В людских и лесных дебрях

Младший брат стегнул коня нагайкой и вскоре догнал старшего брата и хищника. Старший брат в это время начал слабеть, так как тигр всей своей тяжестью висел на нем, сжимая и раня его, кровь залила плечо и спину парня.

Младший брат настиг тигра, а когда тот повернул к нему разъяренную голову, выпалил из револьвера в ухо зверя. Тот безжизненно скользнул с коня и упал на землю мертвым. Молодой парень вколотил в лоб тигра еще несколько пуль, и только потом начал помогать брату, который получил серьезные раны, как и конь, и был весь окровавлен. Он помог брату сойти с седла, быстро сделал перевязку, разорвав свою рубаху на бинты, а затем привез домой. Взяв батрака, он вернулся на место происшествия, содрал с тигра шкуру и, появился с этим трофеем в усадьбе отца.

Жизнь рядом с природой воспитывает таких молодцов среди приключений и постоянных опасностей, требующих отваги, силы воли и присутствия духа. Это самая лучшая, хотя и очень жестокая школа для подрастающего поколения, от которой будут зависеть судьбы, счастье и величие всех стран и народов.

IV. Остров преступления

Почти под крепостными фортами Владивостока, в Уссурийском Заливе, возвышается маленький остров, состоящий из одной скалы. Это голый камень и только в его щелях растут маленькие кустики. Не видно здесь ни европейского дома, ни китайской или корейской фанзы, хотя в каких-то двух километрах на берегу полуострова Муравьева-Амурского расположен серо-желтый корейский район. Временами какая-то убогая джонка задерживается у этой скалы для ловли устриц и крабов. Только стаи чаек гнездятся на ее вершине.

Остров этот совершенно безлюдный и ненужный, однако слышит о нем каждый путешественник, посещающий Владивосток, потому что когда-то здесь происходили страшные дела, так обычные в России. Для строительства крепости во Владивостоке присылали с Сахалина уголовных преступников. Копали они валы и выемки для подземных сооружений. Начальником над этими принудительными заключенными был поставлен чиновник тюремной администрации, некий Коморский, происходящий из российской аристократической семьи. Он плохо кормил рабочих и обходился с ними жестоко. Заключенные долго сносили терпеливо эти издевательства, пока наконец один из них не бросил в Коморского камнем, после чего начался бунт. Этот «бунт» был только бунтом в рапортах Коморского и других тюремных чиновников, в действительности же это был протест против беззаконного произвола над заключенными. Они отказались от работы до времени, когда будет снят со своей должности Коморский и будет установлен сносный образ жизни и работы заключенных, предусмотренных законом.

Однако высшие власти приказали этому самому Коморскому устранить инцидент. Коморский выполнил директиву властей. Он отослал «бунтовщиков» на отдельно стоящую скалу и оставил их там без пропитания. В результате умерло с голоду около двухсот человек, остальные же подчинились Коморскому и продолжали вести мученическую жизнь под опекой своего ката и мучителя.

Этот уединенный остров не имеет названия, но во Владивостоке и в каждой российской тюряге знают этот «Остров Коморского», который проклинают многие поколения заключенных. Но не только печальные обитатели российских тюрем, которые хорошо знают и помнят истории людей, отсидевших в тюрьмах или прошедших каторгу, проклинают Остров Коморского.

Судьбы многих людей, тем или иным образом, однако всегда трагические, были связаны с этой уединенной скалой. Сложилась из этого история Владивостока и конгломерат, каким сейчас является его население.

Я уже упоминал, что самым близким от этого острова населенным пунктом был корейский район. Жители этого предместья, в какой-то своей части, занимаясь рыболовством и особенно же ловлей чудовищно больших крабов, избравших себе жилищем Уссурийский залив, часто занимаясь ремеслом недалеко от зловещей скалы.

