Помоги проекту - поделись книгой:
Так измеряются степные дороги, и такое имеют назначение эти кровавые древние следы Великого Созидателя Монгольского государства.
Впечатлительный путешественник чувствует, что над этими могилами и океанами степной травы, носятся тени давно умерших героев мучеников, и где-то высоко на фоне бесцветного серо-голубого неба ещё не погасли зарева пожаров и не умолкли грозные голоса войны и смерти. Сдается, что каждый камень этих могил имеет свою историю или легенду, и что время ещё не стерло на нем окончательно следы пальцев смоченной кровью ладони, которая решала судьбы людского множества, завершающего через это пространство своё безграничное человеческое скитание. Может быть этой или той каменной плиты касался тот, который несколькими годами позже стал Ужасом Восточной Европы, и под этим столбом из красного песчаника сидел в задумчивости вождь, который на Большом «Курултае» (Верховный Совет, рада, сейм) увлек за собой тысячи кочевников из-под древней китайской стены и вывел прямо-таки на Днепр, кровью и огнем заливая землю и переполняя реки и ручьи слезами пленных и полонянок?!
С волнением или ужасом я отчетливо ощущал исторические события этих мест, события, после которых остались могилы и легенды, которые заговаривают голосами жестоких воинов или рыданиями и тоской жертв! Казалось мне, что трава шепчет неизвестные рассказы о давно минувших временах и о покоящихся под дольменами людях, а камни монолитов пытаются в страшном напряжении, произнести имя героя, который нашел место последнего упокоения на этом пути рас, народов и племен.
Меня охватывала какая-то печаль и растроганность, когда блуждал я среди монолитов, дольменов и городищ, а моя душа восклицала:
— Где же теперь вы все, которые пришли сюда с берегов Евфрата, Тарима, Керулена, Жёлтой Реки? Вы, которые были рождены среди гор Куэнь-Луня, Памира, Тянь-Шаня, Большого Хингана и таежного Танну-Ола? Помните ли цели и историю своей жизни? Упокоение или вечную муку нашли вы в неизвестном крае, куда прибыла ваша душа, когда ваше тело поглотила земля, украшенная в вашу честь красными плитами и столбами дольменов? Почему отделываетесь молчанием на тревожные вопросы души живущих? Дайте знать, что осталось после вас что-то более хорошего и прочного, чем от тела и костей, что исчезли без следа.
Такие мысли бродили у меня, когда я осматривал камни старых могил неизвестных исторических странников. Большинство столбов и плит были гладкими, на других я видел опять же рунические письмена, какие-то кружки, треугольники, квадраты, зигзаги, стрелы и точки, беспорядочно разбросанные. Порой что-то, напоминающее индийское письмо или тибетское, ажурное и замысловатое. В другом месте вязаное письмо, как кружево монгольского алфавита, дальше вновь знаки в форме ассирийской или вавилонской клинописи. Все это неисследованное, таинственное и притягивающее возможностью новых исторических и этнографических открытий.
Отыскав прекрасный, громадный дольмен, я решил сфотографировать его. Это было вблизи Чёрного озера, где мы провели два дня, осматривая достаточно большое производство по выпариванию соли из воды озера. Дольмен был расположен в небольшой котловине, окруженной небольшими холмиками, покрытыми обломками красных девонских песчаников и кусками зеленой медной руды. Это был прекрасный дольмен! Шестнадцать больших восьмифутовых столбов окружали могилу. В центре дольмена ещё сохранились следы кургана. На северных камнях я обнаружил какие-то часто повторяющиеся рунические знаки. Глубокая тишина заполняла эту котловину, и ничто её не возмущало. Я чувствовал себя так, как если бы был в храме или в присутствии открытого гроба с умершим. Тихо, без шороха проползла и исчезла в траве змея, мелькнула быстрая ящерица, без шелеста и отзвука, таинственная и полная жизни, как дневной призрак. Я сделал два снимка этого дольмена с разных сторон. Когда уже складывал свой фотоаппарат в футляр, появился на лошади пастух-татарин.
Спросил, что я здесь делаю, грустно покачал головой, сошел с коня и уселся около меня.
