В людских и лесных дебрях

Так говорит легенда, а натуралист Маак, который побывал в этом крае, сообщает в своих воспоминаниях, что ни в чем нельзя упрекнуть эту легенду с точки зрения естествознания.

Российские исследователи издавна называют Уссурийский край «Жемчужиной Востока» и недалеки от истины!

Я прибыл во Владивосток по поручению Российского Правительства для изучения рынка Дальнего Востока, а значит имел возможность хорошо ознакомиться с Краем и его экономическим значением. После краткого пребывания в этом месте, я был избран на должность ученого секретаря Восточного отдела Географического Общества, что открыло мне доступ во все библиотеки, музеи и архивы, которые очень помогли мне в моих персональных научных работах.

Я проводил химико-биологические исследования каменных углей. Так как угольные пласты в Уссурийском крае и на всем Российском побережье Тихого океана разбросаны на всем протяжении этого крупного Российского владения, стало быть исследовал Уссурийский край и остров Сахалин.

Это путешествие предоставило мне очень много впечатлений и наблюдений, из которых соответственно состоит эта часть моей книги.

За мои исследования каменных углей, изданные в виде монографии Российским Геологическим Комитетом, Российское Географическое Общество присудило мне большую награду имени академика Буссе.

Я прибыл во Владивосток в феврале. Солнце уже светило, хорошо пригревая. Деревья начали распускаться, в садах и на склонах гор зеленела трава, цвели фиалки и ландыши.

Город расположен на берегу глубокого морского залива, называемого «Золотой Рог», и переходит потом на полуостров Егершельд. На Русском Острове, расположенном напротив города, были видны оборонные форты, из которых высовывали любопытные грозные шеи крепостные орудия.

Сам город, состоящий в основном из кирпичных светлых зданий и небольшого количества старых деревянных домов, террасами поднимался в гору, где на самой высокой вершине, называемой «Орлиное Гнездо» была расположена метеостанция.

Первая терраса была застроена домами чиновников, зданиями железной дороги, складами, банками и казармами.

Эта столица Дальнего Востока вершит выступ Полуострова Муравьева-Амурского, расположенного в заливе Петра Великого, между заливами: Уссурийским и Амурским, представляющими часть Японского моря.

За официальным и европейским районами, выше, в горах, находится японский район, живущий собственной своеобразной жизнью, которая переносила европейца в страну Восходящего Солнца. Дальше, за этим районом, уже за горами, тянется свалка людская: норы, наполовину врытые в землю, сломанные заборы, разрушенные здания и целые потоки зловонной грязи, стекающие по улицам и переулкам. Здесь подобно массам крыс на свалке, кишело от людей, одетых в белые или розовые, хлопчатобумажные, широкие штаны и в короткие куртки, с причудливыми прическами или в прозрачных цилиндрах из конского волоса, в которых, как птичка в клетке сидела завязанная узлом коса. Смуглые, грязные, коричневые с красивыми чертами лица; гортанная, какая-то угрюмая, лающая речь! Это были корейцы — дети Страны Печального Заката. Здесь, в этом районе, в этих кротовых норах, в загородных клоаках, в лабиринте улочек, грязных и замусоренных, на грудах отбросов, свозимых и выбрасываемых со всего города, проходила совершенно особая, остающаяся вне закона жизнь этих пришельцев. Преступления среди этого множества не были предметом расследования российского суда, и трупы убитых гнили рядом с трупами дохлых собак и кошек на грудах мусора и омерзительных отбросов. Только, порой, когда в этом районе вспыхивала холера, оспа или чума, полицейские власти выбрасывали всех корейцев за пределы крепости и, под угрозой сурового наказания, давали им распоряжение идти в голоде и холоде в сторону корейской границы, к берегам реки Хубту. «Город» предавали огню, этой самой сильной дезинфекции. А спустя год на пепелищах старых свалок, отходов и руин нор возникал новый город, новые жители которого, корейцы, вели такую же самую, как их предшественники, жизнь, занимаясь воровством, ворожбой, лечением разных болезней, ловлей рыбы и крабов, содержанием курильни опиума и гашиша, а так же притонов для преступников всяческого рода. Полиция не рисковала углубляться в лабиринт кривых улочек этого предместья, где за каждым углом могла подстерегать их опасность, и, где любая погоня за злоумышленниками была бесполезна, так как все дома были связаны между собой искусно скрытыми переходами, в которых при появлении непрошеных гостей рушилась земля, происходили взрывы или выливалась горящая нефть или сера.

Таким было это корейское предместье.

