История Византии. Том I

Продолжателем Приска Панийского являлся сириец Малх Филидельфиец (V в.), уроженец города Филадельфии в Палестине. Ритор по профессии, он приобрел большую известность как софист и был преподавателем философии и ораторского искусства в Константинополе. Его перу принадлежит историческое сочинение «О событиях или делах византийских», тоже сохранившееся лишь в извлечениях позднейших писателей[34].

Сочинение Малха, по-видимому, охватывало всего 7 лет византийской истории (474–480 гг.) и делилось на 7 книг. В центре повествования — изобличение пороков императора Зинона, малодушие и преступления которого бичуются с удивительной смелостью[35], отчасти объясняемой тем, что труд Малха был написан уже после смерти Зинона, в правление императора Анастасия. Не менее критически относился Малх и к предшественнику Зинона — императору Льву, осуждая его за корыстолюбие и ограбление подданных, прежде всего горожан, «которых он лишал прежнего благосостояния»[36].

Защита интересов горожан, быть может, свидетельствует о симпатиях Малха к муниципальной знати, с которой обычно тесно была связана интеллигенция восточных городов.

Большое внимание в своем труде Малх уделяет описанию народных движений при Зиноне. Ненавидя этого правителя, историк отнюдь не сочувствует и народу, который для него всегда остается лишь «взбунтовавшейся чернью». Малх сообщает ценные сведения о ненависти жителей Константинополя к исаврам и о попытках вождя готов Теодориха использовать недовольство столичного люда для захвата города[37].

По своим религиозным убеждениям Малх уже не был язычником, но имеются основания думать, что, формально являясь христианином, он сочувствовал язычеству[38].

Фотий высоко оценивает историческое произведение Малха. Он пишет: «Историческое изложение его превосходно. Слог его чист, непринужден, ясен, цветист; выражения он употребляет звучные и важные, вообще он образец исторического сочинения»[39]. По сохранившимся фрагментам трудно вынести окончательное суждение об утраченном сочинении Малха. Думается, однако, что Фотий несколько преувеличил его достоинства и что этот добросовестный историк все же уступал своему предшественнику Приску Панийскому по уму и красноречию[40].

Смутное время от воцарения Льва I (457–474) до начала правления Анастасия (491 г.) было описано в утраченном труде Кандида Исавра, отрывки из которого сохранились лишь в «Библиотеке» Фотия[41]. Писец (нотарий) по профессии, по религии — православный, он верой и правдой служил династии Исавров и основной задачей своего произведения считал ее прославление. Ценность труда Кандида состоит главным образом в том, что в нем сохранились факты, говорящие об острейшей борьбе варваров — исавров и готов (Аспара и его сыновей), — свидетельство усиления варваров и в Восточной Римской империи во 2-й половине V в. В центре повествования Кандида — царствование Зинона и борьба этого императора с разными узурпаторами.

По отзыву Фотия, произведение Кандида было написано излишне витиеватым стилем. Его труд — явно тенденциозное восхваление политической роли исавров в истории Византии V в.

Наиболее выдающимся историком VI в. является Прокопий Кесарийский.

Незаурядный политический деятель и искусный дипломат, занимавший высокие посты в византийской администрации, Прокопий обладал недюжинным литературным талантом, широким для своего времени научным кругозором и большой любознательностью. Куда бы ни забрасывала его жизнь, какие бы отдаленные страны он ни посещал, всюду он жадно смотрел на окружающее, много видел, а главное — понимал. Пытливый ум и зоркая наблюдательность помогли Прокопию собрать ценнейший исторический материал о своей эпохе, описать многие важнейшие события, свидетелем, а зачастую и участником которых он был.

Прокопий родился в Кесарии Палестинской в конце V или в самом начале VI в. (вероятнее всего, между 490 и 507 гг.)[42]. Он происходил из знатной, состоятельной семьи и получил превосходное образование: будущий историк приобрел основательные познания в области риторики, философии, а также юриспруденции; последнее открыло ему дорогу к придворной и дипломатической карьере. В 527 г. Прокопий стал секретарем Велисария, а во время африканского похода этого полководца получил звание его советника по юридическим делам. Поток жизни захватывает и уносит Прокопия в самую гущу политической борьбы: походы против персов, экспедиции в Северную Африку и Италию — калейдоскоп лиц, событий, стран и народов проходит перед его взором.

Уже в эти годы, в перерывах между сражениями и дипломатическими переговорами, в походных палатках и на бивуаках Прокопий, вероятно, вел дневники, куда записывал свои впечатления, беседы с очевидцами, набрасывал характеристики наиболее выдающихся политических деятелей и полководцев, с которыми встречался. Он интересовался всем, но особое его внимание привлекали тайные пружины политических драм, секреты дипломатических переговоров, заговоры, которые плелись при дворах варварских правителей и в константинопольском дворце. Доверие и высокое покровительство Велисария открывали ему доступ ко многим скрытым от посторонних глаз документам. Сведущ был Прокопий и в военных делах.

Отдавая дань уважения древности, Прокопий всем своим существом тяготел к современности.

Свой замысел — создать обширный труд, который бы во всей полноте сохранил для потомства именно современные события, — Прокопий осуществил между 545 и 550 гг., когда написал «Историю войн Юстиниана». Первая редакция увидела свет в 551 г.[43] Издание этого труда принесло Прокопию признание читателей и одобрение двора.

Шестнадцать лет спустя Прокопий пишет «Трактат о постройках Юстиниана»[44], прославляющий в неумеренно хвалебных тонах строительную деятельность этого императора. Прокопий, видимо, настолько угодил деспотическому правителю своим льстивым панегириком, что, возможно, именно в награду за него был назначен на высокий пост префекта города и получил титул illustris (позднейшие писатели называют его патрикием)[45]. События последних лет жизни и дата смерти Прокопия до сих пор остаются неизвестными.

