Колесница Солнца. Восемь тетрадей индийской классической лирики в переводах С Северцева

* * *

В эти дни нестерпимо знойного лета    даже мазь сандаловая так чудесно Не остудит палящего жара влюбленных,    как горячая радость их пылких ласк.

* * *

Чем полней наливаются юные груди,    чем охотней муж с ней проводит ночи, Тем заметней худеют и стан ее стройный,    и супруг, и забытые старшие жены.

* * *

Вкруг себя глядит блуждающим взором,    улыбается непонятной улыбкой, Беспричинно смеется, протяжно вздыхает —    видно, в юном сердце что-то скрывает.

* * *

«Мой хозяин! Вот странник, он просит ночлега!    Не откажем ему!» — так жена-плутовка Своего дружка представляет мужу,    если тот нежданно домой вернулся.

* * *

У реки, на груди лежащего мужа,    утомленного ласками в жаркий полдень, Смуглотелая длинные волосы сушит,    ароматные от цветов вплетенных.

ИЗ «ЧЕТВЕРТОГО СТОСТРОФИЯ»

Даже в этом мире, таком огромном,    полном тысячами прекрасных женщин, Только с правой ее половиной посмел бы    я сравнить ее левую половину.

* * *

Как я стала покорна! Что мой любимый    заиграет на струнах, то и танцую. Так покорна лиана, зато как цепко    обвивает она самый крепкий ствол!

* * *

Не достоинства часто нас привлекают —     обольщает наш взор обманная яркость. Так пулинды, отбросив бесценный жемчуг,     нацепляют бусы из ягод гунджи.

* * *

Знай, сынок: мы недаром весной боимся    желто-красных буйных цветов палаши: Будто дикие полчища ракшасов к нам    с дальней Ланки нагрянули в жажде крови.

* * *

Отряхнись у ворот, молодая жена,    вся спина твоя, милочка, в листьях, травинках. Или думаешь, глупая, что твой грех    не заметят хитрющие старшие жены?

* * *

Входит милый — и сразу глаза стыдливо    прикрываю руками, но чем прикрыть Грудь и бедра, дрожащие от волненья,   как соцветья кадамбы на вешнем ветру?

* * *

Кушай, плут, что дают! Кашу я не солила,    разве соль в этом жалком селе найдется? А найдется соль, много ль проку в ней,    если нет у хозяйки ни капли масла?[10]

* * *

Не найдя этой ночью в густых тростниках     место встречи с тобой, молодой счастливец, Бродит, бродит по зарослям темным она —     будто ищет место, где клад зарыла.

* * *

Разве вырвется ругань из уст мудреца,    даже если он гневно к лжецу обратится? Разве лить свой нектар перестанет луна,    даже если глотает его злой Раху?

* * *

Твердый духом даже в разгаре ссоры    не откроет хранящейся в сердце тайны, И дождется она его смертного часа,    и сгорит вместе с ним в прощальном костре.

* * *

Удивительны стрелы у Камадэвы:    из цветов они, но для глаз — незримы, Хоть незримы, но сердце и жгут, и ранят,    хоть и ранят, и жгут, но несут наслажденье.

* * *

Сколько свойств у пламенных стрел любви!    Страсть рождают они, распаляют ревность, Ссорят нас, разлучают нас, а в разлуке    жгут живьем — и притом умереть не дают.

* * *

Лишь в надежде увидеть тебя, жестокий,   новый красный наряд надела бедняжка И по всей деревне, от дома к дому,   носит сладкие праздничные угощенья.[11]

* * *

Ты кому шлешь привет, ладони сложив,   притворяясь, что молишься светлому Сурье? Эй, сынок, разве славят победу богов   и при этом косятся с улыбкой лукавой?

* * *

Как чудесны пугливые тайные ласки:    тьма, чуть слышные вздохи, ночник погашен, И, дрожа, уклоняясь от страстных укусов,    сотни клятв горячие губы шепчут.

* * *

По кому ты тоскуешь, кого вспоминаешь?    Эту песню ты звонко всегда напевала — Что ж теперь так невнятно слова произносит    перехваченное печалью горло?

* * *

Ночь ужасно темна. Я в доме одна.    Муж с утра отправился в путь далекий. Эй, не спи, сосед, приходи! А людям    я скажу: от воров ты мой дом стерег.

* * *

Многим, многим ты тайную боль причиняешь:    рядом с юной твоей красотой заметней, Что разрушилась их красота, как с годами    разрушаются старые наши селенья.

* * *

День за днем растущую боль разлуки    даже тысячью снадобий не исцелить — Нет от горестной муки этой лекарств,    кроме сладостной муки — желанья смерти.

* * *

Растерялся он, бедный, а я смеялась,    прижималась к нему — и тщетно пытался Развязать он узлы на моей одежде,    не заметив, что я их уже развязала.