Я начал с ним разговор. Пастух совсем не интересовался дольменами. Но сразу вспомнил, что недалеко от нас проходила «тропа богадыра», или богатыря. Я попросил его, чтобы он показал её мне. В трехстах шагах от дольмена протянулся ров глубиной около пяти футов, выходящий прямо на берег Енисея. Он начинался прямо на вершине прибрежных гор, спускался их склонами до самой воды, которая, кружась в водоворотах, мчалась тут же под скалами, вертикально спускающимися в реку. Показывая на ров, обрывающийся вместе с краем скал, висящих над рекой, татарин рассказал следующее:
— Давно, ещё перед тем, как пришли сюда из Абакана наши татары, в степях кочевали какие-то племена под руководством старого князя Гуна. В одной стычке Гун был убит. Сын похоронил его на вершине гор, окружающих озеро Кара-Куль, а так как там не было твёрдых красных камней на надгробие, он каждое утро выходил на берег Енисея, отламывал эти красные плиты и поздним вечером приносил их на могилу отца, хотя и от озера был почти день дороги, а камни были большие и тяжелые, тяжелее двух быков. Таким «богатырем» был этот сын старого князя! Это именно он, поднимал такую большую тяжесть и, двигаясь быстро как дикий козёл, пробил своими могучими ступнями эту тропинку «богатыря» и здесь, в мягкой степи, и там — в скалах!
Такие повествования о тропках, вытоптанных в скалах татарскими силачами, я слышал многократно в других окрестностях, и всегда в тех преданиях фигурировал сын, издалека приносящий камни на могилу отца. Видимо это является данью, какую приносит народная поэзия сыновней привязанности. Однако эту тему затрагивают исключительно туземцы с Енисея, Тувы, Амыла и Абакана. Дальше на юге и востоке не встречается подобных легенд.
В этот же вечер я начал проявлять фотографические клише со снимками дольмена. Каким же было мое удивление, когда на снимках плит я не нашел ни каких знаков. На следующий день я снова пришел к дольмену для новых снимков, предварительно ночью вставив в кассеты аппарата новые клише Lumiere'a, открыв новую коробку. И снова на клише не показались таинственные знаки! Я начал делать разные предположения, относительно причин этого явления. Клише были новые и качественные, а аппарат работал хорошо, и, значит, нужно было искать причину во внешних воздействиях. При этом могла быть правильной только одна гипотеза, а именно предположение, что в котловине, где находился дольмен, существовало редкое, но возможное явление интерференции лучей. Потухшие световые волны не действовали на фотографическое клише. Такое объяснение сразу понравилось мне, я успокоился и решил не тратить клише на этот дольмен.
Объезжая грустную окрестность Чёрного озера и исследуя разбросанные в разных местах содовые минеральные источники и месторождения медной руды, я встретил однажды группу татарских всадников, а среди них одного муэдзина, или муллу — священника. Мы ехали вместе достаточно долго. Татары интересовались жизнью в других краях, я же со своей стороны делал то же самое, задавал вопрос о их жизни.
«Муэдзин» или «мулла», будучи несколько более образованным, рассказывая мне об исторических эпизодах, в основном из эпохи похода монголов в Европу, упомянул, при этом, о неизвестном мне факте:
— Когда Чингис-хан, через Амыл, Кемчик и Абакан, проник в наши степи, — начал мулла повествование, — тогда кочевали здесь доблестные уйгуры. Это были уже остатки великого народа, который некогда господствовал над всей Азией и основал самую большую на свете империю кочевников. Когда она распалась, остатки разгромленных уйгурских войск, после перехода через Саянские горы и Алтай, скрылись в этих степях, где кочевали, возглавляемые ханами, потомками великих уйгурских вождей. Когда Чингисовы орды вторглись в степи, убивая упорных, вырезая стада и табуны, здесь царствовал последний уйгурский хан Абук.
Хан послал к Чингису двух наездников с просьбой, чтобы Великий Вождь прошел спокойно через степи, не принося вреда населению. Однако Чингис убил одного посыльного, так как это был сын Абука, другого же подкупил богатыми дарами, подговорив его, чтобы тот убедил Абука, что Чингис со своей ордой пройдет правым берегом Енисея. Посыльный всадник, который был поверенным хана Абука, сумел его успокоить и тот не приготовился к обороне. Чингисовы полки напали на него ночью и одержали победу. Абук был взят в плен и убит. Когда же он шел на смерть, воскликнул: «Ненавижу всех и всё! Кто заберёт что-нибудь с места моей смерти, тому будет угрожать моя месть! Душа моя будет кружить здесь, как осенняя мгла».