Как в жизни, так и в творчестве Прокопия была глубоко трагическая и вместе с тем бросающая тень на его нравственный облик двойственность. В нем как бы уживались два человека, находящиеся в постоянном противоборстве между собой. Один — несколько суховатый и холодный, замкнутый в себя чиновник, быстро продвигающийся по служебной лестнице, дипломат, обладающий трезвым умом, большой сдержанностью и скрытностью, карьерист, который, зная, как Юстиниан мечтает иметь придворного историка, был готов использовать свой талант писателя для достижения высоких постов. Карабкаясь к вершинам власти, Прокопий использует в качестве опоры свои официальные исторические труды. Незаурядную эрудицию, обширные знания и жизненный опыт он отдает императору, иногда даже пресмыкаясь перед ним и его любимцами и добиваясь таким путем милостей повелителя. В «Истории войн Юстиниана» историк также всячески подчеркивает свою лояльность. Но в этом основном сочинении Прокопия сквозь завесу официозности уже пробивается, правда, пока еще робкая, критика существующего порядка, начинает приглушенно звучать голос того второго человека, который живет в Прокопии. Иногда он позволяет себе в завуалированной форме отметить недостатки правления Юстиниана. Чтобы обезопасить себя от доносов правительственных шпионов, Прокопий перемежает похвалы Юстиниану и его полководцу Велисарию с отдельными критическими замечаниями, в целях маскировки вкладывая их в уста открытых врагов императора.

Другой человек, уживающийся в Прокопии рядом с придворным льстецом, — это страстный обличитель юстиниановского режима, пылающий самой непримиримой ненавистью к самому Юстиниану и императрице Феодоре, а также к их клевретам. Слава не могла заглушить в душе Прокопия глубокой неудовлетворенности своими официальными творениями. Он остро ощущал лживость их концепции, знал, сколько раз приходилось ему кривить душой, скрывая или искажая истинные причины тех или иных событий, приукрашивая деятельность сильных мира сего. Все настойчивее зрело решение написать такое сочинение, где бы можно было тайное сделать явным. Плодом глубоких раздумий, противоборства политических и личных страстей, симпатий и антипатий явилась созданная скрытно от всех, даже самых близких людей, «Тайная история» — произведение единственное в своем роде во всей византийской историографии[46].

Написанная в 550 г. «Тайная история» как бы собрала воедино все жизненные наблюдения автора и с предельной откровенностью обнажила его политические настроения.

В предисловии к этому произведению Прокопий объясняет задачи своего труда следующим образом. Цель историка — возвышенна: сохранить для будущих поколений истину и научить потомков делать добро и избегать зла. Однако применяемые им самим средства для достижения этой цели довольно сомнительны. Если в своих официальных трудах Прокопий восхваляет существующий режим, то в «Тайной истории» он обрушивает на правителей ушаты грязи, вскрывает не только их действительно ужасные преступления, но порою и приписывает им такие немыслимые пороки, которые могут быть лишь плодом неудержимой фантазии, питаемой глубокой ненавистью. Справедливо отмечалось, что «Тайная история» — не историческое сочинение в собственном смысле этого слова, но скорее политический памфлет, написанный желчью, а не чернилами[47]. Прокопий словно забывает о необходимости для историка строго проверять все факты. Он неразборчиво наполняет свое сочинение самыми нелепыми, порою несправедливыми нападками на Юстиниана, изображая его в виде некоего демона, пришедшего в империю, чтобы губить ее подданных. Прокопий с радостью, злорадством и удивительным легковерием смакует самые скандальные сплетни о правящей чете или о Велисарии и его жене Антонине, передаваемые на улицах и базарах Константинополя. Но вместе с тем страстная партийность, оппозиционность режиму помогли Прокопию разоблачить тиранию Юстиниана, деспотизм и жестокость его правления. «Тайная история» обнажает растленные нравы византийского двора VI в. с не меньшей силой, чем в свое время «История 12 цезарей» Светония изобличала пороки правителей ранней Римской империи.

Благодаря оппозиционным настроениям Прокопия мы располагаем важными сведениями о тяжелом положении народных масс в народных движениях в правление Юстиниана. Ненавидящий правительство историк вскрывает язвы, разъедающие византийское общество, произвол и продажность администрации, безмерную тяжесть налогов, словом, все, что утаивалось в официальных трудах самого Прокопия и его собратьев по перу.

Причиной оппозиционности Прокопия были не только его личные нравственные качества, его ненависть к правительству, проистекавшая, быть может, от каких-то обид, причиненных ему при дворе. Раздвоенность историка была порождена самой жизнью — сложнейшей идейно-политической борьбой внутри господствующего класса империи VI в.

Характерно, что Прокопий нападает на правительство Юстиниана справа, с позиций старой сенаторской аристократии. Его оппозиционность выражала настроение узкого круга недовольных аристократов и высших государственных чиновников, фрондировавших против неугодного им императора и при этом стремившихся показать, будто они пекутся о благе всех подданных империи, угнетаемых Юстинианом.

Прокопий — непримиримый противник каких-либо социальных переворотов и защитник всякой законной монархической власти. Он фрондирует именно против данного «дурного» правительства, против тирании Юстиниана, как таковой. Политический идеал историка — сильный, мудрый государь, опирающийся на лучших из подданных, советующийся с сенатом и соблюдающий законы.

Прокопий по существу консерватор, оплакивающий упадок старых, «добрых» порядков Римской империи. Он со злобной страстностью нападает на все действительные и мнимые «новшества» Юстиниана. Наибольший гнев Прокопия и его единомышленников вызывает притеснение

Юстинианом сенаторского сословия — избранной, «величайшей» части Римской империи[48].

В то же время он осуждает рабское пресмыкательство сенаторов и других государственных людей перед Юстинианом и особенно Феодорой[49]. Сознавая, что тиранический режим Юстиниана привел к упадку былых доблестей римской аристократии, Прокопий ищет идеал политического устройства лишь в далеком прошлом.

