Ни льяо-хо![8] — приветствовал его казак на маньчжурском языке.

Китаец начал быстро кивать головой и что-то бормотать. Мы ничего не могли понять, хотя проводник бегло говорил на маньчжурском наречии. Китаец же продолжал что-то бормотать глухим, постоянно срывающимся голосом. Наконец он широко раскрыл рот и приблизил к своему лицу фонарь. Мы заметили остатки отрезанного почти у самого горла язык и выбитые передние зубы.

Казак быстро объяснился с калекой с помощью жестов и, вскоре передал мне, что наш хозяин был искателем женьшеня, пока однажды не напали на его дом, в этом лесу, хунхузы. Приказали, чтобы отдал им всю добычу. Он, однако, отказал им. Тогда они начали его пытать, вбивали под ногти щепки, припекали ноги на горячих углях, наконец, отрезали ему язык и выбили зубы. Но он не указал тайника, где хранил колдовской корень. Объясняя все это бормотанием и жестами, китаец, казалось, хотел нас убедить, что теперь, когда ступни его ног обожжены, ногти вывернуты и обрезан язык, он ничего уже не боится, не признается в своей тайне никому, в том числе и нам.

Что касается меня, то именно так я понял бормотание и жесты китайца.

Мы устроились в его домишке с комфортом. Наносили много свежей травы и устроили удобную постель, расседлали коней и привязали их под стрехой маленькой конюшни, стоящей тут же, у фанзы; принесли воды из ручья и начали готовить чай, китаец был растроган и успокоился на том, что ничего не требуем от него и даже угощаем табаком и сахаром. Он принес нам корзину фазаньих яиц и вязанку морской капусты.

После ужина, который мы съели вместе с ним и, после чая, стал он очень общительным. Бормотал он все быстрей и громче, размахивая руками, постоянно озираясь по избе и рыская по всем углам. Наконец он нырнул в какую-то дыру, исчез на мгновение и вскоре появился с загадочной миной на лице. Что-то держал на ладони, прикрывая другой рукой. Когда же он подошел к кану[9], освещенному нашими свечами, бросил нам два больших коричневых корня удивительной формы, очень выразительно напоминающей тело человека. Было видно голову, грудь, ноги и руки с длинными искривленными пальцами. На голове росли тонкие сплетенные волосы. Казак, хороший знаток этих вещей, внимательно оглядел корни и произнес с затаенным угрюмым вздохом: — За такие женьшени во Владивостоке или в Хабаровске некоторые дали бы столько золота, сколько они весят. Это старые, здоровые и самые сильные корни.

По его вздоху и угрюмой мине я мог судить, что если бы меня не было, немой китаец, с полной уверенностью, снова бы подвергся пыткам на предмет указания тайника сокровища, так ценимого на Востоке. В полночь, когда мы уже лежали в своих постелях, при слабом мигании лампадки, вошел товарищ калеки, второй искатель женьшеня. Это был гигант, с суровым и почти угрожающим лицом, с широкими плечами и могучей шеей медведя. Когда он передвигался в тесной избе, казалось, что он ее развалит. Он задержался у нашей постели и зорко разглядывал нас, но сразу же успокоился, жестами объяснившись с немым; сдернул ружье, поставил его в дальнем углу, вынул из-за пазухи маленький кожаный мешочек и отдал его старику. Тот поднес мешочек к лампадке и, торопливо развязав, начал разглядывать добычу. По-видимому, она была хорошей, так он радостно бормотал и хлопал в ладоши, как ребенок. Гигант раздевался медленно и был он, вероятно, очень измучен; с трудом проглотил мисочку каши из проса, выпил чай и, громко кряхтя, упал на кан. И вскоре он захрапел, как конь, а немой снова нырнул в какой-то тайник и долго не возвращался. Сдавалось мне, что слышу грохот катящихся камней и глухой скрежет железа; впрочем, может быть это был сон, так как уже не помню когда вернулся несчастный калека. Назавтра, с рассветом, мы были уже на ногах и пили чай, закусывая его сухарями и бисквитами. Гигант, еле сдерживающий стоны и смертельно измученный, тем не менее оказался очень разговорчивым и общительным человеком, он неплохо говорил на русском языке, потому что жил во Владивостоке уже несколько лет и служил там в качестве боя[10].