Однако они не любили выходить на ее берег, не только по причине мрачной истории острова, но и потому что здесь всегда ударяются волны в обрывистый берег, подвергая опасности небольшие рыбацкие лодки. Море достаточно глубоко у острова Коморского, а дно его покрыто густым лесом водорослей из вида Fungt и Laminaria. Они являются съедобной, очень вкусной и популярной в Китае, Корее и Японии «морской капустой». Однако сборщики этих водорослей, в этом месте предпочитают не заниматься их добычей. Причиной этого является одно обстоятельство: эти водоросли «нечистые», и даже, как утверждают корейцы, отравленные.

В зарослях морской капусты всегда можно было найти человеческие трупы, съеденные крабами, маленькими раками-отшельниками и другими морскими существами.

Откуда же брались трупы?

Об этом могли бы рассказать, прежде всего, хозяева разных подозрительных заведений, как рестораны, шинки, кофейни, игорные дома, маленькие грязные гостиницы, теснящиеся тут же у берега, в отдаленной части порта. Кроме этих людей, в основном грузин, армян и греков, смогли бы дать подробную информацию некоторые из корейских рыбаков.

В этих ночных пристанищах, дорого откупающихся от полиции или скрывающихся от нее, часто происходили кровавые события, после которых оставались трупы.

Я был свидетелем подобного случая. Это произошло перед русско-японской войной. Один из моих знакомых предложил мне посетить эти портовые «берлоги» и около одиннадцати ночи мы собрались туда, вооруженные заряженными пистолетами. В зале, плохо освещенном и насыщенном смрадом несвежих кушаний и спирта, было тесно, многолюдно и шумно. Моряки с иностранных кораблей, портовые грузчики, какие-то элегантно одетые молодые люди с тяжелым и беспокойным взглядом, оборванцы разных категорий, китайские кули, корейские рыбаки в волосяных цилиндрах и белых, подбитых ватой, штанах и куртках, пестро и кричаще одетые женщины, лакеи с лицами преступников-рецидивистов — все теснились около столиков и, в особенности, у стойки хозяина, атлетичного упитанного грузина с красным опухшим лицом и подбитым глазом. «Грузин» наливал в рюмки водку, ликеры, кюммель и проворно раздавал огромные кружки пива и портера. Гости пили, ели, играли в карты, пели, обнимались или дрались. Всюду увивались лакеи, разнося кушанья, пиво и бутылки с крепкими напитками. Порой в дальних, затемненных углах раздавались яростные крики и шум серьезных потасовок, тогда вся прислуга бросалась туда и, по сноровке, с какой они заканчивались, можно было судить о достаточно пестрой и необычной карьере, которая приводила этих людей в ресторан «Грузина» во Владивостокском морском порту.

Мы уселись за свободный столик, со всех сторон нас изучали зоркие и подозрительные глаза. Подошел гарсон, великан с опухшим лицом и с красными руками мясника. Мы заказали пива.

Долго продолжалось это упорное приглядывание к нам, пока наконец кто-то из присутствующих не произнес достаточно громко:

— Нет, это не полиция!

Приглушенные разговоры, шепоты, какая-то затаенная сосредоточенность сразу исчезли. Раздались крики, громкие разговоры, смех и ругань, зазвенели стаканы и тарелки.

Гости вели себя очень бесцеремонно. На наших глазах какой-то игрок проиграл все, что имел и клялся, что не имеет чем расплатиться, и в доказательство этого разделся в зале до рубашки и отдал всю свою одежду партнерам для обыска. Естественно, что ничего в ней не нашли, кроме различных нестерпимых живых созданий. Части туалета невезучего игрока вернули их владельцу, за исключением обуви, которую оставил себе счастливый партнер, какой-то темный и длинный китаец-дылда.

— Одевайся быстрей! — торопили его лакеи и, когда он оделся и стоял босой, они громко и омерзительно ругаясь, схватили его за шею и выбросили на улицу.

Пьющие пиво и водку, закончив бутылку, бросали ее через головы гостей за стойку, стараясь попасть в мешок с соломой, повешенный с этой целью в углу предусмотрительным «Грузином», при этом, требовали:

— Эй, ты там, морда грузинская, восточный человек, пьющий нашу кровь, давай новую бутылку!