Его консерватизм тесно переплетается с своеобразным «римским патриотизмом». Прокопии всегда мыслит себя прежде всего гражданином мировой римской державы. Все человечество византийский историк делит на римлян — носителей высокой древней культуры и государственности — и на варваров. Прокопий ясно видит, что силы варваров возрастают, а напор их на империю делается все более грозным. И, тем не менее, он полон самоуверенной надежды на победу империи.

В описании Прокопием варварских народов, хотя он и отдает должное воинственности, доблести, гостеприимству и т. п. качествам некоторых из них, всегда звучат нотки презрительного превосходства образованного римлянина над грубыми варварами.

По своим социальным симпатиям и образу жизни Прокопий — утонченный аристократ, восхваляющий добродетели знати и презирающий народ. Это — истый рабовладелец; он отказывает рабам в каких-либо достоинствах и приписывает им самые низменные пороки[50].

Мировоззрение Прокопия, как и его политические взгляды, являются ярким отражением той кризисной, переходной эпохи, в которую жил историк. В суждениях Прокопия звучат нотки пессимизма, разочарованности, неверия в будущее, обычно свойственные обреченным на гибель общественным классам. Вряд ли можно найти в византийской историографии другое столь же мрачное произведение, как «Тайная история». Для Прокопия эпоха, в которую он живет, — «печальные времена»[51], когда «и в частной жизни, и в общественной было одно горе и уныние»[52].

По своим философско-этическим взглядам Прокопий во многом является эклектиком. Большое влияние на формирование его философских взглядов оказала скептическая школа философии. Отсюда им были почерпнуты идея непознаваемости мира, крайне пессимистическое мнение о сущности человеческих страстей и характеров, глубокое убеждение в испорченности человеческой природы[53]. Одна из основных философских идей, проходящая красной нитью через все произведения Прокопия, — представление об изменчивости и непрочности всего земного, в том числе — счастья. «К благополучию всегда приковано злополучие, к удовольствиям — горесть, не дозволяющая никогда насладиться полным благоденствием. Оттого и смеемся мы не без слез»[54], — пишет Прокопий.

В его мировоззрении мы видим сочетание некоторых черт античного миросозерцания с элементами христианской идеологии. Так, античное понимание судьбы соединяется у Прокопия с христианской верой в божественный промысел, причем иногда все изменения в делах человеческих он приписывает велению божества.

Отношение историка к христианству противоречиво. Он чужд христианской ортодоксальности. И хотя Прокопий, естественно, не мог выступать открыто против христианства, особенно в своих официальных трудах, он, тем не менее, не скрывает своего сочувствия к аристократам-язычникам, гонимым правительством Юстиниана за религиозные убеждения[55].

Политик в Прокопий всегда берет верх над христианином. Так, ставя превыше всего интересы старой сенаторской аристократии, он выступает в защиту светского землевладения в его борьбе с церковным[56].

В вопросах веры Прокопий чаще всего обнаруживает индифферентизм. Он подчеркнуто не вмешивается в религиозную борьбу своего времени. Более того, он осуждает Юстиниана за увлечение (в конце жизни) богословскими спорами в ущерб государственным делам[57] и даже за преследования еретиков. Равнодушие к церковно-догматическим проблемам было вообще свойственно сенаторской аристократии, близко к которой стоял Прокопий. Ведь именно здесь еще давала себя знать сила традиций античного миропонимания, здесь дольше всего жило язычество, так жестоко преследовавшееся Юстинианом.

Нельзя утверждать, однако, что сам Прокопий был не христианином, а чуть ли не тайным язычником. Напротив, он верит в единого бога, в промысел божий, только эта вера окрашена в тона умеренной, «официальной» религиозности. Характерной чертой взглядов Прокопия, впрочем, как и почти всех других византийских авторов VI в., является также вера в сверхъестественные силы, в предзнаменования, сны, гадания. Вместе с тем Прокопий очень далек от религиозного фанатизма; ему глубоко чужды идеи аскетизма и подвижничества.

По своему миросозерцанию, а равно и по своим внутренним симпатиям и влечениям, он все еще погружен в прекрасный мир античной цивилизации.

Как историк, Прокопий во многом является продолжателем традиций античной историографии. Подобно древним авторам, Прокопий провозглашает основной задачей своих исторических сочинений выяснение истины[58]. Увы, мы знаем, насколько можно верить его полной объективности!

Прокопий — знаток и горячий поклонник античной культуры. Он широко вплетает в художественную ткань своего повествования мифы, легенды, предания, анекдоты, почерпнутые из сокровищницы греко-римской цивилизации. В композиции и стиле своих исторических произведений Прокопий нередко подражает Геродоту, Фукидиду, Полибию. Особенно ярко это проявляется в его пристрастии включать в повествование речи главных героев происходящих событий. Вместе с тем Прокопий отнюдь не копиист своих великих предшественников, многое в его трудах почерпнуто из самой жизни.

По точности и богатству материала очень ценны экскурсы Прокопия, касающиеся быта и нравов соседних с Византией племен и народов, не лишенные, однако, тенденциозности; важны точные географические, топографические и топонимические сведения, нередко подтверждаемые ныне археологией, интересны известия о военной технике, об армии, гражданском устройстве как самих византийцев, так и других народов.

Сосуществование в мировоззрении Прокопия, с одной стороны, античных, языческих по своему существу, а с другой, христианских элементов еще раз показывает, сколь характерной для этой переходной эпохи была борьба старого с новым во всех сферах идеологии и культуры.