— Так сказал хан Абук, — продолжал дальше мулла. — А Чингис, захватив его имущество и воинов, пошёл дальше, как всё уничтожающий огонь. Оставшиеся уйгуры окружили место, где погиб их владыка, красными камнями и выбили на них слова его проклятия и ненависти. Здесь были какие-то люди и хотели забрать камни с надписями, но одного убил конь, а другой утонул, переплывая реку в лодке. Наши татары думали, что большие жертвенные сокровища находятся в могиле Абука, и хотели их добыть. Когда же они начали копать землю, появилась мгла, которая скрыла от них всё. Лопаты ударяли постоянно в камни, из которых вылетал огонь и дым. Трое татар ослепло, четвёртый убился, спускаясь скалистой тропинкой к реке… Был также здесь несколько лет назад российский художник и хотел нарисовать могилу Абук-хана, но убежал оттуда от страха. Приходил три раза, напрасно, так как ни разу не мог увидеть камней надгробья по причине тяжелых испарений, поднимавшихся над ним.
— Покажи мне эту могилу! — воскликнул я, так как любил и люблю таинственные местности, в которых всегда остается какая-то частица ещё не исследованной истины.
— Собственно, мы будем проезжать рядом с ней, — ответил мулла, — так как будем пасти лошадей на Чёрном озере. У нас обитает там приятель-россиянин (кунак).
Мы поехали дальше, сокращая себе путь беседой. Наконец один из татар, который ехал впереди, обернулся на седле и воскликнул: — Могила Абук-хана!
Я издал крик удивления. Был это тот самый дольмен, который я не смог сфотографировать!
«Что за черт!?» — подумал я. — Неужели старый Абук закрывал мне невидимой ладонью мой объектив Zeiss'a?
Я тотчас же решил сделать новую попытку. Ночью приготовил три кассеты с клише, осмотрел аппарат, проверил его во всех подробностях и ожидал утро с таким же самым чувством, с каким ожидаю обычно в течение ночи захватывающую интересную охоту.
Назавтра в девять утра я уже был у дольмена. Ярко светило солнце. Красные монолиты представлялись плитами из стали, раскаленной до красна. Я обошел весь дольмен, выбрал три точки съемки и молниеносно сделал два снимка, один же с выдержкой в двадцать секунд. Кроме того, должен был ждать до вечера, чтобы проявить свои снимки, таинственно вырванные «ненавидящим всех и всё» уйгурским ханом.
В полдень пришел профессор и после обеда, захватив меня с собой, велел ехать в большую деревню, расположенную на берегу Енисея, откуда уже пароходом мы должны были переправиться значительно на юг, для изучения пластов соли, в которых вероятно могла быть селитра.
Возок быстро катился по укатанной дороге, а за нами поспевал возок с работниками и с багажом. Перед самой деревней из-за камня какого-то дольмена выскочил пес. Кони перепугались, рванули возок вправо и резко повернули, мы же, не ожидая рывка, выпали из повозки. Я упал на кучу камней и вывихнул левую руку, которая с того времени у меня более слабая и тонкая, чем правая. Кроме того, был сломан фотоаппарат так ужасно, что объектив Zeiss'a и кассеты с клише разлетелись на куски.
Когда я поднялся, весь побитый, чувствуя сильную боль в руке, не мог воздержаться от возгласа.
— Пусть же тебя, Абук, припекает дьявол в аду за твою глупую ненависть!
Профессор, который во время аварии потерял бинокль и разбил часы, был очень удивлен и начал допытываться, что мог значить мой возглас.
Я рассказал ему историю Абука и мою «фотографическую» борьбу с ним.
Он усмехнулся, слушая мой рассказ, а затем сказал:
— Ну, это действительно чрезвычайное стечение обстоятельств! Однако довольно злобная особа, этот господин Абук!
Я же был побитый, пострадавший и злой. Никогда не забуду этого проклятого уйгура!
Знал старый Чингис-хан, за что уничтожить Абука! Упустил он только заставить его подписать обязательство, что не будет бандитом после смерти!..
IX. Жизнь кочевников
В течение целого лета до поздней осени, мы путешествовали между Абаканом и Сибирской железной дорогой. Также побывали на левом берегу Енисея, где кочуют татары. Они относятся к Абаканскому этническому сообществу, состоящему из четырёх больших племён: качинцы, сагайцы, койбалы и кызыльцы. Это этническая группа при более подробном рассмотрении состоит из остатков разных тюркских народностей (мелких племен), вовлеченных в мощное кочевое движение маховиком Чингис-хана в XIII–XIV веках и еще ранее (VIII век) Кюль-Тегином на территориях существующих сейчас стран и регионов России: Монголия, Бурятия, Тува, Хакасия, Алтай, Красноярский край.