Целая банда разбойников, которая постоянно при белом свете совершала в Владивостокском порту нападения на магазины и банки, или похищения богатых людей ради выкупа, имела тут свои логова, недоступные для полиции и суда. А скольким бандитам, после смелой вылазки, удавалось просочиться в корейский район, где они были в безопасности и могли только смеяться над полицией и следственными властями.

Когда началась война России с Японией, я был во Владивостоке и знаю, что подземные мины для взрыва двух главных фортов крепости управлялись из корейского района, а все шпионы, на след которых напали военные власти, пропали в «муравейнике» одетых в белое, таинственных и молчаливых сынов Страны Печального Заката.

Как из джунглей, как из тайги выходят ночью на охоту хищные звери: тигр, пантера и медведь, так отсюда выходили люди, преследуемые законом, а поступки их были не менее кровавыми и дикими. В этих подземных норах золотые и серебряные предметы переплавлялись в небольшие куски драгоценных металлов, и продавалась через корейских ювелиров российским; дорогие камни, ценные бумаги и предметы, не пригодные для переработки, паковались в коробки с сушеной рыбой или с вязанками употребляемых в пищу водорослей и, грузились на двухмачтовые корейские джонки, которые как бесшумные тени двигались Амурским заливом до Японского моря и до берегов Кореи или дальше до Китая.

Эту злодейскую процедуру вела особая каста пиратов, а так как их услугами до недавнего времени пользовались еще россияне и чужеземцы, люди эти дошли до большой сноровки, полагаясь на мореходов и боевиков большой отваги.

Эхо этого корейского предместья донеслось и до меня в первый же вечер моего приезда во Владивосток.

Прекрасная полная луна плыла по темно-сапфировому небу. Мерцали и горели звезды, которые, казалось, висели низко над горами и морем. Мои знакомые посоветовали мне пойти в горы, расположенные над городом, чтобы полюбоваться прелестной ночной панорамой моря.

Я положил в карман верный в моих путешествиях маузер (автоматический револьвер фирмы Маузер из Германии) и поднялся вьющимися по склону горы улицами на самую высокую террасу. Наконец начали попадаться отдельные домики, а позже халупы, сколоченные кое-как из планок от ящиков. Скоро и эти постройки исчезли. Я карабкался по склонам горы, поросшими травой, на вершине которой рос молодой лес с деревьями, покривившимися и изуродованными туманами и ветрами.

Отсюда открывался прекрасный вид.

Внизу, переливаясь и мерцая огоньками в домах и электрическими фонарями освещенных улиц, лежал город с несмолкаемой какофонией звуков и беспокойным шумом порта.

Дальше угадывалась черная глубина залива, оживляемая разноцветными огнями кораблей, и длинными ровными рядами прекрасно освещенных оконцев на боках пассажирских пароходов и грозных белых крейсеров. Черные контуры Русского Острова, с редкими, едва видимыми фонарями, понижались на входе в пролив и, исчезали в море, а немного далее возбуждал непонятную тревогу, то загораясь, то угасая, ослепляющий сноп лучей морского прожектора на Скале Скриплева. За черной массой этого острова уже безраздельно и всевластно господствовало море. Было оно похоже на расплавленное серебро с бегающими по его подвижной поверхности темно-синими волнами, широкими и кроткими, которые добегали до берегов залива Патрокла или Улисса и, ласкались с кустами лещины и свисающими над водой плетями дикого винограда.

Где-то очень далеко двигался силуэт парусника, может корейского или китайского пирата, а прямо на востоке плыл вдали от берегов большой корабль. Длинный ряд освещенных иллюминаторов передвигался, словно какой-то многоглазый змей.

Я подумал, что там пульсирует особая жизнь какой-то горстки человечества, которая перебирается с одного континента на другой, там присутствует музыка, танцы, любовь, печаль и тоска. Там, может, умирает кто-то или появляется на свет новое существо, и все это не имеет ничего общего ни с городом, лежащим у моих ног, ни со мной, который думает об этом судне, уплывающем в неизвестную даль. «Корабли, плывущие в ночи» — мне вспомнилась повесть, прочитанная в поезде, и мысль гналась за судьбой корабля и его временных обитателей.

Но рассеял эти мысли какой-то хриплый басистый голос, обнаруживающий большую симпатию к алкоголю.

— Прошу облагодетельствовать уволенного в отставку чиновника!

Передо мной вынырнула из кустов громадная фигура обладателя пропитого голоса с суковатой палкой в руке и в вытертой чиновничьей фуражке.

Знаю я таких, находящих радость в водке, неспособных к работе и общественной жизни, типов. Их называют «босяками».