Ценные данные по истории международных отношений в период правления Юстиниана оставили потомству выдающиеся дипломаты того времени. Первое место среди них принадлежит одному из ближайших советников императора, не раз выполнявшему его особой важности поручения, — Петру Патрикию, магистру. Петр Патрикий родился в Фессалонике (Македония). Свою карьеру он начал в Константинополе, где благодаря необычайному красноречию и обширной эрудиции стал известным адвокатом. Вскоре он был замечен при дворе и всецело занялся дипломатической деятельностью. В 30-х годах VI в. Петр был отправлен послом в Италию, в королевство остготов. Во время этого посольства он подвергся многим опасностям и даже был брошен в темницу, когда отношения между остготами и Византией стали враждебными. За проявленное в неволе мужество Петр был по возвращении в Константинополь награжден званием магистра оффиций, а в 550 г. за успешную службу возведен в сан патрикия. В 50–60-х годах дипломатическая деятельность Петра переносится почти всецело на Восток, где Византия вела в то время тяжелые войны с Ираном.

В 563 г. Петр Патрикий потерпел неудачу в переговорах с Ираном; удрученный провалом своей миссии, он вернулся в Византию, где вскоре и умер.

Образ Петра Патрикия — дипломата, историка, человека воссоздается по фрагментам его трудов, и, главным образом, по воспоминаниям современников, в первую очередь Прокопия, Менандра и Иоанна Лида. В сочинениях этих писателей Петр Патрикий предстает перед нами как человек широкого кругозора и разносторонних дарований. Не оставляя никогда дипломатической и государственной деятельности, он постоянно занимался различными науками. Современники единодушно восхваляют таланты Петра Патрикия: его страстное красноречие и необычайный дар убеждения, проницательность, столь необходимую государственному человеку, огромную работоспособность, многостороннюю ученость, кротость его характера[59].

Признавая, что Петр был человеком мягкой души и никогда никого не оскорблял, Прокопий, однако, указывает, что «он больше всех людей любил грабить и был скуп до бесстыдства»[60].

Петр Патрикий — знатный и богатый вельможа — вращался в придворных и дипломатических кругах и, подобно Прокопию, был хорошо осведомлен о важнейших политических событиях своего времени. К сожалению, дошедшее до нас литературное наследство Петра Патрикия сохранилось лишь в отрывках. Перу этого выдающегося дипломата принадлежало обширное сочинение «Истории» ('Ιστοριαι), охватывавшее события римской истории от второго триумвирата до правления императора Юлиана. В последней части оно примыкало к историческому произведению Евнапия. От этого труда Петра Патрикия дошли только выписки, включенные в сочинение Константина Багрянородного «О посольствах». Кроме того, Петр Патрикий написал трактат о церемониале византийского двора — «О гражданском устройстве» (Περι πολιτιχης χαταστασεως). Отдельные отрывки из этого трактата вошли в сочинение Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора»[61].

О мировоззрении и политических взглядах Петра Патрикия можно судить лишь по сохранившимся фрагментам его трудов и рассказам современников. Петр был вполне лоялен по отношению к правительству Юстиниана. Он отличался набожностью и неукоснительно выполнял церковные обряды. Сохранились известия, свидетельствующие о его начитанности в богословской литературе и безусловной ортодоксальности. В уцелевших отрывках исторического сочинения Петра Патрикия встречаются пацифистские идеи; он сторонник мира и противник войны, особенно междоусобной[62]. Петр приверженец идеи единства Римской империи и выступает против ее раздела[63].

Историк Менандр, который, очевидно, располагал всем трудом Петра Патрикия и его дипломатической перепиской, упрекает Петра за простонародность речи. Видимо, частое общение с варварами способствовало тому, что сочинение Петра оказалось насыщенным варваризмами, и его речь действительно была близка к народной, хотя и «исполнена силой страсти и красноречия».

Петр Патрикий принадлежал к придворным писателям эпохи Юстиниана и в лояльных тонах описал придворную жизнь своего времени. В отличие от других историков VI в., он увлекался не современной историей, а историей римского государства, изучение которой также находилось в русле духовных интересов правящих кругов Византии, мечтавших о восстановлении былой славы Римской империи.

Другой выдающийся дипломат Юстиниана — сириец Ноннос написал ценное сочинение о своих посольствах и дальних путешествиях на Восток — в Аравию и Эфиопию[64]. Это произведение также сохранилось лишь в отрывках. Некоторые, хотя и весьма скудные, сведения о жизни и деятельности писателя мы можем почерпнуть, кроме того, из выписок патриарха Фотия об историческом сочинении Нонноса. Ноннос был потомственным дипломатом. Он возглавлял византийские посольства к эфиопам, химьяритам и к арабам Йемена. Утраченный труд Нонноса был особенно ценен этнографическими и географическими сведениями о различных странах Африки, о нравах и обычаях арабских племен, в частности об их религиозных праздниках, о встрече на одном из островов с неграми-пигмеями[65] и другими красочными описаниями.

Судя по выпискам из его труда, Ноннос, как и Петр Патрикий, был вполне лоялен по отношению к правительству Юстиниана, обладал хорошим знанием языка, нравов и обычаев народов Востока и заслужил доверие императора. Он был достаточно образован, наблюдателен и сумел записать все увиденное и узнанное им в его далеких путешествиях.

Выдающимся историком VI в. был почитатель и продолжатель Прокопия — Агафий Миринейский (536/37–582) (Мирины — город в Малой Азии). Свое юридическое образование он начал в Константинополе, куда переехала семья его отца, ритора Мемнония, а продолжал в Александрии. В 554 г. он вернулся в столицу и вскоре стал адвокатом. К этому времени семья Агафия разорилась и ему пришлось самому зарабатывать на жизнь, составляя различные прошения и жалобы своим клиентам. Занятия адвоката сковывали порывы творческой натуры Агафия. Еще в юности он страстно увлекался поэтическим творчеством и создал немало талантливых поэтических произведений в духе анакреонтической поэзии. В зрелом возрасте Агафий приступает к написанию своего исторического труда — «О царствовании Юстиниана».

Это произведение охватывает лишь 7 лет правления Юстиниана, — с 552 по 558 г. Оно является непосредственным продолжением «Истории войн» Прокопия, которого Агафий считает своим недосягаемым образцом и наставником. Ранняя смерть прервала работу Агафия над этим сочинением, и его труд остался незаконченным[66].