Мне думалось, что этот лакей с телом слона и шеей медведя, наверное, был незаменим в обращении с мебелью и предметами домашнего обихода. Представлял я также себе, как например, он прислуживал у стола, мыл рюмки «Baccara» или гладил батистовое белье.

— Тяжелая и опасная наша работа! — говорил он, попивая чай и кривя, порой, лицо от боли в суставах ног. — Чтобы найти корень, человек должен обойти горы и долины, почти на коленях, так как это небольшое растение и, как правило, скрывается в густой траве. Наконец, найдешь желанное место и, тогда нужно ощупать каждую пядь земли. А тут еще нужно остерегаться. «Большая кошка»[11] и барс тоже приходят сюда за женьшенем. Корень приносит силу и долгую жизнь, значит, они его ищут и потом съедают. А когда встречают человека или медведя, начинают борьбу и никогда не уступают, разве только погибнут в схватке. Я уже шесть лет брожу по тайге и убил девять тигров и два барса, а медведей даже сосчитать не могу! Не боюсь «Большой кошки», потому что когда убил первую, которая напала на меня на Майхэ, на поляне с корнями, я съел ее сердце и желудок. Однако более страшным является дьявол, который охраняет женьшень. Он маленький, красный, с горящими глазами. Днем он охраняет корни таким образом, что ослепляет человека, а ночью зажигает траву и впивается в грудь, высасывая кровь!..

— Видели его? — спросил я.

— Я нет! Но старый Фу-Дзян два раза видел его, и вся его грудь изодрана когтями дьявола! — отвечал гигант.

— Часто происходит, что дьявол превращается в женьшень, который вырастает перед искателем, а когда тот приближается, отодвигается все дальше, пока человек не потеряет дорогу и не погибнет в дебрях. Это со мной произошло в прошлом году. Иду себе ущельем и высматриваю вытянутые листья чудесного растения. Вдруг вижу большой лист и красные мелкие цветочки, как огоньки, старый это должно быть корень! Подхожу, а приблизиться не могу; расстояние остается тем же самым. Кружил, кружил по лесу и внезапно исчез лист и цветки. Оглядываюсь — нет ничего! Искал всюду, но найти не смог. Уже приближался вечер. Я хотел вернуться в фанзу, но не смог сообразить, где нахожусь! Блудил до полуночи, пока уже совсем измученный не уселся под деревом и собирался заснуть, когда внезапно услышал, что кто-то громко ходит, продираясь через лес. У меня не было тогда ружья, только топор. Приготовился. Наконец увидел медведя, который шел и принюхивался. Он поднял голову и остановил свой взгляд на мне. Затем двинулся в мою сторону, приблизился ко мне и уже был в пяти шагах. Потом заглянул мне в глаза, повернулся и пошел. Я остался под деревом. Медведь оглядывался на меня несколько раз, потом вернулся и, снова оглядываясь, ушел! Понял я, что моя воля при мне, что вернулось мое самообладание. Я пошел за ним, а он привел меня к нашему ручейку, откуда попал я сразу на фанзу. Много, Ta-je[12], много удивительного можно увидеть в тайге!

Он встал, потянулся со стоном так, что затрещали суставы, перебросил ружье через плечо, лопату и нож привязал к поясу, за который заткнул также топор, и вышел. Заметил я, что взял он с собой на целый, наполненный работой день, два небольших «mento» — хлебца, приготовленного на пару.

Мне приходилось встречать и другие фанзы, где жили охотники. Они редко использовали ружье, охотясь с помощью разных силков и ловушек. С помощью силков ловили соболя, куниц и хорьков. Применялось обычно два вида силков: обычная сеть, или западня, чрезвычайно примитивная, но сооруженная на основе знания обычаев зверей.