Я вынул из кармана куртки несколько серебряных монет и дал ему.

Иронично усмехнувшись и небрежно подбросив на ладони монеты, которые блестели в свете луны, он проворчал:

— Мне… здесь… несколько монеток, когда я могу забрать все?

Буркнув это, он начал небрежно размахивать своей тяжелой суковатой «палочкой».

Я, ничего не говоря, вынул из кармана маузер и направил на него.

— Ах, пардон! — произнес подонок, дотрагиваясь по-военному до козырька фуражки. — С этого и нужно было начинать разговор. Доброй ночи почтенному господину.

Он ушел, еле держась на ногах и размахивая своим первобытным оружием, но время от времени оглядываясь назад, по-видимому, в опасении, что маузер своим единственным оком может всматриваться в его спину.

Это было забавное приключение, но как бы то ни было испортившее мне настроение, а мысли о «Кораблях, плывущих в ночи» улетели вместе с удаляющимися шагами «босяка». Только остался отчетливый запах алкоголя и отзвук неуверенных шагов «уволенного на пенсию чиновника» с сучковатой дубиной и странно элегантным в устах этого громилы «Pardon».

Он был одним их тех, что живут — как «птицы небесные» — в кротовых норах корейского района, выходят только ночами за пищей и трофеями, одни с сучковатыми дубинами, другие с ножами за голенищами дырявых сапог или с револьвером за пазухой. Оврагами спускаются они на улицы центральных городских террас, и здесь нападают на запоздавших прохожих, возвращающихся с ночной пирушки или из клубов после игры в карты.

Владивосток был удивительным в эти времена! Чиновники, офицеры, российские купцы и иностранцы: японцы, корейцы и китайцы — Вавилонская башня, смесь рас, племен и языков. Около полумиллиона китайских кули прибывало сюда весной, среди которых было много «хунхузов», или бандитов, сразу начинающих свою кровавую работу, добавляя беспорядка и смятения в жизнь громадного порта. Когда я был здесь в 1921 году, в окрестностях Владивостока разбойничали тысячи хунхузов, которые грабили кассы в магазинах, обирали до нитки прохожих, схватывали и уводили в горы богатых людей, за которых бандиты рассчитывали получить хорошие деньги.

Население Владивостока, представляющее этнографическую смесь, являлось носителем различных моральных понятий и убеждений, а часто спокойно обходясь без них. Российские чиновники здесь спивались и обогащались взятками или попадали в тюрьму; офицеры, ведущие жизнь пьяниц и картежников, заканчивали полным одичанием и моральным упадком; купцы вели спекулятивную торговлю, грабя и спаивая туземцев; фабриканты делали деньги на эксплуатации дешевого и лишенного прав работника. Кроме перечисленных прослоек здесь процветали разные отбросы общества: бандиты, шулеры, торговцы людьми, поддельщики документов, фальшивомонетчики, шантажисты, фальшивые свидетели, безнравственные врачи без патентов, отравители, воры, шпионы, конокрады, взломщики огнестойких касс, личности без профессии или, собственно говоря, всех профессий от бандитизма до изготовления фальшивых денег, подонки всех стран и народов, среди которых можно было завербовать партизан для любого приключения: от путешествия за золотом на побережье Охотского моря до охотничьих экспедиций на Командорские Острова для добычи тюленей, так нерадиво охраняемых российскими властями, для торговли с туземцами Камчатки и Анадыря, где за шкуру соболя или бобра дают добрый стакан водки и полфунта подмоченного пороха, для поджога и ограбления города, как это произошло во время революции 1905 года — таким было население этого города.

Вне всякого сомнения, с моральной точки зрения, было оно почвой, на которой развивалась изначальная история Владивостока. В течение длительного времени здесь была лишь маленькая российская крепость, под окопами которой таилось небольшое поселение, где находились шинки, подозрительные рестораны, игорные дома и все, что является бедствием выдвинутых далеко на границы России культурных центров. На рубежах поселения гнездились в земляных норах и шалашах из ящиков всяческие преступники, беглецы из тюрем, храбрые, беспокойные, авантюрные элементы, потому что здесь на границах, где власть была заинтересована в небольшом числе жителей, не очень заглядывая в прошлое тех, кто с каждым годом увеличивали население нового города, будущей «Жемчужины Дальнего Востока».

Спустя некоторое время в публике города появились новые особы: два немецких матроса-беглеца с какого-то корабля, голландец, которого преследовал закон, а также швед и финн, заброшенные сюда на берег Тихого Океана игрой судьбы. К ним вскоре присоединился какой-то россиянин, сдается из числа беглецов с каторги.