В такой компании мы провели несколько часов, внимательно разглядывая собравшихся. Замечали мы, что в дальних углах зала какие-то темные личности шептались между собой с таинственными лицами, видимо обговаривая важные и не совсем легальные делишки. К этим группам приближались, порой, элегантно одетые джентльмены и бросали смятые банкноты, а также несколько слов приказа или совета. Это были главари бандитских и воровских шаек, которые оставались за кулисами, будучи, однако, ее мозгом и движущей силой. Эти господа, как хищные щуки среди рыб незаметно рыскали среди городского населения, даже не скрываясь, охраняемые соответственными документами через связи с полицией, которая, порой, принимала даже активное участие в преступных вылазках, а также благодаря своему зажиточному и «солидному» образу общественной жизни. Я знал во Владивостоке одного молодого человека, который владел европейскими языками и занимал должность секретаря в больших промышленных предприятиях во Владивостоке, но внезапно был арестован в одном из самых грязных портовых притонов, где он поссорился при дележе бандитской добычи.

Заметили мы на столиках игроков в карты, в кости и домино необычные ставки. Фигурировали здесь не только банкноты, золотые и серебряные монеты разных стран, но корни женьшеня или ароматного цибета, золотой песок, жемчуг, дорогие камни; собольи, горностаевые, бобровые и тюленьи шкурки; револьверы, стилеты, куски янтаря; и даже нарисованные беззаконной рукой планы местности, где сыскали лесные бродяги месторождения золота, меди или угля. Все это проходило через биржу азартной игры, где люди или искали забытья и отдыха после жестокой и опасной жизни, верными и неотступными товарищами которой были тюрьма и смерть.

За этими ставками следили лакеи и информировали «Грузина». Тот, порой, покидал свой трон за стойкой шинка, приближался к наиболее азартному столику и устраивал торг, покупая дорогие предметы за бесценок или водку.

Во время наших наблюдений у одного столика вспыхнула ссора.

— Ты мошенник, пес вонючий! — кричал с пеной у рта молодой, бледный человек с глазами, горящими ненавистью и отчаянием. — Я явно видел, что ты подбросил пикового туза!

Тучный китаец с загадочным, но уверенным в себе выражением лица, к которому относилось это обвинение, поднял на кричащего партнера свои черные скошенные глаза и молчал.

— Отвечай, отвечай тотчас же! — метался молодой человек — если не признаешься и не отдашь мне выигранных часов, посажу тебя, или донесу полиции, что во Владивостоке у «Грузина» скрывается главарь хунхузов, Су-Лю-Ин. Запомни, чертов сын, клянусь тебе виселицей!

Китаец поднялся и сразу же раздался выстрел. На одно мгновение ока увидели мы залитое кровью лицо бледного человека, но исчезло оно за головами бегущих к столику китайца гостей и лакеев. Бежал туда и упитанный «Грузин», размахивая руками и крича пронзительным, писклявым голосом, который так не соответствовал его фигуре циркового атлета.

Он протиснулся сквозь толпу любопытных и, подбежав к китайцу, начал тянуть его за шелковую, черную «kurme»[5] и что-то кричать ему на ухо.

Су-Лю-Ин освободился из рук «Грузина» и, не меняя выражения лица, бросил ему несколько слов, после чего хлопнул в ладоши. Тотчас же несколько корейцев, пахнущих крабами и рыбой, подошли и осмотрели труп убитого.

Китаец указал глазами на лежащего и уселся. Когда все успокоилось и притон вернулся к дневному порядку, мы заплатили за пиво и покинули ресторацию «Грузина».