Агафий был человеком двух призваний — поэтом и историком. В своем историческом труде он стремился, по собственным словам, соединить харит с музами. История и поэзия, считает Агафий, — родные сестры, они очень близки друг другу и различаются только ритмом слов. История всегда должна быть наполнена красноречием и поэзией, чтобы и поучать, и услаждать. Вместе с тем историк — не только рассказчик, но и истолкователь событий. Основная цель истории — истина, и описывать происшедшее нужно прежде всего правдиво.

Агафий обрушивается с едкими нападками на тех современных ему историков, которые позорят себя низкой лестью перед живущими правителями и порицанием уже умерших. Эти историки забывают, что их чрезмерные похвалы неприятны даже самим правителям, ибо «явная лесть не будет достаточной опорой их славы»[67].

Сознавая высокий долг историка писать правду и только правду, Агафий относился к созданию исторического труда с исключительной серьезностью, понимал трудность своей задачи и пытался построить фундамент для объективного освещения фактов тщательным подбором источников. В этом отношении он, быть может, был даже более добросовестным ученым, чем Прокопий. В отличие от Прокопия, собиравшего в своих трудах (особенно, конечно, в «Тайной истории») всякие легенды и даже просто сплетни, Агафий очень внимателен к отбору и критической проверке исторических материалов. В своем произведении он использовал много документов, протоколы судебных процессов, рассказы офицеров, послов, купцов, переводчиков; отсюда — жизненность и достоверность его повествования. Ему, например, удалось использовать в своем сочинении ценные персидские хроники[68].

Вместе с тем Агафий значительно менее, чем Прокопий, осведомлен обо всех происходящих событиях. Его положение мелкого адвоката не идет ни в какое сравнение с положением влиятельного чиновника Прокопия, вращающегося в правительственных сферах. Кругозор Агафия несравненно уже, лично он мало что видел и знал, и поэтому-то ему было так необходимо прибегать к помощи друзей при сборе материалов для своего исторического труда.

Сравнивая исторические произведения Агафия и Прокопия, мы должны отдать предпочтение осведомленности и широте знаний Прокопия. но признать вместе с тем большую объективность и серьезность Агафия в подходе к теме. Нельзя согласиться с мнением, будто Агафий — певец любовных песен — был неспособен давать верные оценки историческим фактам, поскольку поэтическое восприятие мира якобы притупляло в нем свободу и остроту исторического взгляда, а фантазия и рефлексия затемняли достоверность рассказа[69]. Напротив, мало у кого из византийских историков раннего периода можно найти столь продуманные, трезвые и прямо выраженные оценки современных событий, как у Агафия. Историк должен, по его словам, «…полезные деяния восхвалять, а бесполезные порицать, так как, если исторические труды… будут состоять из простого пересказа событий, то они будут не многим лучше тех басен, которые рассказываются в гинекеях во время прядения шерсти»[70].

В произведении Агафия встречается много и личных оценок событий, и нравственных и философско-этических рассуждений, и экскурсов естественнонаучного характера, где автор также выражает собственное мнение. Все это говорит о значительной самостоятельности мышления Агафия.

Историческое сочинение Агафия было написано уже после смерти Юстиниана, и историк мог смело и нелицеприятно выражать свое суждение о правлении покойного императора, тем более что при дворе Юстина II критика его предшественника всемерно поощрялась. Тем не менее Агафий старается по мере возможности быть объективным в оценке царствования Юстиниана. Историк воздает должное Юстиниану за его активную внешнюю политику. Агафию весьма импонирует идея восстановления былого величия Римской империи, частично осуществленная Юстинианом. В этой оценке его завоевательной политики у Агафия звучат, с одной стороны, патриотические нотки, свойственные византийской интеллигенции, приверженной к античным традициям; с другой, — в ней можно почувствовать и косвенное порицание Юстину II за его тяжелые внешнеполитические неудачи.

Агафий делит правление Юстиниана на два периода. Первый — счастливое время победоносных войн на Западе, связанных с освобождением Сицилии, древнего Рима и всей Италии от тяжкого ига варваров. Вина Юстиниана состояла не в том, что он вел эти широкие и вполне справедливые завоевания, а в том, что не смог их осуществить до конца и полностью восстановить былое могущество Римской империи. Отсюда и отрицательная оценка второго периода правления Юстиниана, относящегося, по мнению автора, к концу 50-х — 60-м годам VI в. Это — время общего упадка империи, вызванного, по Агафию, тем, что император уже состарился, фактически отошел от руководства государственными делами, перестал контролировать администрацию[71]. Агафий резко порицает императора за неудачную внутреннюю политику, за грабежи чиновников и в самой Византии, и в завоеванных странах. Однако критика внутренней политики Юстиниана у Агафия отнюдь не столь желчная и острая, как у Прокопия. В ней нет той слепой злобы, той личной ненависти к Юстиниану, которыми проникнута «Тайная история». Большая умеренность критики Агафия, по-видимому, объясняется и другим обстоятельством: Агафий отражал идеологию тех кругов византийской интеллигенции, интересы которых в меньшей степени были ущемлены при Юстиниане, чем интересы сенаторского сословия, рупором которого выступал Прокопий. Интересам византийской интеллигенции, конечно, не отвечали такие мероприятия Юстиниана, как закрытие некоторых центров образованности, например Афинской школы философов[72], но вместе с тем она не пострадала, подобно сенаторам, от репрессий и земельных конфискаций. И в то же время ее «римский патриотизм» находил удовлетворение в политической программе восстановления империи, а некоторые реформы Юстиниана, в частности установление прочного жалованья профессорам и риторам, должны были даже весьма импонировать ей.

Агафий спокойнее, сдержаннее в освещении царствования Юстиниана, чем Прокопий, захваченный потоком придворной борьбы. В противоположность последнему, Агафий критикует скорее дурных правителей вообще, чем правительство Юстиниана и его клики.