Заложили они вместе небольшой магазин, где продавали водку, табак, вино, спички, сардины, свечи, деготь и веревки. Магазинчик был очень невзрачный, но хозяева богатели с молниеносной быстротой и вскоре начали скупать участки земли, строить дома на улицах, самых лучших в то время.

Причины такого успеха скрывались за пределами магазинчика и даже самого города. Эта компания предприимчивых авантюристов имела совершенно другой интерес в открытом море, потому что владела несколькими небольшими, но проворными и хорошо вооруженными парусниками, которые нападали в Японском море на мелкие японские, китайские и американские суда, занимающиеся контрабандой, а также корейские джонки, возившие дорогие меха, дорогой лекарственный женьшень, весенние рога оленя, золото и другие товары, купленные или награбленные в границах Российского Дальнего Востока. Все это потом складывалось в безопасном месте, а позже продавалось.

Предпринимательство группы международных авантюристов продолжалось очень долго. Хозяева его стали богачами, почетными гражданами города, сохраняли высокие должности, пользовались доверием населения и, наконец, приостановили деятельность на море, посвящая свои способности полностью легальному предпринимательству. Однако однажды какой-то молодой и смелый прокурор начал судебное расследование прошлой деятельности этих магнатов Дальнего Востока. Однако он заплатил жизнью за свою смелость. Приглашенный на оленью охоту, «случайно» получил пулю между глаз. С его смертью прекратились всяческие попытки пролить свет на мрачную жизнь этих «почетных граждан». Когда я приехал во Владивосток, некоторые из них еще были живы.

Все кланялись им почти до земли, тайком обсуждая ужасные, кровавые подробности их жизни и деятельности на берегах Тихого океана.

Смирившись с невозможностью начала непосредственных работ, по причине перестройки помещения для моей лаборатории, я знакомился с окрестностями города и ближайшими местностями на Полуострове Муравьева-Амурского и в обоих заливах.

В одно воскресенье, взяв ружье, пошел я в горы, поросшие мелким и редким лесом. Это была безлюдная местность. Удивило меня это чрезвычайно, потому что в каких-то двух километрах, у подножия этих гор, кипела жизнь большого портового города, в заливе «Золотой Рог» кружили торговые и военные корабли под флагами разных государств, почти триста тысяч жителей вело активную жизнь, а здесь в горах царила пустота и тишина. Огромные ястребы, быстрые соколы и черные орлы с белыми хвостами тяжело поднимались с земли с отдельно стоящих скал и улетали; в густых зарослях дубов бегали мелкие зайцы — помесь белого зайца и кролика; белки носились среди ветвей невысоких деревьев; среди камней ползали ужи и ящерицы, а громадные пауки крестовики тянули свои крепкие и коварные сети между деревьями.

Несколько раз на полянах срывались перепелки и забивались в чащу. Я уже потерял надежду на охоту, когда внезапно с каким-то исключительным писком из-под камней высунулся темно-коричневый зверек с длинной шерстью. Бежал он быстро, но направлялся в сторону голой вершины. Я выстрелил. Зверек упал и начал крутиться на одном месте, но немного погодя поднялся и с громадной быстротой побежал дальше. Остановил его второй заряд крупной дроби. Я пошел и разглядел темно-коричневого зверька с белой шерстью на груди и брюхе, с длинным светлым волосом, изредка растущим среди темного меха. Он был очень похож на небольшую собаку, только более пушистую и совершенно дикую. Когда я его внимательно рассмотрел, убедился, что это енот (Procyon lotor), исчезнувший в настоящее время на территориях Дальнего Востока и остающийся еще в Корее и восточной части провинции Хэйлункянг, или в Маньчжурии.

В течение всего моего пребывания и путешествия по Уссурийскому краю, я еще только раз встретил енота. Было это на реке Майхэ, недалеко от угольной шахты.

Охотничий клуб, спустя некоторое время, пригласил меня на охоту на оленей аксины (Cervus axis), значительное количество которых сохранилось на острове Аскольд, расположенном в заливе Петра Великого. Нас довезли небольшим пароходиком до отвесно выступающих из моря берегов этого скалистого острова. Поднимались мы узкими тропинками, вьющимися среди скал, пока наконец не ступили на удивительную поверхность, покрытую прекрасным лесом из дубов, грабов и лещины. Нас расставили в одну линию, предупредив, что можно стрелять только «ekspresowymi» пулями и только по самцам.