Такая охота происходит обычно зимой, когда на снегу можно разглядеть следы добычи. Охотник идет по следам соболя и куницы до их гнезда. Зверя обнаруживают в дупле дерева. Охотничья собака, так называемая чао-чао из вида косматых волков, со стоячими ушами и черным языком, начинает лаять, почуяв зверька, и царапать ствол дерева. Любопытный и обеспокоенный соболь тотчас появляется на верхних ветках дерева и изучает обстановку. Тогда китайцы срубают ближайшие деревья, если жертва может на них перепрыгнуть и убежать. Потом ствол дерева окружают со всех сторон свободно повешенной на кольях сетью. Наступает облава. Китайцы пугают обитателя гнезда, ударяя топором в ствол, крича и бросая вверх палки и камни. Соболь взбирается на самую верхушку дерева, но, постоянно вспугиваемый шумом, возвращается в гнездо, из которого немного погодя снова убегает. Это продолжается достаточно долго, пока вконец отчаявшийся зверек не соскальзывает ловко вдоль ствола вниз, чтобы соскочить на землю и убежать, но здесь он попадает в сеть, которая спадает с кольев и сразу же оплетает его, когда он старается освободиться, постоянно дергаясь. Удар обухом топора прерывает часы его жизни. Так гибнут соболя, куницы и хорьки.

Ловушки, используемые для этих хищных зверьков, достаточно просты. Соболь всегда старается ходить по лежащим стволам деревьев и не любит рыться и увязать в снегу. Охотник, зная эту привычку, ставит на таких соболиных дорогах ловушку — доску, подпертую с одного конца легким прутом, вверху же прижатую тяжелым камнем. Соболь, двигаясь вдоль лежащего дерева и встречая помеху, не соскакивает в снег, а начинает протискиваться, стараясь проскользнуть между доской и краем ствола. Наконец задевает он за прутик и, доска падает, прижимая своей тяжестью зверька. Этот способ применяется для ловли куниц и хорьков, только с приманкой — привязанной живой птичкой.

Оленей и лосей ловят осенью, устраивая для них так называемые «солонцы». Охотник летом выжигает в лесу достаточно большую поляну, избавляя ее от кустов и травы. Землю же в течение лета подсаливает. Звери начинают приходить сюда лизать соль, в результате после этого на земле остаются глубокие канавки. Когда же звери освоятся с местом и часто приходят сюда, осенью выкапывается на этой поляне несколько глубоких канав, прикрытых сверху ветками и сильно посоленной землей В эти канавы попадают олени, лоси и серны, потому что ветки ломаются под их тяжестью. После этого зверей убивают топорами и копьями.

С помощью таких канав ловят также бурого владыку дебрей — медведя. Его приманивают падалью, а в дно вбивают заостренные колья, на которые падает хищник.

Поразительная вещь, но тигр никогда не попадает в такую западню. Он кружит вокруг и всегда чует работу своего врага — человека — и отойдет как можно дальше от искушения и опасности. Алчные охотники охотятся на тигра с винтовкой в руках и охотно хаживают на него, так как китайские лекари платят большие деньги за желчь и сердце тигра, а колдуньи, шаманы разных племен, кочующих в уссурийских лесах, ищут для амулетов когти и клыки владыки тайги.

На реке Майхэ, где я исследовал месторождения бурого угля, встретил фанзу российских охотников. Было их двое, и имели они двух хорошо дрессированных собак. Я прибыл в их поселение накануне их охоты на тигра, так как они нашли в окрестных лесах многочисленные следы этого хищника.

— Это должно быть старый и дерзкий тигр, — рассказывал мне один из охотников. — Ночью перескочил забор казачьей хаты, похитил корову и с ней вместе перескочил через забор. Она, по-видимому, соскользнула у него с хребта и упала на забор, но он ее вытянул, оставив на остриях столбов куски ее шкуры и шерсти. Было это неделю назад, после чего тигр исчез, теперь же снова появился и утащил позавчера двух собак. Завтра идем на него с Божьей помощью!..