В сочинении Агафия встречаются более радикальные политические высказывания, более передовые идеи, чем у Прокопия. В политической жизни Агафий превыше всего ставит свободу, правда, — для избранных, особо одаренных, творческих личностей. Государство, с его точки зрения, должно управляться достойными людьми, мудрецами[73] — идеал политического правления, во многом близкий к платоновскому.

По своим философским взглядам Агафий скорее всего был эклектиком. Как и Прокопий, он испытал на себе влияние и учения Платона и идей философов-скептиков. Кроме того, Агафий хорошо знал и ценил Аристотеля и многих других греческих философов, В миропонимании Агафия, как и Прокопия, имеются некоторые черты агностицизма, который, однако, выражен у него менее ярко, чем у Прокопия. По мнению Агафия, человек обязан изучать явления природы, хотя познать до конца их и невозможно, ибо все создано божественным разумом и высшей волей[74]. Агафий явно тяготеет к пантеизму. Если Прокопий — фаталист, верящий в безусловную и грозную силу рока, то Агафий более оптимистичен. Верховное божество, по Агафию, обладает совершенным знанием и высшей волей; его деятельность, правда, непостижима для смертного, но она — разумна и целесообразна, причем охватывает все сферы человеческой жизни и всю природу. В большинстве случаев этот «божий промысел» справедлив к человеку. Так, кара верховного правосудия постигает людей за совершенное ими зло, хотя, как принужден признать Агафий, божественное возмездие далеко не всегда обрушивается на истинных грешников и многие из них ускользают от заслуженного наказания.

В отличие от Прокопия, Агафий более склонен к философскому рационализму. Он признает силу человеческого разума, которую высоко ценит, и выдвигает тезис о свободе человеческой воли, которая может и должна сыграть свою роль в истории человечества.

В вопросах этики, морали, нравственности Агафий также значительно оптимистичнее своего прославленного предшественника. В отличие от него, Агафий видит в человеческой природе не только одни дурные черты, но и хорошие ее проявления — доброту, милосердие, честность, мужество, благородство.

Как поэтическое творчество Агафия, так и его исторический труд проникнуты светлым, жизнеутверждающим античным миросозерцанием. Более оптимистическое, чем у Прокопия, восприятие жизни, преклонение перед ее земными радостями, воспевание земной красоты, природы, поэзии, любви к женщинам, вину и веселью — вот жизненное кредо Агафия-поэта, которое в известной степени отразилось и в его историческом произведении. Античная философия и античное миросозерцание помогают ему преодолеть свойственный человеку страх смерти, но не через христианское учение о бессмертии души, а через наслаждение земной жизнью. Отсюда его холодное отношение к аскетическим идеалам христианской религии и презрение ко всякого рода суевериям.

Исторический труд Агафия, так же. как и сочинения Прокопия и других византийских авторов VI в., полон античных реминисценций. Агафий, пожалуй, даже более, чем Прокопий, начитан в классической литературе.

Приверженность к античной культуре наложила свой отпечаток и на религиозные взгляды Агафия. Формально Агафий, конечно, был христианином, но в душе, вероятно, сохранял влечение к языческой религии. Ни в стихотворениях Агафия, ни в его историческом труде мы не видим проявлений искренней веры, а только внешнее, официальное признание христианства. Подобно Прокопию, Агафий не скрывает своего индифферентизма в вопросах веры, своего скептического отношения к бесплодным религиозным спорам. В этом отношении он близок не только к Прокопию, но и к Иоанну Лиду, Менандру, Павлу Силенциарию и другим историкам VI в.

Если в своих интимных, поэтических произведениях Агафий почти открыто проявляет симпатии к язычеству, то в историческом труде, носящем официальный характер, он более осторожен и скрывает свои истинные мысли под покровом показного благочестия. Поэтому в вопросах религии у Агафия чувствуется известная раздвоенность. С одной стороны, он подчеркивает, что «самое нечестивое дело отказаться от истинной религии и священных тайн»[75]. Он признает христианство сильным оружием в руках правительства для расширения влияния Византийской империи на соседние варварские народы. Вместе с тем Агафий — горячий сторонник политики полной веротерпимости. Христианство должно распространяться отнюдь не силой, а только лишь убеждением[76]. Агафий решительно выступает также против всяческих гонений на еретиков и язычников.

Религиозные взгляды Агафия отразили настроения той части византийской интеллигенции, которая если и растеряла уже свои языческие верования, то не приняла до конца и христианства, во многом оставаясь равнодушной к новой религии, тем более, что в VI в. христианство усиленно насаждалось сверху.

По своим социально-политическим взглядам Агафий несколько более демократичен, чем Прокопий. У Прокопия никогда не встречается Осуждение высшей знати как социальной группировки, можно найти лишь критику отдельных приверженцев правительства Юстиниана. У Агафия, наоборот, звучит открытое порицание разбогатевшей знати в целом — динатов. Вместе с тем Агафий почти так же, как и Прокопий, высокомерен по отношению к народным массам. Но это презрение не аристократа по рождению, а «аристократа духа», человека образованного к простой, невежественной и легковерной «черни», удел которой — суеверие и темнота. Агафий резко выступает против народных восстаний и волнений, связанных с борьбой цирковых партий. Он полагает, что цирковые ристания и увлечение борьбой «цветов» развращают юношество. Агафий предлагает изменить воспитание молодежи: юношам необходимо идти на военную службу, воспитывать в себе доблесть и мужество, а не растрачивать попусту силы в конских ристаниях, в борьбе димов и партий цирка[77].

Народу, толпе Агафий всегда противопоставляет избранных людей, превосходящих остальных не знатностью и богатством, что так ценит Прокопий, а выдающихся своими личными талантами, мудростью, справедливостью, доблестью. В этом сказывается индивидуализм Агафия, противопоставление народа и интеллигенции, столь свойственное античному миру.