Мы стояли, сохраняя глубокое молчание. Двое загонщиков со сворой гончих собак обходили лес одновременно с двух противоположных берегов. После долгого ожидания, легкий ветер принес нам отголосок охотничьего рожка, а минутой позже очень далекий лай пущенных по следу собак. Дай начал быстро приближаться к линии стрелков. Уже можно было различить разные тона голосов бегущей своры: басистые, протяжные или отрывистые, тонкие и звучные, как звонки, порой, просто нетерпеливое истерическое скуление или редкий вой.

Передо мной поднималась небольшая округлая горка, полностью лишенная растительности, на которой я заметил несколько темных силуэтов оленей. Они остановились и прислушивались, по всей видимости, оставив далеко позади собак, бегущих по их следу. Я взял бинокль и пригляделся к оленям. Они стояли, стригая длинными ушами, осторожно поворачивая головы и принюхиваясь. Предполагал, что они выйдут на меня, но были это, к сожалению, самки и, значит, я не мог в них стрелять. Во мне бурлила кровь при мысли, что рядом со мной мелькнет без выстрела целое стадо, мне же останется только смотреть и чертыхаться.

Наконец стадо двинулось дальше, так как приближались собаки. Они шли на мой номер, но в момент, когда уже приближались к зарослям передо мной, слева раздался выстрел какого-то из более удачливых охотников. Целое скопление зверей тотчас же рассеялось и сразу же исчезло с моих глаз. Я был даже рад, что так случилось, и не было повода для искушения. Стоял я уже значительно спокойнее, пока внезапно не услышал перед собой треск сухих ветвей. Думая, что это одна из самок вышла на меня, я взглянул в ту сторону и, ноги мои задрожали от волнения! В каких-то шестидесяти шагах от меня стоял громадный темно-серый самец с прекрасными рогами и, отклонив голову назад, прислушивался. Вдали уже заливались гончие. Я приготовился к выстрелу, но было достаточно самого легкого движения, чтобы олень заметил меня в кустах. Одним прыжком он поднялся в воздух и бросился назад, зацепившись, однако, рогами за сухую ветвь дуба, сломал ее и понес за собой. Он отбежал едва на пять шагов, когда прогремел мой выстрел. Зверь упал, как сраженный молнией. Пуля перебила и раздробила в нескольких местах его позвоночник.

Я уже видел в кустах подбегающих собак, когда внезапно на номере моего соседа прозвучал выстрел, а сразу же после него большой олень, перескакивая кусты и завалы камней, помчался через заросли. Я два раза выстрелил по нему, после чего он упал, а собаки тут же набросились на него. Олень еще был жив и, стрелок, идущий за собаками, добил его ударом ножа.

Я даже не слышал во время охоты, чтобы на линии стрелков была достаточно оживленная стрельба. После охоты, когда уже все собаки были собраны, оказалось, что наши трофеи составили шесть оленей, а во второго из убитых мной стреляли с пяти номеров, так как мчался он вдоль линии стрелков, пока не оказался у фатального для него куста перед моей позицией. Кроме моих двух пуль, не было в нем никакой другой.

Вся охота состояла из одного раунда и заняла у нас не более двух часов. До вечера оставалось еще много времени, поэтому решил я осмотреть золотой рудник, находящийся на острове.

В скалах из песчаников и зеленых геологических пластов, пересекая их до поверхности земли, коренится толстая (два фута) жила серых и белых кварцев, содержащая очень мелкие зерна золота, малозаметные при разглядывании невооруженным глазом. Какие-то предприниматели построили фабрику, в которой с помощью разных способов эту руду преобразовывают в мелкую как мука пыль; и только из нее извлекают золото, растворяя ее в ртути или в слабых растворах цианистого поташа.

В руднике работало несколько россиян и тридцать китайцев. Россияне были хорошо вооружены, опасаясь китайских рабочих, а более всего частых нападений китайских пиратов, которые не оставляли намерения захватить рудник.

На острове Аскольд, кроме обитателей золотого рудника, в отдельном домике пребывали вместе с семьями двое сторожей, охраняющих оленей под патронатом Владивостокского Охотничьего Общества. Однако же самыми лучшими защитниками оленей были жители маленькой корейской деревни, расположенной на узком морском побережье, тут же под скалистым берегом острова. Корейцы следили, не приближается ли к острову какой-то подозрительный парусник или группа джонок и, в случае грозящей опасности, сообщали по телефону сторожам, которые имели для обороны острова достаточно винтовок и даже один пулемет Maxim.