Однако он ожидал нас в прихожей и сразу запищал:

— Это был плохой человек, тот в которого стрелял китайский купец из Чифуу… Я вызвал врача и, велел доставить его в больницу, господа! В самом деле, клянусь спасением души христианской, что был это очень плохой человек! Не стоит даже жалеть его… клянусь! Прошу заходить ко мне… Завтра будут великолепные устрицы и огромные, больше речных раков «czylimsy»[6] с Тюленьего Острова… У нас обычно совершенно спокойно, это только сегодня публика напилась и… такая вот произошла неприятность… До свидания, до свидания!..

Мы вышли, а когда оглянулись, толстая фигура «Грузина» торчала еще в дверях заведения и следила за нами внимательно.

Мы свернули за угол какого-то каменного дома и ждали. Спустя несколько минут через другой выход заведения «Грузина» выскользнуло двое корейцев, несущих с трудом свои рыбацкие сети. Они подошли к джонке, забросили сеть на палубу, подняли парус и начали грести веслами, удаляясь от берега. Лодка направилась на Север.

— Поплыли они теперь к острову Коморского! — шепнул мой знакомый.

— Там привяжут камень к покойнику и выбросят его на глубине в заросли водорослей. Будут они для него «больницей», о которой говорил нам писклявый «Грузин»…

— Теперь мы должны уведомить полицию, — заметил я.

— Что касается меня, то нет! — воскликнул мой товарищ. — Бессмысленно это и не совсем безопасно! Полиция будет даже рада, если несколько разбойников и головорезов перекочуют на тот свет, тем более, что и так не удастся обнаружить следов преступления. Для этого существуют корейцы и старый испытанный туз — «грузин»: он пообещал, что его гость будет в больнице, и будьте уверены, что найдется какой-то доброволец за хорошую плату. Обладая настоящими документами и не будучи преследуемый властями, позволит он слегка поранить себя за оплату и будет доставлен в больницу, где расскажет, что по пьяному делу подрался с кем-то из китайцев-кули и тот его ранил из револьвера. Китайца не найдет сам великий Бог, так как в этом муравейнике кули никто не справится… В это время нависнет над нами месть этих негодяев, и уже никогда не будем мы иметь возможность провести время, так накопленное впечатлениями в портовых берлогах. Впрочем, и полиция не похвалит нас за этот гражданский поступок и даже может устроить нам скандал и впутать в какое-то грязное дело… Плюнь на это и, лучше, если хочешь, прочитай молитву за душу бледного молодого человека, тело которого, о, видишь, уже приближается к месту последнего упокоения!

Он указал пальцем на джонку, которая зловеще чернела на освещенной луной воде, подплывая к острому мысу.

— Сейчас за этой скалой начнутся валы форта, оттуда уже близко до Острова Коморского!

Несколькими днями спустя после этой ночи встретил я в одном обществе губернатора Владивостока, генерала Чичагова и разговаривал с ним о приключении у «Грузина». Он очень возмущался полицией, которая ничего не делает и ни о чем не знает. Позднее эта самая полиция, неизвестно почему, чинила мне много препятствий во время выполнения моей работы, губернатор же, как мне рассказывали, намеревался выселить с территории крепости и города «некоторого ученого», который «лазит» по портовым забегаловкам и сует нос не в свои дела.

Мой знакомый, который молчал, лучше меня знал условия жизни «Жемчужины Востока» и не хотел ближе знакомиться с гущами водорослей в море, бьющим волнами в берега Острова Преступлений.

V. Подземный город

Там, где поселяются китайцы, изгнанные с родины голодом или законом, там сразу гнездится преступление, как единственное оружие в руках этих бедняков, борющихся с современной жизнью за свою жизнь и жизнь своих семей, оставшихся где-то на Хванг-Хо, Пей-Хо или Ян-Тзе-Кянг. Преступление ненавидит дневной свет, боится лучей солнца, чувствует отвращение к течению свежего воздуха, стало быть, прячется оно в подземельях, развалинах домов или уползает как змея под землю. Так было и во Владивостоке. Не только корейский район, но и японский, скалы самого города и окрестные горы изобиловали подземельями, где скрывались разные опасные организации и хищные личности, всплывающие из множества китайских пришельцев.