Агафий, однако, значительно в меньшей степени, чем Прокопий, склонен к консерватизму. Он считает, что в политических делах иногда необходимы новшества, но при этом проведение реформ является прерогативой лишь мудрых правителей, действующих на благо государства.

Агафию чуждо и представление о римской исключительности. В отличие от Прокопия, он относится к варварам с гораздо большей доброжелательностью и терпимостью.

Агафий даже явно идеализирует образ жизни некоторых варварских народов, например франков. Экскурс, посвященный их общественному строю, написан во многом в том же духе, что и знаменитая «Германия» Тацита. Агафий восхваляет социально-политический строй франков[78], чтобы похвала варварам звучала как порицание пороков современного автору византийского общества. Он хочет показать, чего недостает в общественной жизни Византии и чему византийцы могут поучиться у варваров. Агафий призывает византийское правительство поддерживать дружеские, добрососедские отношения с другими народами и осуждает ошибки правителей в их политике по отношению к соседям империи.

В целом по своему мировоззрению Агафий был более умеренным консерватором, чем Прокопий; приверженец античности, он допускал и перемены, был сдержаннее в критике существующего строя, отражая в этом отношении политические симпатии и антипатии византийской интеллигенции.

К историческому сочинению Агафия непосредственно примыкает «История» его младшего современника и продолжателя — Менандра Протиктора, сохранившаяся лишь в эксцерптах Константина Багрянородного[79].

Менандр родился в Константинополе, в семье среднего достатка. В юности он штудировал юриспруденцию, прошел весь курс обучения и стал адвокатом. Однако, подобно Агафию, Менандр тяготился своей профессией и забросил юридическую практику[80]. Нуждаясь в деньгах и рассчитывая на милости пришедшего к власти в 582 г. императора Маврикия, Менандр приступил к сочинению исторического труда. Вероятно, какое-то время он служил при дворе, о чем говорит его прозвище «протиктор» (офицерский чин в императорской гвардии). Год смерти Менандра, как и дата его рождения неизвестны[81].

Менандр поставил своей задачей продолжить труд Агафия, служивший ему образцом. Сохранившиеся фрагменты «Истории» Менандра охватывают период времени с 558 по 582 г. Подобно Агафию и Прокопию, которого он ценил особенно высоко, Менандр серьезно собирал и изучал исторические материалы. Придворная должность протиктора отчасти, видимо, открывала ему доступ к официальным дипломатическим и военным документам. В своем повествовании он часто приводит тексты подлинных дипломатических актов VI в. Во многих частях труд Менандра вполне самостоятелен и поэтому его можно отнести к числу ценных византийских источников раннего времени[82].

Тем не менее, в дошедшем до нас виде труд Менандра крайне односторонен. В эксцерптах компиляторов X в. Менандр предстает человеком весьма лояльным, последовательно восхваляющим всех правителей империи, о которых сообщается в «Истории». Все это резко контрастирует с разноречивым, но чаще всего критическим отношением других писателей к правлению императоров и доказывает большую политическую осторожность Менандра, умевшего приспосабливаться к любому режиму.

Вместе с тем в труде Менандра имеются и некоторые оппозиционные тенденции. Менандр резко выступает против тирании[83]. В его сочинении встречаются прогрессивные идеи, отражающие социальные взгляды автора. Особенно это сказывается в отношении Менандра к труду и богатству, к миру и войне. Менандр всячески восхваляет труд[84], противопоставляет счастье в труде — праздности в богатстве[85].

Менандр — горячий сторонник мира и противник войны. Он часто повторяет, что мир — великое благо для людей, а война — непоправимое зло[86]. Народ и сановники в равной степени радуются миру[87]. Особенно ненавистны Менандру междоусобные войны[88]. Описание ужасов войны, прославление мира, мирного труда, предусмотрительности, осторожности — лейтмотив многих сентенций и исторического повествования Менандра.

Философские взгляды Менандра, подобно представлениям Агафия, основываются на воззрениях античных философов разных направлений. Так же, как у Прокопия и Агафия, в произведении Менандра с большой четкостью выступает идея судьбы, идея изменчивости человеческого счастья[89]. Веря в судьбу, Менандр одновременно высоко ставит человеческий разум и считает мудрость высшим благом. Силу разума Менандр ставит выше силы оружия[90]. Он верит также и в могущество слова и придает огромное значение общественному мнению. «Все хорошее и дурное взвешивается мнением человеческим»[91], — утверждает автор.

По своим нравственно — этическим воззрениям Менандр близок к Агафию и значительно оптимистичнее Прокопия. Он склонен к нравоучительным сентенциям, проповедует истинную дружбу, справедливость, добро[92], вставляет в свой рассказ нравоучительные рассуждения, предостерегая людей от дурных покровителей или низких поступков[93] и осуждая различные пороки. Вместе с тем Менандр признает право человека за зло платить злом: «Не нарушает справедливости тот, кто на козни отвечает кознями»[94]. Идеи непротивления злу, христианского смирения и покорности чужды Менандру.

Каково было его отношение к христианской религии?

Как Прокопий и Агафий, Менандр официально — христианин, но, подобно им, он не отличался особым благочестием. Менандр считает промысел божий движущей силой исторического процесса[95]. Вслед за Агафием он наделяет божество разумом и волей, признает его деяния разумными, направленными на благо человечества. Менандр — сторонник веротерпимости. Впрочем, он допускает возможность войны для освобождения единоверных христиан из-под ига язычников, если она выгодна Византии.

Менандр осуждает суеверия. В то же время он верит в христианские легенды о чудесах и мучениках, с большим пиететом относится к отправлению христианских праздников. Таким образом, Менандр являлся христианином, но был свободен от какого-либо фанатизма.

Социальные взгляды Менандра не представляют чего-либо отличного от взглядов Агафия. С точки зрения историка, «простой народ — существо мятежное, и дерзость — в его природе»[96]. К рабам он относится с полным пренебрежением[97].