Китайские и корейские пираты с вожделением смотрели на остров, так как на нем находились около двух тысяч оленей. Вылазки на остров Аскольд с берегов Кореи и Китая совершались по нескольку раз в год, преимущественно весной, и только по той причине, что весенние рога оленей, или так называемые «панты», переполненные кровью и разными соками, азиатские лекари относят к наиболее сильнодействующим и к самым чудесным лекарствам при всяческих нервных расстройствах и при нарушении обмена веществ в организме. Стоимость хорошо приготовленных, то есть вываренных и высушенных рогов, сопоставимо с ценой золота.

Ввиду этого восточные пираты напрягали свои силы и находчивость, чтобы проникнуть на Аскольд и разбойничать на нем, но помехой им стали корейцы, которые за право проживать там, рыболовство и разведение овощных огородов, добросовестно стерегли остров. За свою верность страдали они не раз, так как пираты ночами добирались до острова, только за тем, чтобы совершить нападение на это поселение, подпалить его и вырезать жителей. По этой причине темные скалы Аскольда и всегда бурное море были свидетелями кровавых схваток и мрачных драм.

Охотничье Общество во Владивостоке, владея островом Аскольд, на котором оно разводило оленей аксисы и эксплуатировало «панты», было одним из самых богатых Охотничьих Обществ России. Нужно ему также отдать справедливость, что вело оно хозяйство умело и рационально. Во время же российско-японской войны экипаж японской эскадры адмирала Урии вырезал на мясо всех оленей на острове Аскольд.

II. Черные алмазы

— Наш полуостров, — говорил мне один из старых жителей Владивостока, — можно назвать «Черным алмазом», так как состоит он из пластов каменного угля!

Мои исследования в этом направлении полностью подтвердили это мнение гражданина Владивостока. Начиная с северной части полуострова и заканчивая острым мысом на юге, в черте самого города тянутся толстые пласты каменного угля, преимущественно бурого. Целый ряд открытых разработок и шахт осмотрел я вдоль линии Уссурийской Железной Дороги. С технической точки зрения они хорошо организованы и обеспечивают топливом железную дорогу, промышленные предприятия и мелкие паровые судна (пароходы). Очень характерным обстоятельством для почти всех углей этого округа является примесь янтаря. Этой смолой давно погибших деревьев, в такой степени пропитаны эти угли, что было бы практичней и выгодней добывать янтарь и перерабатывать его в лак.

Весь полуостров Муравьева-Амурского покрыт густыми лесами со смешанной флорой, северной и южной, хвойной и лиственной. Большое количество дождей, удобная орография[4] полуострова делают его прекрасной территорией для разведения лесов. По-видимому такие условия существовали в предыдущих геологических эпохах, что стало причиной образования многочисленных пластов каменного угля в глубоких горных ущельях, где накопились громадные массы деревьев, которые упали со склонов гор. Подобные условия существуют во всех долинах южной и центральной части хребта Сихотэ-Алинь, где в самом деле я встречал очень часто большие или маленькие пласты бурого угля недавнего происхождения.

В лесах полуострова я видел почти джунгли; дебри, трудные для прохождения, обвитые, как лианами, диким виноградом и разными вьющимися растениями, как например хмелем и европейским плющом.

В этих лесах существует смесь северных хвойных деревьев, как кедр, сосна и лиственница, и лиственных: береза, осина, а также южных видов: пробковый дуб, грецкий орех, липа, черная береза и даже родственник южной пальмы, диморфант. Громадное количество цветущих кустарников, как боярышник, малина, крыжовник, сирень, создают почти непроходимые уссурийские дебри; путешественник должен продираться через них с помощью топора. В таких джунглях развивается неслыханно буйная жизнь разных зверей. Только этим можно объяснить тот факт, что в каких-то пятнадцати километрах от Владивостока, города с оживленным железнодорожным движением, с густой населенностью и портом, где днем и ночью раздаются пронзительные стоны корабельных сирен и могучие гудки пароходов, можно встретить владыку этих дебрей — тигра или медведя, а охота на фазанов или тетеревов возможна тут же, почти за городом.

Проживая в тридцати километрах от города, на угольном разрезе Российско-Английского Общества, вышел я ранним утром из дому и в саду обратил внимание на дворового пса, облаивающего кого-то на верхушке дерева. Внимательно приглядываясь, я заметил небольшого зверька с прекрасным, почти черным мехом; он сидел на ветке и горящими глазами поглядывал на облаивающего его пса. Я вытащил из кармана револьвер и несколько раз выстрелил по нему. Когда зверек упал на землю, я убедился, что это соболь (Mustela zibellina). Как известно, это самый дикий и живущий уединенно лесной хищник, ужас всяческих птиц и белок, однако убил я его в двадцати шагах от жилого дома! Несомненно, что он попал сюда из дебрей, из уссурийской тайги, приманенный запахами домашней птицы.