Были там не только укрытия самых убогих и самых грешных сынов Страны Неба, но и закусочные, склады похищенных вещей и оружия, сложенные здесь главарями китайских бандитов или хунхузов, чайные, курильни опиума и гашиша, фабрики спирта и папирос, даже китайские театры. О некоторой части этих логовищ и тайников знали российские власти, но не принимали это близко к сердцу, потому что существование этого «подземного» города избавляло их от хлопот по размещению гигантских масс китайцев, прибывающих сюда весной. Естественно, что в каждой другой стране, город обратил бы на себя внимание властей, потому что среди этих тысячных толп всегда рыскали самые ужасные эпидемии тифа, оспы, холеры и чумы.

Санитарные распоряжения властей сопровождались тем, что полиция вызывала китайских старейшин и предупреждала весьма угрожающе:

— Чтобы не было больных! В противном случае выбросим всех через границу.

Это предостережение существенно давало результат. Очень редко можно было наблюдать массовую эпидемию среди китайского населения. О том, что она есть, узнавали из других источников, а именно — из переполненных заболевшими россиянами больниц. Эпидемия переселялась из подземелья, из открытых гостиниц и китайских постоялых дворов и распространялась среди европейцев. Китайцев же в больницах никогда не было, за исключением китайцев, работающих у россиян или у иностранцев.

Особенно опасной была чума и, в случае вспышки эпидемии этой болезни, власти были вынуждены предпринимать очень хлопотные и дорогостоящие профилактические меры.

Первым распоряжением было бы выселение китайских пришельцев на родину, для которых это равнялось смертельному приговору, так как сразу за российской границей их поджидали голод и закон. И первое, и второе несли с собой смерть. А значит нашелся способ: больных чумой помещали в безлюдной пещере, старательно их изолируя, останки же умерших сжигали или заливали известью. Похоже были случаи, когда эпидемия начинала угрожать, тогда больных сбрасывали в канавы с известью, чтобы не распространялась инфекция.

Как бы то ни было, при строительстве новых фортов всегда откапывали участки с большим количеством извести с останками костей и лоскутов одежды. Были это, как объясняли, или кладбища умерших от чумы китайцев, или канавы, в которых бросали больных чумой.

Европейцы, которые никогда не были в Китае, обычно посещали опиумокурильни.

Я был там со знакомым китайцем, известным богачом Юн-Хо-Заном. Он мне показывал одну курильню, которая могла бы считаться наиболее типичной для китайского вкуса. Размещалась она на Алеутской улице, на горе, в подвале грязного китайского отеля, в котором и днем и ночью господствовал такой гомон, как будто там был пожар или толпы людей избивали друг друга. Только в первом подвале господствовала тишина, как в храме, но естественно не в китайском. У входа висел большой бумажный фонарь с горящей свечой из красного воска. Уже в сенях поразили нас духота и неприятный горький запах дыма из трубок. Приоткрыв двери и нагнув головы, чтобы не удариться о косяк, прошли мы в середину курильни. Это был длинный подвал с одним окном в углу, но и оно было заслонено кучей мусора, собираемого с подворья и улицы; в этом мусоре дрались между собой за куски хлеба и кости собаки, свиньи и множество китайских детей.

В подвале, вдоль стен, были размещены двумя рядами топчаны с узким проходом посредине, которым без шороха и шума шагов двигались молчаливые фигуры двух слуг, подающих гостям приборы для курения. В углу, у деревянной стойки, покрашенной в красный цвет и расписанной черными китайскими иероглифами, придающими этому пороку какую-то высшую мудрость, сидел старый китаец, владелец курильни. Он выдавал необходимые предметы и запасы слугам и курил табак из длинной трубки, запивая холодным чаем.