Они пригласили меня с собой, когда увидели мой карабин Henela с оптическим прицелом и большой маузер в деревянной кобуре. Я согласился. Назавтра на рассвете вышли мы на охоту. Была осень и лес стоял в золотых и пурпурных одеждах, как бы украшенный празднично. Мы шли тропинкой среди густых кустов, растущих на мягком грунте. Внезапно собаки остановились и начали принюхиваться, тревожно выставив уши. Увидел, как мои товарищи, оглядывались по сторонам с пальцами на спусковых крючках. Но собаки успокоились и помчались к лесу. Спустя несколько минут они остановились и, прижав носы к земле, казалось, замерли в этой позиции внимания и раздумья. Охотники тоже изучали местность. Вскоре мы наткнулись на место, где тигр лежал. Трава была помята, а на сухой ветке, лежащей в траве, мы обнаружили глубокий свежий след ужасного когтя. Собаки уже осторожней бежали вперед, но вскоре снова остановились. Теперь на мягкой земле я увидел глубокий след лапы тигра. След этот, окруженный следами когтей, был совершенно свежий.

— Он должен быть где-то здесь! — шепнул мне один из охотников. Оба постоянно оглядывались, время от времени резко поворачивая назад. Позже я узнал, что тигр, когда чувствует погоню, обходит охотника и нападает с тыла.

Поведение охотников раздражало меня и будило тревогу. Я начал сожалеть, что согласился с ними охотиться. Внезапно в густой траве раздалось жалобное скуление собак и обе прибежали к нам с поджатыми хвостами, дрожащие и напуганные, прижимались к нашим ногам, оглядываясь с ужасом. Мои товарищи… начали удирать, зовя и меня. Громадным усилием воли я удержался на несколько секунд, после чего, может быть излишне быстро, догнал их.

Мы шли в молчании, достаточно пристыженные. Даже собаки понимали всю значимость скандала и бежали за нами, понуро опустив головы.

— Страшно было! — буркнул один из охотников.

— Ой, страшно! — тотчас же отозвался другой. — Один тигр — и то уже много, — тянул далее первый, — а здесь, наверное, два сразу!

— Откуда знаете, что было два тигра? — спросил я, злой на целый свет.

— Разве, вы, не видели следов? — Спросил он. — Это были следы двух разных тигров. Наверное, их тут несколько лазит…

— У Вас двоится в глазах от страха! — воскликнул я.

— Будет двоиться, когда человек наскакивает на несколько таких дьяволов! — парировал он. — Если бы это двоилось! Но там было действительно два. Два тигра таились в траве и в кустах, так как даже собаки не лаяли, а сразу убежали, потому что тигры, наверное, начали подкрадываться к ним с разных сторон.

— Страшно, ой, страшно! — вздохнул другой «укротитель тигров», тревожно оглядываясь.

Я хотел высмеять его, но припоминал себе ту поляну, поросшую буро-желтой травой, золотые кусты дуба, какую-то затаенную тишину, ужасное скуление испуганных собак, чувство подкрадывающейся опасности, грозной, находящейся неизвестно с какой стороны, а также след хозяина и владыки леса, большой, как глубокая тарелка, украшенный, как рамкой, врезанными в землю отпечатками острых чудовищных когтей. Я припомнил себе это все и отказался от упреков своим товарищам, с которыми и я так быстро прибежал домой с охоты на тигров.

Я был очень злой и пристыженный, но несколько позже успокоил меня славный охотник и стрелок, директор Томского Политехнического института, профессор Н. И. Карташов, который рассказал мне, как сам убегал с подобной охоты.

И другие охотники подтвердили, что охота на этого ужасного хищника в густых кустах, где его никакое око не выследит, откуда он нападет, несомненно, и всегда, с результатом, хорошим для себя и плохим для охотника, наполняет тревогой самые смелые сердца. Только один человек говорил иначе, но о нем расскажу в другом месте.

Посетил я этой осенью Заливы Святой Ольги, Святого Владимира и Тетюхе. Это местности на побережье Тихого Океана, наиболее притягивающие капиталистов с точки зрения на самые большие месторождения железной руды, угля, меди и цинка. Перед японской войной и после нее развертывали там свою торговую компанию немцы, которые захватили бы эти богатства края, если бы не мировая война.

После этой войны наступила перемена: на побережье начали действовать японцы.