Абаканские татары с великим трудом поддаются влиянию цивилизации и остаются на ступени культуры XIII–XIV веков, а был это период, который так незаурядно обозначился в общественном и государственном устройстве Азии.
Право (закон) Чингиса, или так называемое степное право, смешанное с положениями Корана, господствует здесь всевластно.
Авторитет старейшины, который управлял и судил, похоже, является непоколебимым. На устройстве семьи отражаются всяческие свойства племени, ведущего воинственно-кочевой образ жизни, в котором женщина является предметом развлечения, порой, только, временного. Она не имеет никакой ценности, потому что кочующий воин, который завтра может погибнуть в первой стычке, вовсе не намерен любить женщину или привязываться к ней. Сегодня он обладает ею, но завтра бросает без сожаления и воспоминаний или убивает ножом, чтобы она не стала трофеем для противника, когда он должен убегать. Когда жизнь кочевника бывает несколько спокойней, он поглядывает на женщину, как на «patan» или рабочий скот, и принуждает её к тяжелой работе от восхода солнца до полуночи, отказывая ей не только в чистоте духовной любви, но даже в уважении.
Однако женщина, эта вершина мужских мечтаний, была предметом вожделения воинственных кочевников, проводящих долгие месяцы на войне и в походах. Они бились за женщин из других племён, для их добычи предпринимали тяжелые и рискованные походы.
Недостаток любви и уважения для женщины отразился на семейных отношениях. Она всегда служила лишь рабочим или грузовым скотом. Ничто не предохраняло её от этой судьбы, разве что случай!
Звериное влечение к женщине, к её добыче так, как это было в давние времена, установило особенные обычаи при подыскании жены. Татарин высматривает себе жену среди дочерей своего знакомого, ничего не говоря об этом девушке и никогда с ней не разговаривая. Вскоре посылал он отцу подарки, а сват обращался к нему:
— Мой «кунак» (приятель) завтра объедет твою юрту на гнедом коне и бросит на землю связанный ремень.
— Скажи своему «кунаку», — отвечал отец или брат, — что он вор и что его не минует пуля, если на завтра после бросания ремня, будет быстро ехать на восходе солнца вблизи нашего кочевья! После этой таинственной фразы, сват забирает дары для себя и своего приятеля.
Молодой татарин исполняет обещание. Объезжает в молчании шатёр и бросает ремень. Отец и мать перед восходом солнца связывают руки девушке и выводят в степь с закрытым лицом. На восходе солнца прибывает жених, похищает девушку и мчит её на седле в степь.
В момент брачного предложения, жених должен быть очень осторожным и ловким и иметь запасного коня.
Когда он мчится около кочевья, отец или старший брат издают возглас и стреляют в наездника, целясь в голову коня. Если всадник не услышит возгласа или не сумеет сразу осадить коня, пуля может достать его.
Некогда это случалось, но всегда по другой причине. Порой отец, будучи старым и не имея сына, поручает стрелять в жениха, одному из батраков.
Порой случается, что такой батрак влюбляется в дочку своего хозяина, и посредством её надеется стать свободным обитателем степей. Видя, что надежда исчезает, он крепко сжимает ружье в руке, старательно метится в наездника и… не издает предупреждающего сигнала.
В таких случаях неудачливый жених тяжело падает с коня, а надежда в сердце скромного батрака загорается новым огнём. Он бежит к девушке, старательно снимает с её руки ременные узы и, кто знает, может быть шепчет ей на ухо простые и сильные слова первой любви, неукротимые, как степные стихии.
Если жених довезет избранницу до своего кочевья удачно, тогда снимет ее с седла, сидя на коне и держась за ремень, проведёт её вокруг своего шатра, старательно разрежет узы и введёт в новый дом.
Обряд на этом не заканчивался. На следующий день семья юноши посылает в дом родителей девушки «калым», или выкуп, состоящий из скота, денег и разных предметов, относительно которых уже договорились родители молодой пары.
Такие браки, в которых играет роль односторонний выбор, без права протеста со стороны женщины, являются причиной частых драм в женской жизни. Я уже упоминал о самоубийствах несчастных невольниц, и в таком бесправном положении находится большинство татарских жен. Правда изредка бывают другие случаи, именно тогда, когда в женском сердце зацветает пурпурный цветок любви, а вместе с ней рождается ревность, дикая и беспощадная, как сама природа этого океана травы, песков, голых гор и ужасных, холодных зимних ветров.