На топчанах, устланных бамбуковыми матами, отделенные один от другого невысокими бумажными ширмами, также украшенными рисунками и китайскими иероглифами, лежали гости. Около каждого из них стоял миниатюрный столик с подносиком, на котором помещался прибор для курения. Стояла там также масляная лампадка, прикрытая стеклянным абажуром с отверстием вверху, стеклянная банка с опиумной смолой, металлическая шпилька для вынимания опиума и толстая бамбуковая трубка. Гость, лежа на боку, вынимал шпилькой смолу, уминал из нее шарик и разогревал его на огне лампадки, вплоть до появления дыма и даже горения. Потом вкладывал его в трубку и совершал несколько глубоких затягиваний и, в блаженном наслаждении, закрывал глаза. После двух или трех трубок, переворачивался на спину и лежал, устремленный взглядом в потолок, с которого свешивался бумажный фонарь с привязанным к нему блестящим стеклянным шариком, цветком или птичкой. Другие лежали с закрытыми глазами, погруженные в какие-то мечтания или спали спокойным блаженным сном.

Время от времени к курильщикам приближались слуги и заглядывали им в глаза, наблюдая не настигла ли их случаем смерть в этом состоянии роскошного забытья.

Это происходило часто в этих приютах ужасной привычки! Тогда эти самые молчаливые слуги заворачивали мертвое тело в маты и укладывали его под топчаны, на которых другие курильщики устремлялись к такому же жизненному пределу. Ночью тело или отдавали родственникам, либо ждали появления китайских торговцев, продающих зелень и рыбу. Те укладывали покойника на дно возка, присыпали его сверху картофелем или распространенной здесь рыбой с красными плавниками и вывозили в корейские кротовые норы, а затем покойника, в лучших традициях этого «общества», выбрасывали в море в окрестностях острова Коморского.

Мы провели в курильне с Юн-Хо-Заном около часа. Мой товарищ выкурил две трубки, а я выпил стакан теплого китайского «majgolo», или анисовой водки, закусывая этот не слишком вкусный напиток пряниками из бобовой муки и китайского марципана. При этом я внимательно приглядывался к окружающей среде.

Курящие китайцы впадали во все большее оцепенение, уже с трудом переворачиваясь на бок для приготовления свежей трубки, и все дольше погружаясь в глубокий сон. Однако сон становился все более беспокойным. Они метались, выкрикивали какие-то слова или бурчали что-то едва слышным голосом. Слуги все чаще заглядывали за ширмы, стоящие на топчанах, а некоторым знакомым и постоянным клиентам клали холодные компрессы на голову и сердце, растирали руки и ноги или давали выпить холодной воды.

Некоторые, закончив курение и опомнившись, выходили, пошатываясь на ногах, смертельно желтые, с потухшими мертвыми глазами. Здесь, в этих курильнях, они оставляли, порой, все свое состояние и падали все глубже в бездну нужды, с каждым днем все быстрее скатываясь в пропасть-смерть.

Позднее мне приходилось бывать многократно в еще худших курильнях, в предместьях, где топчаны были сделаны в два и даже в три этажа, один над другим? и где этому пороку предавались одновременно десятки китайцев.

Владельцы курилен подвергали своих гостей эксплуатации, требуя ужасно высоких цен за опиум и за услуги.

Подозрительные слуги грабили потерявших сознание гостей, а когда позднее те протестовали, то заканчивали с ними расчеты за стенами норы, убивая их и вывозя трупы за город или на берег моря. Хунхузы обычно похищали из курильни богатых людей, после чего высылали родственникам или на предприятия письма, угрожая смертью похищенным, если не получат за них выкуп.

Такие случаи происходили в курильнях, размещающихся в подземельях или в пещерах, где начинали собираться наркоманы, когда российские власти отдали приказ о преследовании опиума. Только российско-японская война положила конец существованию этого нелегального города, потому что военные власти, опасаясь подкопов, взрывов и шантажа, выгнали этот людской муравейник за пределы крепости, разрушили корейский и японский районы, и даже залили цементом некоторые пещеры и подземные переходы.