На Дальнем Востоке говорили иронически:

— Святая Ольга и Владимир прислали на помощь России против большевиков японцев!

Было это правдой, потому что Япония, лишенная больших запасов железной руды и нуждающаяся в этом сырье для своей промышленности и для военных целей, могла его найти только в Заливах Святой Ольги и Святого Владимира. Поэтому так долго японские войска и японские дипломаты сидели во Владивостоке и в Николаевске на Амуре, то сражаясь с бандами красных партизан, то ведя переговоры с атаманом Семеновым, противником Советов, то снова проводя конференции в Дарене и Чите с дипломатами Московского коммунистического Правительства.

Богатства эти были неисчерпаемыми, а качество руды самым лучшим. Металлургическая промышленность имела там среду деятельности, по меньшей мере, на сто пятьдесят лет вперед. За такой кусок стоило бороться, болтать и покрывать стыдом японский народ, как это делало современное правительство в Токио.

IX. Драма на реке Лесной

Путешествуя по Уссурийскому краю, побывал я не только в уединенных китайских или российских фанзах нелюдимов, разыскивающих таинственный женьшень и золото или охотящихся на соболей, куниц, оленей и медведей, но и большие поселения, чаще всего казаков или украинских крестьян, переселенных сюда с берегов Днестра. Поселения эти, поскольку они расположены вдалеке от железнодорожной линии, связывающей Владивосток с Хабаровском, представляли скопления людей, состоящие из десяти-пятидесяти хат, обычно разбросанных на большом пространстве, потому что расстояние между хатами является значительным.

В этих деревнях, затерянных в лесах и на берегах быстрых горных рек, жизнь течет совершенно иначе, чем в городах или даже в поселениях, более приближенных к железной дороге. Какие-то удивительные бытовые законы, своеобразная моральность и бесспорное влияние монгольских кочевников господствуют здесь, при полном отсутствии связывающих их правил.

На этой почве разыгрываются, порой, жизненные драмы, тяжкие и мрачные. Я оказался свидетелем одного такого случая, когда путешествовал верхом от станции Черниховской до берега Залива Тетюхе.

Тропинка бежала через лесные пространства и пересекала главный хребет Сихотэ-Алиня. В шестидесяти километрах от морского побережья догнал нас молодой казак. Служил он в пограничной страже в Маньчжурии, где в стычке с хунхузами получил пулю в грудь и, после госпиталя, получил четырехнедельный отпуск домой. Был он бледным и исхудавшим, в его широко открытых глазах поселилась постоянная тревога, его лихорадило, и харкал он кровью. Не сулила вовсе судьба долгой жизни этому молодому молчаливому казаку.

Мы были вместе в дороге несколько дней, и понемногу он становился откровенен со мной, может потому, что я его немного лечил, давая хину, а на ночь — валериановые капли, так как он плохо спал.

Таким образом рассказал он мне, что уже в течение трех лет не был дома, по которому тосковал. С растроганностью в голосе вспоминал он свою маленькую деревню, расположенную среди старых дубов, на берегу реки, быстрой и глубокой, полной водоворотов и омутов. Особенно долго он рассказывал о небольшом озере, поросшем высоким тростником с султанами, словно сделанным из бархата, о шумящих ручейках, текущих из озера.

— О, если бы, Вы, увидели это озеро! — Говорил он с восхищением. — Прекрасно оно, особенно в лунную ночь. Если сесть на высоком берегу в дубовых кустах или за стеной тростников, которые спят над водой, озеро представится серебряным.

Порой только по его блестящему зеркалу начинают бегать черные круги и пятна. То рыба где-то плеснулась или запоздалая утка прилетела, рассекла гладкую поверхность расплавленного серебра, на которой сразу начинают подниматься маленькие волны, морща серебряное зеркало… Как это красиво!

Я взглянул на побледневшее лицо казака и в его мечтательные глаза. Улыбнулся помимо воли и спросил:

— А не сами ли сидели в этих кустах и вглядывались в серебряную воду озера?