* * *

О любимый, позволь сказать откровенно:    ты не так меня ранишь сердитой бранью, Как такой обходительной, гладкой речью:    хоть слова и блестят, а не греют душу.

* * *

О гордячка! Уж если ему отдалась,    от досады не плачь и не злись напрасно На лианоподобные руки свои,    что так страстно дрожат, его обнимая.

* * *

«Ночью встречусь с нею вон в тех кустах!» —     размечтался в поле крестьянский парень, А бобы, отобранные для посева,     выпадают наземь из потных рук.

* * *

Не поняв, что от ласк она чувств лишилась,    «Умерла!» — он решил и кинулся прочь, А цветущий у места их тайной встречи    улыбнулся вдогонку хлопковый куст.

* * *

К тем удача приходит, кто дерзко пляшет,     рядом с милым дрожать-вздыхать не забудет, А вот мы — неудачницы: встретив любимых,     мы весь мир, мы самих себя забываем.

* * *

Вот во тьме полночной жена-распутница    под раскидистым деревом ждет любовника, Чутко слушая шелест листвы опавшей:    не дружок ли крадучись приближается?

* * *

Хоть обидой мне сердце ты ранил, милый,    не хочу умирать я — хочу твой образ Отпечатать в душе так ярко и крепко,    чтоб тебя полюбить и в новом рожденье.

* * *

Ах, подружка моя! На заре так грустно    кто-то пел, о любви своей вспоминая, Что опять и болит, и горит мое сердце,    обожженное стрелами Камадэвы.

* * *

Лишь вздыхать остается старшей жене,    чьи увяли щеки, обвисли груди, Потому что у младшей день ото дня    и румянее щеки, и груди круглее.

* * *

Хоть давно уже голоден старый слон,    но сейчас он вспомнил свою слониху — И в печально поникшем хоботе вянет    связка сочных лотосовых стеблей.

* * *

«Не сердись, дорогая!» — «А кто рассердился?» —    «О моя дивнобедрая, ты рассердилась!» — «А с чего мне, скажи, на чужого сердиться?» —    «Кто ж чужой?» — «О господи! Ты, конечно!»

* * *

«Он придет!..» — быстролетно, как легкий миг,    в сладких думах прошла половина ночи. «Не пришел!» — безотрадно, как тяжкий год,    в горьких думах другая прошла половина.

* * *

Так бесстыдно и жадно путники смотрят    на обсыпанную мукой крестьянку, Словно боги впервые увидели Лакшми    в белых брызгах Молочного Океана.

* * *

Глянь, как бережно, вытянув шею, павлин    капли первого дождика пьет с травинок, Будто тянется к дивным перлам, дрожащим    на концах изумрудных, тончайших игл.

* * *

Вид ее чуть прикрытой, полной груди,    из-под синих одежд лукаво блестящей, Так приятен, как вид полноликой луны,    из-за синих туч дождевых глядящей.

* * *

Счастье женщиной тайно влюбленной быть —    сладко ей и во сне любимого встретить, Мой же милый муж спит всегда со мной,    но во сне не встречается ли с другою?

* * *

Ох, беда не ко времени и не к месту    появиться — и любящим помешать! Даже мать будет клясть малыша, если он,    закричав, помешал ей ласкаться с мужем.

ИЗ «ПЯТОГО СТОСТРОФИЯ»

Что ж, гори, мое сердце, если так хочешь,    клокочи, если так уж тебе по нраву, Разорвись, если так уж тебе угодно, —    все равно с ним порву: он меня не любит!

* * *

Дочка старосты хоть и совсем девчонка,    но уже возбуждает страстные взгляды. А когда подрастет? Для наших парней,    ох, каким плодом ядовитым станет!

* * *

Почему, почему вы твердите, подружки,     что пора мне спать, что давно за полночь? Сладкий запах сехалик, цветущих сехалик     разве даст уснуть? Сами спать идите!

* * *

Небывалый зной! В первый раз, наверно,     деревенского озера дно открылось: Сохнет толстый ил, лежат черепахи,    задыхаются рыбы, разинув рты.

* * *

О послушай, крадущаяся в ночи:    не желай так страстно любовной встречи, Не пылай, словно факел, — иначе тебя    даже в этой тьме кромешной заметят.

* * *

О красавец жестокий! Как счастливы девы,     не встречавшиеся с тобой ни разу! Даже есть они могут, спать они могут,     даже слышат, что говорят другие.

* * *

Эх, сынок! Ты бы видел, как эта дева,    что всегда казалась такой застенчивой, Шла домой горделиво, к ушам прицепив     пару красных ягод, тобой подаренных.

* * *

Как могли вы, красотки, вы, что так любите,    чтоб другие плясали под вашу музыку, Не заметить, как прочь он брел, опечаленный…     Ах, сама я его оттолкнула, глупая!