Я был во Владивостоке в июне 1921 года, когда между вождями антибольшевистского движения происходили споры, что мешало установлению порядка и безопасности в городе. «Жемчужина Востока» стала ареной деятельности китайских бандитов, которые даже в белый день совершали нападения на китайские магазины и банки, похищали богатых купцов, убивали российских полицейских, боялись же только японцев, которые тогда были хозяевами положения в столице Российских владений на Дальнем Востоке. Я слышал от постоянных и давних жителей Владивостока, что подземный город снова возродился, заполнился новыми людьми, возобновил давние, излюбленные китайцами обычаи и порядки, начиная от опиумокурильни, заканчивая же чумой и холерой.

Помню, что бывали тогда такие дни, когда никто без опасения за свою жизнь не мог выйти за черту города, а все местности, застроенные виллами богатых обывателей, сделались территорией энергичной деятельности бандитов.

Вместе с упадком закона и авторитета власти, этот край все более отпадал от России, автоматически становясь ареной для анархистских групп и для экспериментов иноземной политики.

VI. Ограбленное море и кровавый путь

Однажды в процессе моих работ, касающихся угля и золота, я должен был побывать в районе Залива Посьета, или так называемого Нижегородского порта, расположенного на юге Уссурийского края вблизи от российско-корейской границы. На берегах этого залива было расположено военное поселение Новокиевск, где имелся гарнизон и несколько десятков офицеров. Некогда тут должна была возникнуть крепость для обороны края с южной стороны, но проект не состоялся, и в заливе осталось только одно поселение, где люди спивались, проигрывались в карты, заканчивали жизнь самоубийством и старались развлечься таким удивительным образом, что я не могу не посвятить этому вопросу особую главу в своей книге.

Поселение Новокиевск окружено лесами, очень густыми вблизи корейской границы, где кое-где встречаются фанзы[7] охотников, в основном китайских. Между Владивостоком и этим поселением курсируют небольшие почтовые судна, перевозя немногочисленных пассажиров, так как с точки зрения торговой и промысловой этот пункт не перспективен и никого не привлекает.

Однако же в лесах, окружающих поселение, можно встретить значительное количество тропинок и удивительные постройки. Это скрытые в кустах, низкие, до половины врытые в землю избушки с крышами из бревенчатого наката, покрытые дерном и поросшие кустами.

Мне объясняли, что это «засидки», или места охотничьих засад на зверей и птиц. Офицер Попов, который выезжал со мной на охоту, говоря о «засидках», усмехнулся и прибавил:

— Это засады на «белых лебедей». Наши казаки построили их в давние времена, но пользуются ими и теперь, хотя уже реже!

Я не спросил его тогда о подробностях, хотя и поразило меня, почему казаки охотятся на лебедей в лесах, вместо того чтобы делать это где-нибудь на берегу озера. Объяснение этому я получил несколькими днями позже совершенно неожиданным образом.

Я посетил берега Залива Посьета, а позднее и сам залив, на небольшом военном судне. Поразило меня полное отсутствие признаков жизни в воде этого залива, не было даже водорослей, так обильно растущих во всех заливах Японского моря.

Капитан судна начал рассказывать с горечью в голосе:

— Причина в том, по-видимому, что наша власть так «мудро» ведет государственные дела! Пять лет назад японцам была выдана концессия на ловлю рыбы в этом заливе. Они выловили всю рыбу, с помощью водолазов вытащили все водоросли, устриц, трепангов (съедобный, очень вкусный, жирный и питательный вид морских червей) и крабов и оставили здесь после себя водную пустыню, которую избегает всё живое, напуганное варварским способом ловли. Если хотите, дам вам скафандр и оснащение для прогулки по дну залива!

Меня заинтересовал этот рассказ, и я согласился на предложенную экскурсию. Недалеко от поселения капитан остановил судно и распорядился спустить лодку с помпой и принадлежностями для водолазов. Меня всунули в резиновый мешок, надели на ноги тяжелые ботинки со свинцовыми подошвами, на голову-тяжелый скафандр и предложили войти в море по сходням. Мой напарник спустился с другого борта лодки. Когда я погрузился в море и, наконец, держась за шнур, прикоснулся ногами ко дну, начал я осторожно ступать по достаточно вязкому грунту дна залива и осматривать подводный мир.