Во время вылазок в леса, растущие на скалах этого отрога Сихотэ-Алиня, встречал я тут же, поблизости от Владивостока, целые стаи фазанов, тетеревов и глухарей. В густых зарослях кустарника со злобным хрюканьем передвигался кабан, а по земле, заросшей высокой травой и кустами кашкары, мчались вспугнутые серны-мученицы, которых постоянно преследовала уссурийская пантера, или «барс», рысь, лесной кот, тигр и, наконец, самый страшный и самый кровожадный из всех врагов — человек.

Однако нигде я не встречал людей. Только их след вился тут и там через дебри в виде редких, едва заметных в чаще, тропинок. Но видимо редко ходили ими, так как были они почти заросшими не только травой, но даже маленькими кустами. Здесь рубят лес только вблизи железнодорожного полотна или на опушке леса, следовательно, в глубине дремучего леса никто не занимается заготовкой леса и, лишь изредка, какой-то охотник или бродяга-натуралист углубляется в сердце этих джунглей, отдавая себя живым на съедение: днем — громадным едким оводам, а ночью же — комарам и мошке.

Во время одной из своих вылазок я шел вместе с помощником из лаборатории — солдатом. Мы пробирались сквозь густые лесные заросли, запутываясь в крепкой паутине, как бы сплетенной из шелковых нитей, с отвращением сбрасывая цепляющихся за лицо пауков и, время от времени стреляя в резко взлетающих фазанов, которые кормились желудями под буками и дубами. Когда же мы вышли на невысокие холмы, за которыми простирался песчаный морской берег, заметили джонку, привязанную к лежащим там деревьям, сваленным бурей. Людей не было видно, но, когда мы начали спускаться с холмов, из кустов появилось трое корейцев в белой одежде, которые тащили большой тяжелый ящик. Мы крикнули им. Тогда они бросили свой груз и помчались в сторону лодки. Они прыгнули на палубу лодки и в тот момент, когда двое из них с чрезвычайной ловкостью поднимали складные почти черные паруса, третий начал очень часто стрелять в нашу сторону из винтовки. Пули свистели рядом с нами, ударяли в деревья и взбивали в холме небольшие облачка песка. Мой солдат спрятался за камнем и в свою очередь сделал по лодке два выстрела. Я тоже спрятался за камень. В это время на джонке, помогая парусам, начали грести изо всех сил веслами. Лодка быстро отдалялась от берега, где мы всполошили этих, одетых в белое «джентльменов», а когда свернули они за небольшой выступ скалы, их подхватил ветер, надул паруса и быстро понес джонку в открытое море.

Мы осмотрели ящик. Были там военные винтовки, украденные или купленные у вороватых российских чиновников в крепости. С громадным трудом затащили мы тяжелый ящик в кусты и, после возвращения во Владивосток, уведомили военные власти об этом происшествии.

Зима этого года прошла у меня в работе в лаборатории и в обработке собранных научных материалов.

III. Охотничий рай

Весной я уже начал делать интересные охотничьи экскурсии по краю.

С группой охотников я побывал во время пасхальных праздников на двух интересных островах, расположенных вблизи от берегов Полуострова Муравьева-Амурского, в заливе Петра Великого, а именно на острове Рикорд и острове Путятин.

Первый из них являлся владением Охотничьего Общества, которое разводило там серн. Остров зарос травой, чрезвычайно буйной, питательной и охотно употребляемой сернами.

Это был скальный массив, разделенный ущельем, которое превратило скалу в подобие седла. Его покрывал красивый лес из высоких берез, лип и грабов, но без подлеска. На этом острове нашли себе неплохое пристанище сотни серн и, что самое удивительное, они не хотели покидать этот остров, хотя замерзающее в декабре море, давало им возможность перейти по льду на континент. Наоборот, с полуострова на Рикорд, мигрируют зимой небольшие стада серн и оленей. По-видимому, причина заключается в прекрасной кормовой базе острова.

Раз в году, осенью, на Рикорде происходит облавная охота с собаками на серну. Но Охотничье Общество оговаривает, как исключение, запрет на отстрел оленей аксисы, которых Охотничье Общество пока что разводит на Рикорде, как на Аскольде.

Охотники встают в одну линию, вдоль яра, разделяющего остров на две равные части. Сегодня намечены две облавы с гончими. Стрелять можно только крупной дробью или картечью, стрельба пулями запрещена.

Я как раз попал на такую облаву, осенью.