Женщины скрывают между собой тайное искусство приготовления ядов из ягод цикуты (
Обычно оказывают помощь разочарованным женщинам лекари-шаманы. Те знают ядовитые свойства трав и зелий, умеют изготавливать «привороты» и амулеты. Они обладают таинственной силой заклятий и за хорошие деньги изготавливают безотказный яд для соперницы — новой жены, или даже для самого господина и владыки — мужа. Шаманы, нашептывая заклинания, роются у старых дольменов; собирают чёрные человеческие кости, истирая их в порошок; раскапывают свежие могилы и вонзают в гниющие тела покойников ножи, отравляя острия, которые также посыпают порошком из костей умерших или смачивая в жидкости из желез ядовитых змей. Именно такой отравленный нож прервал не одну нить жизни кочевников и дал выход женской ревности и отчаянию, чаще всего безутешному в жестоких условиях дикой степной жизни.
Время от времени кажется, что как бы смерть присутствует на этом громадном историческом кладбище, чтобы увеличить число могил и костей. Часто начинают свирепствовать разные болезни: холера, чума или оспа, и косить население кочевий. Приходят также эпидемии скота: чума, инфекционное воспаление лёгких, слюнявая болезнь Тысячами падают быки, кони и овцы, начинает неистовствовать голод, а за ним идёт смерть и собирает свой мрачный урожай.
Первичные формы жизни, первичные права, первобытная психология и равнодушие Российского Правительства помогали ей, и ничем не стесняемая смерть мчалась и косила человеческое начало, как острая крестьянская коса режет сочную и буйную траву.
Никто не удивляется, никто не протестует и не борется со смертью, потому что возвела она здесь повсюду свои извечные следы. Степняки рождаются среди могил, матери усыпляют детей сказками о смерти, отцы воспитывают своих сыновей рассказами об умерших и убитых богатырях.
Каждая скала, каждое ущелье, каждое озеро или русло высохшей степной реки, имеют свою историю, кровавую, мрачную, заканчивающуюся смертью…
О ней говорят тысячи дольменов, тянущихся непрерывной полосой от устья Маны вплоть до Саян и Большого Алтая.
Здесь, под этими уже исчезающими курганами и монолитами из красного песчаника, погребены целые цивилизации, племена и народы, о которых остались только слабые и неясные воспоминания.
Каменные, отесанные начерно монументы, едва заметные среди травы и скал руины неизвестных городов, о судьбах которых уже никто и никогда не узнает — все это говорит, вопиет, кричит отчаянным голосом о смерти, только о смерти.
Перед мировой войной начала медленно продвигаться вперёд через эти степи европейская культура.
Появились врачи, ветеринарная помощь, промышленные предприятия, современная торговля скотом, породистые кони и бараны, проекты железной дороги, шоссе и курорты.
Но прошла война и увлекла за собой вольных сынов степей, а их смерть среди чужих, не понятных для них условий, видели Карпаты и восточная Пруссия.
Вернулись ли они в свои родные степи, и увидели ли ещё раз старые дольмены предков?
Пожалуй, нет!..
Потом пришел кровавый преступный большевизм…
Я видел его следы в 1920-м году, когда, уходя от большевиков, ещё раз пробежал этот край могил и смерти с севера на юг.
Видел культурные опытные станции, где породистым коням до колен отрубали ноги, а мериносов резали для питания пьяных советских солдат.
Я ехал степями, где в течение веков паслись миллионы голов скота и коней. Теперь там — пустыня! Татары ушли на юг, пересекли монгольскую границу, убегая от преступных советских властей; трава была сожжена с помощью умышленных степных пожаров, или оказалась съеденной саранчой.
Целые тучи саранчи носились над степями, в поисках пропитания. Когда я ехал между Батени и Чёрным озером, колеса моего возка оставляли мокрый след на высохшей, убитой, потрескавшейся от жары земле. Это была раздавленная саранча, миллиарды этих насекомых, покрывающих как инеем всю степь.
Кара Божия?.. Проклятье Абук-хана?.. Месть обиженных и оскорбленных теней, великих вождей, умерших в далекие времена народов?
Я всюду встречал трупы татар, убитых большевиками, кости съеденных татарских баранов и коров.
В нескольких местах дорога была усыпана трупами, как рамкой. Дорога, которой проходили банды советских партизан-украинцев с Танну-Ола и западных отрогов Алтая.