В мягком голубоватом полумраке увидел я затопленные бревна и какой-то кусок железа; несколько дальше торчал в иле якорь с куском цепи. Камни, ржавые банки из-под нефти и консервов, разбитые бутылки и какие-то тряпки и веревки лежали на дне, разбросанные в разных местах, но нигде не было видно следов жизни. Дно было совершенно оголено. Не встретил я здесь ни водорослей, ни рыб, ни морских звезд или медуз, даже остатков раковин самых обыкновеннейших моллюсков не смог обнаружить. Была это настоящая пустыня, мертвая, покинутая всеми живыми существами, как если бы какая-то зачумленная окрестность, которую обходит стороной каждое живое существо.

Мрачной и жуткой была эта картина. Я дернул за шнур и вскоре уже был на палубе лодки, где меня вытащили из медно-резиновой скорлупы.

— Веселенький пейзаж? — спросил капитан с иронией.

Я рассказал о своих впечатлениях, а моряк печально опустил голову на грудь.

Недалеко от Новокиевска проходила дорога к Корейской границе. Бежала она через поросшие лиственным лесом отроги Сихотэ-Алиня. Однако никто той дорогой не ездил Дорога имела стратегическое назначение, но никто не посещал ее, потому что были другие тайные дороги, или тропинки, которыми брели одетые в белое корейцы на свою печальную и меланхолическую родину из Уссурийского края, где они добывали разными легальными и нелегальными способами средства для своей жизни и жизни своих семей, порой, покинутых на долгое время.

Я был на охоте с офицерами российского поселения вблизи от Корейской границы.

В качестве проводников служили нам казаки, которые прибывали сюда в качестве пограничной стражи из города Николаевска Уссурийского и из казачьих деревень. Охотились мы там на серн, целые стада которых паслись на склонах, в высокой траве и в густых кустах.

Во время охоты, двигаясь за сернами, уходившими в горы через густые заросли дуба, я заметил что-то черное за грудами камней. Сразу подумал, что это человек и крикнул ему, чтобы уходил с линии огня, так как легко мог получить ранение. Никто мне, однако, не ответил. Я направился в сторону камней, когда внезапно раздался звериный рев, и большой черный медведь выскочил справа от меня и направился вниз, на дно оврага. Заметил только сгибающиеся при его беге кусты, но зверя не было видно.

Хотел я уже идти за ним, когда внезапно внизу прогремел выстрел, а эхо многократно его повторило, унося все дальше в горы.

Тут я заметил одного из наших проводников, казака, который звал другого проводника, чтобы пришел помочь освежевать медведя. Я пошел на место происшествия: на земле лежал, сраженный пулей в сердце, большой медведь, а казаки уже сдирали с него шкуру.

Здесь же, рядом с медведем, в густой траве, я обратил внимание на обрывки корейской одежды и куски мокрой пожелтевшей ваты.

Казаки, заметив, что я разглядываю эти лохмотья, громко засмеялись:

— Это «белый лебедь» проходил, а я его здесь захватил врасплох! — пояснил строгий казак, распарывая медведю шкуру на брюхе, — Было это два года тому. Я с двоюродным братом, казаком из Имана, приехал сюда на «белых лебедей», потому что знал, что целая их толпа тянется этими тропами.

— Что называете «белыми лебедями»? — спросил я казаков.

— Корейцев, господин, корейцев! — отвечал старший из них веселым голосом. — Идут они с Амурских золотых рудников, Сунгачи, с Майхэ, с Залива Императора, а несут на хребтах, в своих корзинах, много ценных вещей: золотой песок, панты (весенние оленьи рога), женьшень, янтарь, грибы, речной жемчуг, шкурки соболя, горностая и куницы. Почему мы должны им это позволять, когда такие вещи и нам, христианам, могут пойти впрок?

Снова взорвались они громким смехом.