В отношении Менандра к варварам нет высокомерия родовитого римлянина, которое отличает труд Прокопия, но нет и идеализации их общественного строя, характерной для описания франков у Агафия. Менандр скорее враждебен, чем благожелателен к варварам, но враждебность эта не связана с признанием римской исключительности. В описании варварских народов он старается быть объективным. Так, он подчеркивает заносчивость и жестокость авар, но и не меньшую гордость и независимость склавинов[98]. Необычайно красочны и правдивы сведения Менандра о жизни и культуре тюрок, живших в VI в. близ Алтая, — к ним совершил путешествие византийский посол Зимарх[99].

Итак, Менандр был идеологом той части византийской бюрократии, которая признавала правление преемников Юстиниана, была связана с дипломатическими делами и пользовалась покровительством правящей клики при Маврикии. По своему общественному положению Менандр стоял значительно ниже Прокопия и был менее образован, чем Агафий; тем не менее, он добросовестно собрал ценный материал о современных ему событиях и тем самым занял заметное место среди других византийских историков VI в.

В последние годы VI в. Феофан, по прозвищу Византиец, написал обширный исторический труд в 10 книгах, охватывающий период времени с 566 по 581 г. и сохранившийся лишь в выписках патриарха Фотия[100]. Из слов Фотия явствует, что, помимо описания правления императоров Юстина II и Тиверия (565–582), Феофан Византиец кратко касался в своем труде и событий царствования Юстиниана. К первоначально написанным 10 книгам своего труда Феофан Византиец позднее добавил еще продолжение, в котором, по всей вероятности, описал первые годы правления императора Маврикия. Уцелевшие фрагменты сочинения Феофана Византийца посвящены главным образом внешне-политической истории второй половины VI в. В центре внимания автора — взаимоотношения Византии, Ирана, тюрок и аваров. Большой интерес для истории Византии имеет сообщение Феофана

Византийца о распространении в империи разведения шелковичных червей и изготовления шелка[101]. Сведения Феофана Византийца заслуживают доверия и дополняют наши знания в области внешнеполитической истории Византии VI в., особенно — ее взаимоотношений со странами Востока.

Большой потерей для византийской историографии VI в. является утрата исторического сочинения Иоанна Епифанийского (происходил из Епифании Сирийской). Судя по сохранившимся фрагментам, а также по упоминаниям современников[102], этот труд — «История» — был написан с хорошим знанием фактического материала: он был основан на личном знакомстве автора с описываемыми событиями.

В качестве советника антиохийского патриарха Григория Иоанн участвовал в переговорах с персидским шахом Хосровом II, позднее посетил Иран. В центре его исторического повествования находились события ирано-византийских войн 571–572 и 592–593 гг. Одним из источников Иоанна Епифанийского, возможно, был труд Менандра[103]. В свою очередь «История» Иоанна Епифанийского сама послужила источником для Евагрия, Феофилакта Симокатты и Анны Комнины[104]. Утраченный труд Иоанна Епифанийского, как кажется, был первоклассным историческим источником. Даже сохранившиеся его фрагменты проливают новый свет на взаимоотношения Византии и Ирана в 70–90-х годах VI в.

Продолжателем Менандра был историк VII в. Феофилакт Симокатта, описавший в своей «Истории» события 582–602 гг.[105] Феофилакт Симокатта являлся современником и политическим сторонником императора Ираклия (610–641). Уроженец Египта, Феофилакт происходил из знатной семьи и получил разностороннее образование, включая и солидные знания в области естественных наук. В литературном наследстве Феофилакта мы встречаем, кроме исторического сочинения и писем риторического характера, естественнонаучный труд — «Вопросы природы («Quaestiones physicae»). Свое историческое произведение Феофилакт Симокатта написал, по-видимому, между 628 и 638 гг. Оно осталось незаконченным: труд историка обрывается на изложении трагических событий 602 г., связанных с казнью императора Маврикия и его семьи и воцарением Фоки (602–610).

В византийской историографии раннего периода Феофилакт Симокатта занимал видное место и высоко ценился в последующее время. Подобно своим прославленным предшественникам, Прокопию и особенно Агафию, Феофилакт Симокатта чрезвычайно высоко ставит занятия историей. По его мнению, философия — царица науки, а история — ее дочь и ученица[106].

Феофилакт Симокатта стремится использовать в своем историческом труде не только сочинения других, более ранних византийских авторов (Менандра, Иоанна Лида, Евагрия и, возможно, Иоанна Епифанийского), но и документальные материалы — консульские анналы, протоколы дел цирка и другие ценные источники. Подобно своим предшественникам, много сведений черпает Симокатта и из устных рассказов современников, особенно из рассказов об Иране и других странах. В отношении личных наблюдений и личного опыта Симокатта значительно уступает Прокопию и скорее всего, как и Агафий, принадлежит к типу историка — кабинетного ученого, а не политического деятеля.

Повествование Симокатты гораздо в большей степени, чем рассказ Прокопия, Агафия и Менандра, перегружено малосущественными деталями, что порою затемняет его общую линию. Политические идеи Феофилакта Симокатты проникнуты монархизмом, верой в справедливого и мудрого монарха.

Ни в одном из сочинений византийских историков раннего времени нет столь четко и ярко нарисованного абстрактного образа идеального монарха. Свои идеи автор облекает в форму советов императора Тиверия сыну Маврикию, которые включают целую программу поведения мудрого государя-философа на троне. «Держи в узде разума произвол своей власти», — такова первая заповедь дальновидного монарха. Второй заповедью мудрого правителя является соблюдение скромности и справедливости. «Бойся думать, что ты превосходишь всех умом, если судьбой и счастьем ты поставлен выше всех»[107]. Феофилакт призывает василевса осознать тщету всего земного, суетность и преходящий характер счастья и власти на земле[108].