Стоял я между двумя камнями, спереди заслоненными кустами боярышника. До меня отчетливо долетал лай собак, а из этого я мог предположить в какую сторону бегут серны. Вскоре несколько серн промелькнуло недалеко от моего укрытия, но я воздержался от выстрела по самкам. В это время вдоль линии стрелков, слева и справа от меня, гремели выстрелы. Но рогача так и не было. Уже видел я гончих, идущих по следу с веселым лаем.

Рядом со мной, на соседнем номере, раздался одиночный выстрел, и дробь, ударяясь в листву деревьев, пролетела надо мной. «Что за черт, — подумал я, — во что-то там стреляют в воздух?» Внезапно прямо на меня выскочил, делая бешеные прыжки, большой рогач. Он подбежал к моим камням, спружинил и, скакнув, как громадная птица, пролетел над моей головой. Не приходилось мне стрелять в летающих козлов, поэтому переждал я это мгновение, и только тогда, когда он был уже в каких-то двадцати шагах от меня, выстрелил. Он покатился по склону горы, задержали его только небольшие липовые деревца.

После облавы мой сосед на линии стрелков объяснил мне, что он стрелял в рогача, в воздух, когда тот перескакивал куст, но смазал. Этот второй акробатический прыжок стал для козла последним, когда он после перескакивания камней, вынужден был бежать по открытому пространству, где его догнала моя добрая английская картечь.

Вторая облава не принесла мне добычи. Вышел на меня только олень и долго стоял, прислушиваясь к отголоску собачьей погони, удаляющейся к западу. Я весь дрожал от искушения послать пулю из третьего ствола моего «зауэра», но помня запрет на отстрел оленей, только старательно прицелился и убил… в своих мечтах. Он же не стал меня больше искушать, потому что повернул назад и растянутой рысью побежал в сторону морского берега и вовремя, так как кто знает, не заставила бы меня охотничья страсть выстрелить по такой красивой и даже роскошной цели.

Второй остров я посетил сразу после Пасхи. Проживала там семья колониста, сына польского повстанца, сосланного в Сибирь в 1863 году, пана Янковского. Было у него там отлично организованное хозяйство: он разводил породистых и беговых коней, возделывал землю и работал на овощных огородах и во фруктовом саду. Имел дочь и двух сыновей.

Дочке было шестнадцать лет; это была очень энергичная девушка. Ни один ковбой не постыдился бы соревноваться с ней в состязаниях на лошади. Она объезжала диких жеребцов и ловила арканом лошадей из табуна.

Она, лично, в нашем присутствии, оседлала коня, который никогда не знал подпруги и, поехала на нем в поле. Вернулась спустя час на взмыленном коне, который был уже покорным и тихим.

Вместе с нами прибыли сыновья Янковского. Были это здоровые и сильные парни, с широкими плечами и могучей грудью. Глаза их горели веселостью и отвагой. По ним было видно, что уже были в их короткой жизни приключения и что они не спасуют ни перед какой опасностью.

Нам о них рассказывали, что во время нападений на остров пиратов и хунхузов, бились они храбро, наравне со взрослыми, и часто помогали отразить нападение. Они ничего не рассказывали о себе, что всего лучше свидетельствовало не только об их скромности, но и моральном достоинстве.

Очень мило я провел целый день на острове Путятин, осматривая табуны Янковского, его беговые (скаковые) конюшни и пласты отличной порцелановой глины, или каолина.

Несколькими днями позже, после моего возвращения во Владивосток, донеслись до меня вести, что на завтра после прощания со мной, молодые Янковские находились на волосок от смерти.

Взяв ружье для охоты на уток и оседлав коней, поехали они через лес в сторону морского берега, где весной собиралось много перелетных уток и других водоплавающих птиц.

Парни ехали гуськом, когда тропинка была узкой и вилась как змея в густых зарослях.

Младший брат, находясь сзади, заметил в кустах затаившегося лиса, который, однако, сразу исчез из поля зрения. Поднявшись на стременах, он остановил коня и начал внимательно шарить взглядом по кустам. Но лис как в воду канул! Парень уже хотел слезть с коня, когда услышал грозное и хриплое рычание и крик старшего брата.

Он пришпорил коня и помчался по тропинке вперед. Вскоре оказался он на маленькой поляне и увидел страшную картину.

Брат мчался на коне, наклоненный назад, а на крупе коня висел тигр, которого конь волок за собой. Одна лапа страшного хищника лежала на правом плече всадника и все более клонила его назад, другая лапа вцепилась в бок коня, но не мог он опереться на коня одной из оставшихся лап и, волочился по земле, с яростью цепляясь за землю и кусты.