Он склонил голову и спустя минуту молчания шепнул:

— Да, господин! Бывал я там с девушкой. Люблю ее больше жизни! Когда я уезжал, клялась, что будет ждать меня. Мне теперь только год службы в войске остался, а потом вернусь на хозяйство, в деревню, и тогда поженимся!

— Дай, Боже, счастья! — сказал я.

— Благодарю, Вас! — Шепнул он между приступами кашля.

Край между Уссурийской железной дорогой и далее за Сихотэ-Алинь интересен с исторической и этнографической точки зрения. Некогда преобладала здесь значительная культура, вероятно корейская. Жители Страны Печального Заката были некогда могучим и доблестным народом, но имея очень беспокойных и предприимчивых соседей, японцев и китайцев, разорились, обеднели и, наконец, утратили культуру, свободу, а теперь и собственную страну. В лесах я встречал руины валов и стен, рассыпающиеся уже фундаменты больших зданий, может храмов и дворцов или крепостей. Кое-где остались памятники древней скульптуры тех времен. Были это громадные — длиною в два-три метра черепахи, выдолбленные из больших гранитных глыб, изъеденные временем. Некоторые имели на хребтах высеченные рисунки, изображающие дракона, или какие-то цветы и орнаменты.

Некогда кипела здесь жизнь, о чем свидетельствуют следы широких дорог, заросших в настоящее время лесом. Эти дороги были даже вымощены округлыми камнями и имели мосты, так как их остатки встретил я в двух местах: на реке Даубихэ и на неизвестной мне по названию, чрезвычайно быстрой, хотя и маленькой речке, текущей среди высоких скалистых берегов.

В настоящее время там остались только дикие, безлюдные дебри. Даже одиноких фанз не встретил я, но зато видел стада оленей, кабарожек (Gasela mosea cabarga), или мускусной антилопы, и следы барса, или северной пантеры. След этот был кровавый — труп оленя с перегрызенным горлом. Мы испугали хищника, который скрылся мгновением назад, потому что олень был еще теплый, а на земле отчетливо отпечатались следы лап и когтей хищника. Казаки, осмотрев следы, единогласно высказались, что это был барс, ужас оленей и серн, а также бедствие для коней и домашнего скота.

Двигаясь его следами, мы дошли до места, где они внезапно исчезли.

— Спрятался на дереве, — заметил пожилой проводник. Мы осмотрели кроны дубов и кедров, но нигде не заметили зверя. Прошли так не менее двух километров, исследуя каждое дерево, когда внезапно заметили темную массу, которая соскочила с дерева, перебежала небольшую полянку и с удивительной быстротой вскарабкалась на одиноко стоящий дуб.

Казаки схватились за винтовки и помчались в ту сторону. Я поспешил за ними, приготовив своего Henela. Первым добежал до дуба больной казак и моментально, не сходя с коня, прицелился и выстрелил в барса. Хищник, как тяжелый мешок, упал в густую траву. Он еще сделал несколько бессознательных прыжков, беспорядочных подрагиваний и, в конце концов, растянулся мертвый, так как пуля поразила его за ухом.

Был это великолепный темно-коричневый экземпляр, с большими пятнами по всему телу и длиною полтора метра. Он имел непропорционально большую голову и длинный хвост.

— Хороший выстрел! — похвалил я казака.

— Служу в команде кавалерийских стрелков! — ответил он с гордостью. — В нее определяют тех, кто стреляет самым наилучшим образом. Между прочим, мы постоянно охотимся на крупного зверя в лесах Северной Маньчжурии. Уже приобрел сноровку.

Казаки быстро содрали шкуру, которую я приобрел за десять рублей для музея.

Когда мы приехали в родную деревню больного казака, я был вынужден провести там три дня, потому что мой конь сильно ударил себе копыто, которое распухло. Провел я это время на охоте, так как озеро, поэтически описанное больным казаком, кишело утками. Я воспользовался этим, не щадя пороха и дроби.

Остановился в хате старосты и, поэтому не видел своего спутника по путешествию, жившего на другом конце деревни, растянувшейся почти на три километра. Впрочем целый день я шатался с ружьем по берегам озера, многочисленных ручьев и маленьких речек, вытекающих из него.