На Черном озере, где я некогда жил с профессором и с беглецами из российских тюрем, увидел сожженные постройки фабрики соли и развалины жилых домов. Осталась только маленькая халупа, где жил сторож с семьей — люди голодные и больные, ожидающие смерти, которая должна там появиться.
Как символ этой безнадёжной мрачной жизни, на вершине горы, на фоне весеннего неба, бросался мне в глаза тёмный силуэт волка.
Он стоял неподвижно, как статуя из бронзы.
Внезапно он поднял голову, вытянул шею и завыл.
Выл протяжно, тоскливо и угрожающе, как бы призывая смерть, погибель, забытье… Где же ты, моя молодость? Где же твои мысли и идеалы? Или же всё-таки что-то я ожидал от жизни и цивилизации, когда бродя среди дольменов, слушал предания о старых, давно минувших временах и думал, как пройдут сюда большие познания и культура, и спасёт эти умирающие племена от погибели. Разве такие картины хотел увидеть я в будущем, когда для лучшей судьбы этой безбрежной и умиляющей своей непосредственностью земли, я работал скромно, как мог и умел, для прогресса и счастья человечества?
Неужели наконец, этого я ожидал от наиболее сильного проявления прогресса — революции, когда во имя этого прогресса, этого протеста против преступного правительства царя, угнетающего другие народы, кинулся я в 1905 году в вихрь первой революции и когда после этого порыва страдал два года в камере царской тюрьмы?
О, нет! Не этого жаждала моя душа!
Говорят, что революция — это прогресс.
Но неужели всегда так бывает?
Край смерти и могил в Чулымо-Минусинских степях шепотом своих трав и камней на могилах говорил мне то же самое, что сказал мне Гак, когда мы прощались уже в конце сентября с нашими коллегами по работе недалеко от Минусинска.
— Плохо нам теперь будет без вас, но вам ещё хуже! Мы в голоде и холоде будем ожидать смерти, но зато вокруг нас будут шуметь свободные леса и травы, говорить с нами будут горы и реки! Вы там, в городах будете воевать с хитрой и злобной жизнью, которая с каждым годом становится все хитрее и злее, все более угрожающей людям. Умрете, а умирая, будете слышать крики и стоны тех, кого убивает жизнь!..
Они пожали нам руки, глубоко заглянули в глаза и ушли.
Шли гуськом, как волки, скрываясь в кустах, так как опасались и ненавидели посещаемых, больших дорог, больших городов и незнакомых людей.
На опушке густого леса они остановились и изучали окрестности, молчаливые и бдительные.
Они были тогда похожи на того волка с Чёрного озера, что выл с ненавистью и проклятьем, потому что прогресс человечества обрек его на голод и смерть.
Он проклинал «хитрую, грозящую опасностью, жизнь», о которой говорил несчастный преступник Гак, аморальный и благодарный за каждое сердечное слово, за каждый порыв понимания его больной души.
Часть вторая
I. В царстве тигра
Между рекой Амур, Тихим океаном, маньчжурской границей и Кореей расположен Уссурийский край, с юга на север пересеченный рекой Уссури с притоками Сунгача и Даубихэ, разделенный на две части, континентальную и морскую, хребтом Сихотэ-Алинь.
Удивительный это край, какое-то смешение Севера и Юга!
Ель, сосна, кедр и полярная береза рядом с грецким орехом, липой, пробковым дубом, пальмовой диморфантой и виноградной лозой. Олень, кит, бурый северный медведь, соболь встречаются в этих самых дебрях с тигром, с боа и красным волком. На водах озер и топких болотах равнины озера Ханка плавают и кормятся вместе северные гуси, лебеди и утки с австралийским черным лебедем, с индийским фламинго, южно-китайскими журавлями и уткой мандаринкой.
Или это загадка, или шутка природы?
А легенда, это самое яркое проявление туземной мысли и воображения, гласит: Когда Бог закончил сотворение Земли и всюду поселил соответствующие деревья, кусты и траву, зверей, птиц и земноводных животных, только один кусок земли остался нагой и безжизненный. Это был край, пересеченный рекой Уссури. Дух реки воскликнул громким голосом:
— Творец! Всем краям даешь прекрасные дары, только эту землю пропустила благосклонность Твоя! Смилуйся над ней и одари в соответствии с мудростью и милосердием Твоим!
Бог-Творец услышал голос духа реки и, взяв отовсюду понемногу всего: растений, зверей, и птиц и камней, бросил это на Уссури. Край сразу расцвел, наполнился жизнью, а разные племена начали устремляться сюда ради счастья и благосостояния…
Поделиться книгой: