История Византии. Том I

История Византии

(Ответственный редактор академик Сергей Данилович Сказкин)

Том I

(Ответственный редактор тома Зинаида Владимировна Удальцова)

Глава 1

Источники по истории Византии IV — первой половины VII в.

(Зинаида Владимировна Удальцова)

Первые столетия истории Византии были эпохой, когда рушился старый, рабовладельческий строй, появлялись ростки феодальных отношений и вместе с тем происходил мучительный, противоречивый процесс ломки рабовладельческой идеологии и рождения культуры феодального общества. Мучительным он был потому, что новая идеология рождалась в жестокой, порою кровавой борьбе с идеями античного мира; противоречивым — потому, что и уходившая в прошлое античная цивилизация и возникавшая феодальная культура содержали в себе как прогрессивные, так и консервативные элементы.

В этот период жизнеутверждающая земная религия греков уступила место хмурому христианству, уже утратившему многие черты своего демократического происхождения. Христианство из религии угнетенных стало религией угнетателей. В эти столетия античная философия и наука, теснимые христианской теологией, все больше уносились с грешной земли в заоблачные высоты «чистого духа». Римское право, в котором юридическая мысль древности достигла своих вершин, все шире впитывало обычное право народов, населявших империю, и все больше христианизировалось. На смену радостному античному искусству с его неувядаемым очарованием приходило спиритуалистическое, несколько сумрачное, хотя по-своему также прекрасное византийское искусство.

Идея монархической власти, еще в Римской империи сменившая идею античной демократии, в ранней Византии все более окутывалась ореолом христианской святости. В то же время человеческая индивидуальность постепенно как бы поглощалась государством, попиравшим любые проявления инакомыслия и свободолюбия.

Новая идеология впитывала из уходившей античной цивилизации все, что могло привлечь к ней сердца людей. Именно в IV — первой половине VII в. в Византии осуществляется переработка культурных ценностей, созданных в античную эпоху, в духе новых христианских идей. Воспринимая все полезное для себя из античной культуры, господствующие классы, творившие эту новую идеологию, с беспощадной неумолимостью уничтожали то, что мешало ее победе.

Однако античная цивилизация в этот период отнюдь не была бездыханным трупом, в который хотели бы ее превратить фанатичные церковники: она еще жила, сопротивлялась, боролась и имела немало своих приверженцев. Христианство, родившееся на развалинах античного мира и, казалось, завладевшее без остатка духовной жизнью византийского общества, не смогло уничтожить обаяние языческой культуры. И хотя церковь пыталась облечь в смиренные христианские одеяния преследуемых, но не забытых богов и героев античной мифологии, а саму античную историю перекроить на библейский лад, историческая инерция языческой цивилизации была еще столь могущественна, что идеологи христианства, борясь против нее, нередко сами бывали побеждены ею.

Сказанное делает понятным, почему византийская историография, публицистика, богословская литература IV — первой половины VII в. проникнуты полемическим духом, наполнены непримиримой борьбой враждующих идей. Зачастую она принимает форму религиозных столкновений: представители ортодоксального христианства ведут нескончаемые дискуссии как с последними защитниками язычества, так и с многочисленными приверженцами различных еретических учений.

Не мудрено, что разнообразные письменные памятники тех столетий отразили высокий накал общественно-политических и религиозных страстей, будораживших византийское общество.

Ученые-богословы, историки, хронисты последующих веков в поисках полемического оружия неоднократно обращались к арсеналу идейной борьбы этого времени — к героизации выступлений христианства против язычества, к идеализации «боговдохновенной» борьбы отцов церкви за чистоту христианского учения против ненавистных еретиков, к окруженным ореолом непогрешимости образам государей: первого «христианского монарха» Константина и «премудрого» законодателя Юстиниана.

Это идейное оружие использовалось господствующими классами в течение всего средневековья как в самой Византии, так и в соседних с ней странах. Идеологи христианства и крепкой монархической власти постоянно стремились обосновать свои концепции «авторитетными» суждениями отцов церкви и законодательством ранневизантийского времени.

Бурная эпоха IV — первой половины VII в. оставила гораздо больше самых различных источников, чем какой-либо другой период истории Византии. Их многообразие поражает и радует исследователя. Перед нами многочисленные и порою первоклассные труды историков, целая серия византийских хроник, обширная полемическая и богословская литература, жития святых, произведения ораторского искусства, богатая эпистолография. К этому же времени относятся ценные трактаты по административному устройству империи, военному искусству, труды географического характера, записки путешественников, посетивших самые отдаленные страны. Особое место среди этих источников занимают законодательные памятники, среди которых возвышается знаменитый Corpus Juris civilis Юстиниана — неисчерпаемая сокровищница сведений по социально-экономической и политической истории Византии, ее юриспруденции и культуре IV–VI вв.

Не обделен этот период и документальными материалами. Правительственные предписания, официальная дипломатическая переписка, акты церковных соборов и многочисленные документы различного характера, содержащиеся в папирусах, — таков далеко не полный перечень документальных источников, сохранившихся от этой эпохи. Если к ним добавить археологические, эпиграфические и нумизматические памятники, то создается действительно картина обилия источников. Однако их изучение, как мы увидим далее, связано с немалыми трудностями.

Византийская историография

Многоязычная и многоликая византийская историография IV — первой половины VII в., включающая труды греческих, сирийских, латинских, коптских, армянских и других авторов, необычайно пестрая по своей политической и религиозной окраске, с большой наглядностью отразила всю сложность социально-политической борьбы в Византии этой переходной эпохи. В историографии, как и в жизни, происходили острые столкновения двух идеологических течений — идеологии уходившего рабовладельческого мира и идеологии нарождавшегося феодального общества, несшей семена прогресса, но вместе с тем уже скованной мертвящим дыханием христианской церковности.

В каждом из них были свои прогрессивные и консервативные черты. Наряду с «родимыми пятнами» рабовладельческой идеологии, присущими первому из этих течений, — презрением к рабам и к народным массам, сословными предрассудками, прославлением римской исключительности и высокомерным отношением к варварским народам, тайными симпатиями к умирающему язычеству, идеализацией древнего Рима, пессимизмом, свойственным общественным классам, уходящим с исторической арены, — оно все еще таило в себе огромную притягательную силу античной цивилизации. У историков, принадлежавших к этому направлению, сохранялись научное понимание мира, хорошее знание жизни соседних племен и народов, античные философские представления, высокое ораторское искусство, чистота греческого языка. Вместе с тем нарождавшаяся историография средневековья, наряду с прогрессивными чертами — отказ от рабовладельческой идеологии, переход от концепции римской исключительности к изображению всемирноисторического процесса (правда, в библейском духе), «уравнение» перед лицом истории всех народов, — несла на себе печать церковного догматизма, религиозной нетерпимости, пренебрежения к античной науке; в трудах историков этого направления наблюдалась тенденция к замене разума верой, что таило в себе опасность падения научного уровня исторических знаний, открывало возможности торжества мрачных суеверий, подчинения человеческой личности церковной догматике. В эпоху, являвшуюся как бы рубежом между двумя мирами, естественно, черты обоих борющихся идеологических направлений нередко причудливо переплетались в творчестве одного и того же автора.

Ранневизантийский период, особенно IV–VI вв., принято обычно считать временем расцвета византийской историографии. Но это было одновременно и начало ее угасания — последний взлет античной историографии, уже содержавшей в себе признаки намечающегося упадка. Все более видное место в византийской исторической литературе начинали занимать представители новых веяний и постепенно получали преобладание новые жанры: церковные истории, всемирные хроники, агиография — виды исторических сочинений, которым в средневековой Византии суждено было приобрести главенствующее положение. Именно в это время создается христианско-апологетическое направление в историографии, нашедшее свое воплощение в первую очередь в широко популярных в средние века всемирных хрониках.

Историки

При всех различиях в политических взглядах, образовании, религиозных убеждениях, в степени осведомленности и, наконец, в таланте изложения византийских историков раннего периода объединяют некоторые общие черты.

Прежде всего все они были воспитаны непосредственно на лучших образцах античной историографии: византийские авторы не только хорошо знают и высоко ценят сочинения Геродота, Фукидида и Полибия, но порою и подражают своим великим предшественникам. Однако это отнюдь не рабское копирование; в произведениях византийских историков выражается органическая связь античной и ранневизантийской исторической науки, порожденная всем мировоззрением этих историков, как бы впитавших с молоком матери преклонение перед античной цивилизацией. Большинству византийских авторов раннего периода, получивших широкое образование в античном духе, греко-римская историография представлялась вершиной творческой мысли; однако, преклоняясь перед прославленными историками прошлого, они вносили в освещение исторических событий много своего, оригинального. Думается, что некоторых византийских историков, таких как Аммиан Марцеллин, Прокопий, Агафий, Феофилакт Симокатта, можно поставить в один ряд с античными авторами.

Другой отличительной чертой византийских историков IV — первой половины VII в. было их тяготение к современности. В своих произведениях все они, в отличие от хронистов, описывавших события от «сотворения мира», освещают сравнительно короткий исторический отрезок времени, сосредоточивая основное внимание на изложении современных им событий. В этом их огромное преимущество перед хронистами. Сочинения историков значительно менее компилятивны, чем произведения хронистов. Они написаны, как правило, на основании документов, рассказов очевидцев и личного опыта. Таким образом, труды историков в большей степени, чем сочинения хронистов, сохраняют аромат эпохи: они представляют собой свидетельства современников, что значительно увеличивает их ценность, как исторического источника.

Вместе с тем именно близость к современности делает произведения историков особенно тенденциозными, особенно подверженными влиянию социально-политической борьбы и субъективного восприятия действительности. Все византийские историки IV — первой половины VII в., как правило, являлись выходцами из господствующего класса: это или высшие государственные чиновники, дипломаты, придворные, находившиеся в гуще политических событий своего времени, или интеллигенты — адвокаты и риторы. Все они, хотя и в разной степени, осведомлены о государственных делах и проявляют в своих трудах особый интерес к внешнеполитической истории Византии, к сложной дипломатической игре, войнам с различными народами, придворным интригам и борьбе политических партий. В меньшей мере их интересуют события внутренней истории, а жизнь народных масс, за редким исключением, и вовсе остается вне поля их зрения.

Политические симпатии и антипатии историков были различны: иногда они настроены оппозиционно по отношению к существующему режиму, иногда вполне лояльны.

Оппозиционно настроенные авторы выступали против автократии императоров с ее политическим произволом и финансовым гнетом, против навязанной сверху, принудительной христианской идеологии. Но их критика данного общественно-политического порядка велась отнюдь не с демократических, а скорее с консервативных позиций; свой идеал общественного развития эти историки находили в уходившем рабовладельческом мире; они всячески идеализировали не только античную культуру и религию, но и римскую государственность.

В IV в. и отчасти в V в. среди византийских историков встречаются представители языческой оппозиции; язычество еще сохраняло своих приверженцев, главным образом в среде старой рабовладельческой аристократии. Позднее, в VI — первой половине VII в. по мере ослабления влияния язычества и оппозиционная струя в историографии теряет свою языческую окраску. В трудах историков этого периода симпатии к язычеству отступают на второй план; формально, во всяком случае, признается официальная, т. е. христианская, религия. Для исторических сочинений того времени, за редкими исключениями, характерен индифферентизм в вопросах веры, равнодушие к церковной истории и религиозным спорам, волновавшим тогда византийское общество. Правда, в VII в. христианская идеология начинает уже просачиваться и в труды историков, но она уживается у них с преклонением перед античной культурой. В целом же все произведения византийских историков IV — первой половины VII в. носят вполне светский характер, связно и последовательно излагают историю Византии этих столетий.

По своим философским воззрениям византийские историки этого периода в подавляющем большинстве эклектики, черпающие свои представления из античной философии различных направлений. Рационализм у них часто переплетается с агностицизмом, вера в человеческий разум — с самыми грубыми суевериями. Но все же в своем прагматизме они на голову выше хронистов, которым совершенно чуждо рационалистическое понимание окружающего мира.

Социально-политические взгляды византийских историков изучаемой эпохи в большинстве случаев определялись тем, что эти авторы были или аристократами по рождению, сторонниками аристократического правления, или «аристократами духа», видевшими идеал политического устройства в государстве, управляемом избранными людьми, мудрецами, философами. И те и другие с одинаковым презрением и недоверием относились к народным массам и в самых черных красках описывали народные движения.

Сочинениям византийских историков раннего периода присуща еще одна характерная черта, также порожденная эпохой. Все они, хотя и в разной мере, интересуются таким животрепещущим вопросом современности, как борьба римско-византийского и варварского мира. Некоторые из них понимают, что это — вопрос жизни и смерти для Византийского государства; кое-кто с высокомерием потомков истинных римлян стремится убедить себя и своих читателей, что варварская опасность не столь грозна и ромеи выйдут победителями из схватки, длящейся несколько столетий. Часть историков относится с презрением к невежественным и диким варварам; другая уже осознает не только их силу, но и достоинства; иные даже идеализируют общественный строй варваров. Но никто из историков не проходит мимо этого трагического столкновения двух миров.

Благодаря жгучести для Византии проблемы ее взаимоотношений с варварами труды византийских историков IV — первой половины VII в. — лучшие, если не единственные, источники по истории многих варварских народов, с которыми сталкивалась империя в эти столетия: гуннов, готов, аланов, гепидов, франков, лангобардов, славян, антов, аваров, тюрок. Не все у византийских историков в описаниях варваров (их быта, военной тактики, общественного устройства) объективно и правдиво, многое освещено или намеренно тенденциозно, или просто неверно из-за недостаточной осведомленности авторов. Однако если принять во внимание, что эти варварские народы сами еще не имели своих историков (кроме гота Иордана), то придется признать, что византийские писатели IV — первой половины VII в. оказали неоценимую услугу науке, осветив судьбы варварских народов, окружавших плотным кольцом Византию и уже проникавших в империю.

Важным достоинством многих исторических сочинений византийских авторов раннего периода является обилие в них исторического, географического, топонимического, этнографического материала о жизни различных народов империи и соседних с ней стран. В основном эти сведения отличаются достаточной точностью и подтверждаются позднейшими археологическими открытиями. Это, конечно, не значит, что труды византийских историков лишены фактических ошибок, проистекающих от самых различных причин. Но, как установлено новейшими исследованиями, в целом большинство авторов заслуживает доверия в отношении хронологии, описания фактов и разнообразных конкретно-исторических данных, собранных в их трудах.

Для литературного стиля большей части византийских историков изучаемой эпохи характерно стремление сохранить чистоту древнего аттического греческого языка, не быть ниже своих прославленных образцов — античных авторов. Византийские историки пишут преимущественно для узкого круга избранных, образованных людей. Они часто щеголяют цветистым, риторическим стилем, метафорами и сравнениями, почерпнутыми из античной мифологии и литературы. Но и в стиле византийских авторов IV — первой половины VII в. уже чувствуется дыхание новой эпохи: в их язык проникают порою многочисленные варваризмы, нередко встречается церковно-догматическая терминология, иногда, правда, еще в малой степени, ощущается влияние народной разговорной речи.

Итак, в мировоззрении византийских историков IV — первой половины VII в. отчетливо отразилась противоречивость эпохи. Объективно они стояли на консервативных позициях, защищали умиравший рабовладельческий мир и угасавшую античную цивилизацию; вместе с тем эти историки выступали носителями лучших традиций античной исторической науки. По широте кругозора, по обилию позитивных знаний, по блестящей форме их изложения они были на голову выше современных им христианских хронистов. Именно это выдвигает историков на первое место в византийской историографии раннего времени. Без их трудов было бы совершенно невозможно воссоздать историю Византии IV — первой половины VII в.

* * *

Наиболее выдающимся византийским историком IV в. был антиохийский грек Аммиан Марцеллин (ок. 330–400 гг.). Приверженец Юлиана Отступника, с которым участвовал в походе против персов, и сторонник восстановления языческой религии, Аммиан Марцеллин на склоне своих лет написал исторический труд на латинском языке, известный под названием «Res Gestae» — «Деяния»[1]. Это произведение было задумано автором как продолжение знаменитого исторического сочинения Тацита и охватывало период от правления императора Нервы до конца IV в. Сохранилось лишь 18 книг труда Аммиана Марцеллина (кн. 14–31), посвященных событиям 353–378 гг., современником, а зачастую и участником которых был сам автор. Аммиан Марцеллин предстает перед нами отнюдь не как компилятор, а как мыслящий историк, глубоко озабоченный судьбами Римского государства, стремящийся добросовестно осветить события своего времени. В его сочинении подкупает достоверность фактического материала; большинство его известий выдерживает проверку данными других источников. В значительной мере это объясняется тем, что основой исторического повествования автора служили его собственные жизненные наблюдения и рассказы очевидцев.

Аммиана Марцеллина часто рассматривают как последнего великого римского историка[2]. Это суждение верно лишь отчасти. Нельзя отделить непроходимой гранью позднеантичную историографию от ранневизантийской; напротив, между трудами римских и византийских историков имеется прямая преемственность. Справедливее поэтому считать Аммиана Марцеллина последним представителем античной историографии и первым крупным византийским историком. Он близок не только римским, но и византийским авторам (Прокопию, Агафию, Феофилакту Симокатте), которые, подобно самому Аммиану Марцеллину, во многом оставались еще на почве античной исторической науки.

По своему мировоззрению Аммиан Марцеллин был поклонником античной культуры, религии и философии. Приверженец язычества, он осуждал, однако, излишнее увлечение внешними сторонами языческого культа. Ему были чужды проявления грубого языческого антропоморфизма; больше влекла его мистическая философия неоплатоников, особенно Плотина. Всю жизнь он был крайним идеалистом, верил в безграничное превосходство духа над телом, в бессмертие души.

Аммиан Марцеллин высоко ставит античную философию и хорошо знает труды философов различных школ (платоников и неоплатоников, а также Аристотеля, Гераклита Эфесского, Демокрита). Он знаком с атомистикой; он с похвалой отзывается о занятиях натурфилософией и естественными науками. С большой горечью пишет Аммиан Марцеллин об упадке античной науки в его время. Знатные люди «боятся науки, как яда»[3]. Вместо занятия науками знать и народ предаются безумным увлечениям конными ристаниями; огромной популярностью пользуются мимы,

шуты, продажные танцовщицы, — «библиотеки же заперты навек, как гробницы»[4]. Аммиан Марцеллин восстает против гонений на языческую науку и философию, возобновленных после краха реформ Юлиана Отступника, осуждает правительство за инспирированные им процессы, во время которых языческих философов ложно обвиняли в чародействе. Историк оплакивает гибель по воле разъяренных деспотов многих языческих ученых — особенно философов Пасифила и Симонида: они мужественно приняли смерть, не пожелали даже под пыткой оклеветать других невинных людей и проявили необычайную твердость духа. Аммиан Марцеллин обличает вандализм палачей, по приказу императора Валента сжигавших ценнейшие рукописи и книги античных авторов, захваченные в домах осужденных язычников[5].

Высоко ценя античную науку и образованность, Аммиан Марцеллин не свободен от предрассудков своего времени: он верит в предсказания, во власть Фемиды, открывающей веления рока. Он даже пытается дать философское толкование различным гаданиям.

Этические воззрения Аммиана Марцеллина формировались под непосредственным влиянием античной философии. Выше всего Аммиан ставит духовные качества человека. «По определению философов, — пишет он, — есть четыре главные добродетели: умеренность, мудрость, справедливость и храбрость»[6]. В труде Аммиана мы встречаем галерею портретов различных политических деятелей — Юлиана Отступника, Валента, Валентиниана I и др. Их характеристики отличаются глубиной психологического анализа, огромной жизненной правдой.

Находясь всецело в кругу античных идей, Аммиан Марцеллин проявляет в то же время двойственное отношение к христианству. В труде этого историка критическое отношение к церковной иерархии с ее бесконечными внутренними раздорами уживается с уважением к самой христианской религии и веротерпимостью.

Аммиан Марцеллин создает необычайно реалистическую картину, бичуя пороки высшего духовенства в Риме. Его рассказ достигает редкой обличительной силы, когда он описывает борьбу за папский престол, во время которой претенденты поднимают на восстание чернь и проливают потоки крови. Роскоши и суетному тщеславию высших церковных сановников Аммиан Марцеллин противопоставляет бедность и смирение провинциальных священников.

Осуждая распри между христианами, связанные с развитием ересей, Аммиан Марцеллин вместе с тем и без всякого сочувствия говорит о столкновениях христиан с язычниками.

Сторонник веротерпимости, считающий нормальным сосуществование и культа Адониса, и древнеегипетских культов, и христианства, Аммиан рассматривает последнее как одну из равноправных религий. Иисус Христос для него не бог, а один из учителей мудрости, основатель новой религии, «соперник Юпитера»[7].

Политические идеалы Аммиана складывались под влиянием как современной ему социально-политической борьбы, так и учения античных философов. Он приверженец сильной и справедливой монархической власти, опирающейся на мудрых помощников и чуждой личного произвола.

Власть, по его мнению, есть не что иное, как забота о благосостоянии другого. Добрый правитель должен ограничивать свое имущество, бороться с порывами страстей и гнева, знать, что воспоминания о жестокости — плохая опора для годов старости[8].

Отвлеченный идеал правителя, нарисованный Аммианом, находился в таком вопиющем противоречии с действительностью, что этот контраст прекрасно осознавался самим историком. И сила Аммиана Марцеллина — не в позитивной конструкции идеальной политической власти, а в страстном обличении существующего политического строя.

Повествование Аммиана Марцеллина достигает поистине огромного эмоционального накала, когда он рассказывает о злодеяниях и пороках таких императоров, как Валент и Валентиниан I.

Обличительные инвективы против них, впрочем, уже не были опасны для историка, писавшего свой труд в правление Феодосия I, когда критика предшествующего царствования поощрялась новым правительством.

Историк не жалеет самых сильных эпитетов для обличения политики Валента и Валентиниана I. Одновременно он рассыпается в похвалах Феодосию I, всячески прославляя его подвиги[9].

Аммиан Марцеллин — выразитель взглядов языческой оппозиции: он протестует против гонений «христианских» императоров на родовитую патрицианскую знать. При этом вероисповедные мотивы у него не играют первостепенной роли, более существенными являются политические симпатии или антипатии к тому или иному правителю. Сам историк рисует потрясающую картину падения нравов римской аристократии, делая это порою с огромным обличительным пафосом и, судя по живости картины, списывая непосредственно с натуры[10].

По-иному относится Аммиан к городской знати средней руки, к куриалам. Он оплакивает упадок курий и осуждает насильственное прикрепление к ним куриалов. Сочувственное отношение Аммиана к куриалам его родного города Антиохии было столь велико, что историк встал на их сторону во время конфликта с императором Юлианом из-за снижения цен на продукты, которое хотел провести Юлиан, заигрывая с народом Антиохии[11].

Все это заставляет предположить, что Аммиан Марцеллин, выходец из среды антиохийской муниципальной знати, в известной степени отражал настроения куриалов, стоявших в оппозиции к высшей аристократии и правлению некоторых императоров, особенно Валента и Валентиниана I.

Обличение Аммианом Марцеллином пороков высшей знати сочетается с глубоко презрительным отношением к народным массам. Особенно резкие нападки вызывает у Аммиана Марцеллина люмпен-пролетарская беднота Рима, которую он не отделяет от ремесленников, мелких торговцев и работников различных специальностей. Вслед за разоблачением упадка нравов знати Аммиан столь же яростно бичует пороки «праздной и ленивой римской черни».

О рабах Аммиан Марцеллин обычно говорит лишь попутно. Для него рабство — бытовое явление, недостойное особого упоминания.

В труде Аммиана Марцеллина с большой впечатляющей силой воссоздается картина острейшей социальной борьбы, охватившей в IV в. как Восточную, так и Западную империи. К движению патронов и к другим народным восстаниям Аммиан Марцеллин относится с непримиримой, поистине классовой ненавистью, называя их участников «остервеневшей от голода и отчаяния толпой»[12].

Для характеристики социально-политических взглядов Аммиана очень показательно его отношение к восстанию Прокопия (365–366 гг.). Политические цели, которые первоначально ставил Прокопий, — свержение ненавистного режима Валента и защита интересов горожан, в первую очередь куриалов, — в какой — то мере импонировали Аммиану. Но превращение этого заговора против императора в широкое народное движение, оттолкнув знать и зажиточных горожан, вместе с тем совершенно изменило позицию историка. Он не скрывает своей враждебности к Прокопию, поскольку тот в какой — то степени опирался на народные массы Константинополя, на простых солдат и варваров-готов.

В целом Аммиан оценивает восстание Прокопия, как мятеж, причинивший большие бедствия государству.

Поистине уникальные сведения сообщает Аммиан Марцеллин о другом крупнейшем движении его времени — восстании вестготов на Дунае в 70-х годах IV в., которое привело Восточную Римскую империю на край катастрофы. Чрезвычайно ценны, в частности, известия Аммиана Марцеллина о том, что вестготов поддержали колоны, рабы, горнорабочие Фракии и Македонии[13]. Рассказ об Адрианопольской битве у Аммиана — лучшая часть его труда, где автор поднимается до высот настоящего художника слова, живописуя страшные сцены сражения с огромной выразительностью и жизненностью, свидетельствующей, что Аммиан писал эту картину если не по личным наблюдениям, то по свежим рассказам участников сражения. Сочувствие автора, конечно, всецело на стороне римлян; Адрианопольский разгром для него — национальное бедствие, поражение, наносящее удар Римскому государству, римской национальной гордости.

Аммиан хорошо понимает, сколь велика варварская опасность для империи. Никто другой из византийских историков раннего периода не показал с такой убедительностью поистине грандиозный размах борьбы Рима и варваров. Натиск последних изображается Аммианом как разрушительный ураган; их набеги носят грабительский и опустошительный характер, и борьба с ними — патриотический долг каждого римлянина. В этой борьбе все средства хороши, и Рим, отстаивающий свою культуру, всегда прав.

Аммиан с горечью говорит об упадке былого могущества Римского государства и с пренебрежением относится к другим, варварским и неварварским народам, особенно к диким кочевым племенам — гуннам и аланам. Но даже персы, которых он считает могущественным и цивилизованным народом, рисуются историком в самом неприглядном виде. Презрительное и предвзятое отношение писателя к соседним с империей народам — яркое свидетельство его приверженности к консервативным идеалам древнеримского государства и римской миродержавной исключительности. Вместе с тем этнографические и географические экскурсы Аммиана, касающиеся различных стран и народов (Египет, Персия, Малая Азия и др.), отличаются широтой знаний, написаны как по личным наблюдениям, так и на основании ценных источников и отражают уровень науки его времени.

Центр тяжести повествования Аммиана лежит в освещении преимущественно политической истории; внутренняя, социально-экономическая жизнь Римского государства IV в. отражена в его труде значительно меньше. Однако данные Марцеллина о разорении провинций, народных восстаниях, варваризации войска, разложении знати, неустойчивости императорской власти и постоянной борьбе за престол показывают с большой жизненной правдой и достоверностью кризис рабовладельческого строя, охвативший как Западную, так и Восточную Римскую империю.

Для истории классовой борьбы того периода: движения багаудов и латронов, восстания Прокопия и особенно восстания вестготов на Дунае труд Аммиана Марцеллина — лучший источник из всех ныне существующих. Достоверны данные Марцеллина и по военной истории империи IV в.

Раскрытие в сочинении Аммиана Марцеллина (конечно, независимо от воли автора) активной роли народных масс в судьбах Римской империи IV в., — огромная заслуга историка, достоинство, которое выдвигает этот труд на одно из первых мест среди источников по истории Западной и Восточной Римской империи той эпохи.

Оппозиционные настроения по отношению к христианским императорам нашли свое отражение в трудах Евнапия, Олимпиодора и особенно Зосима.

Евнапий (345–420) из Сард (Лидия), историк и ритор, был последователем неоплатонической философии и горячим защитником угасающего язычества. Он получил образование в Афинах у знаменитого софиста и философа-неоплатоника Проэресия. Философские взгляды историка представляли собой эклектическое соединение неоплатонизма с различными мистическими представлениями восточного происхождения. Перу Евнапия принадлежит апологетическое жизнеописание неоплатонических философов IV в.[14] Исторический труд Евнапия «Ευναπιου Σαρδιανου 'Ιστοριας της μετα Δεξιππον νεας εχδοσεως περι πρεσβεων εδνων προς Ρωμαιους», охватывающий период времени с 270 по 414 г., известен только в эксцерптах патриарха Фотия[15] (IX в.). Знаменитый книжник и эрудит, Фотий оставил потомкам огромное собрание выписок из 280 книг греческих авторов — прославленную «Библиотеку» или «Многокнижие» («Myriobiblon»). Благодаря этому бесценному труду для последующих поколений был сохранен подлинный облик многих, ныне безвозвратно утерянных произведений византийских историков и хронистов, в том числе Евнапия. Сочинение Евнапия дошло в сильно переработанном варианте, благочестивый редактор которого вычеркнул все гневные и наиболее непримиримые выпады автора против христианства[16]. Основной идеей, которая владела Евнапием, была идея восстановления язычества и необходимости противодействия распространению христианства.

В центре его повествования находилось правление императора Юлиана Отступника, изображавшееся в панегирических тонах. Труд Евнапия проникнут духом борьбы языческой и христианской идеологий; автор превозносит язычников и проявляет враждебность к христианам. Несмотря на риторичность его стиля, историку нельзя отказать в меткости характеристик, в силе беспощадного разоблачения язв современного ему общества.

Для политических взглядов Евнапия показательно его отношение к императорской власти. Он считает ее необходимой для общества, но лишь тогда, когда она находится в достойных руках, пример чему — Юлиан, с точки зрения Евнапия, — идеальный правитель. Императорская же власть в дурных руках несет великие бедствия государству. Антиподом Юлиана, философа на троне, был, по мнению Евнапия, христианский император Феодосии I, который «доказал справедливость мнения древних, что власть — великое зло» и которого Евнапий наделяет всеми пороками.

Как и у Аммиана Марцеллина, критика правления «христианских императоров» сочетается у Евнапия с враждебным отношением к народным массам. Историк негодует на то, что при преемниках Феодосия I, когда власть была у временщика Руфина, возвысились люди, «которые вчера или третьего дня выбежали из лавочки, чистили седалища или мели пол. Теперь они носили красивые хламиды с золотыми застежками и имели на пальцах печати, оправленные в золото»[17].

Труд Евнапия был смелым обличением пороков империи в правление Феодосия I и его ближайших преемников. Он отражал политические устремления языческой интеллигенции Восточной Римской империи IV–V вв., связанной со старой римской аристократией и оппозиционной к правлению «христианских императоров».

Младшим современником и продолжателем Евнапия был грек Олимпиодор (V в.)[18], родом из египетских Фив. Олимпиодор всю свою жизнь посвятил литературным занятиям. Как сочинитель (возможно, он был и поэтом) и историк он пользовался большой известностью у себя на родине. В бытность свою в Афинах Олимпиодор близко познакомился с афинской философской школой и многими прославленными философами своего времени. Часть жизни он провел в Западной Римской империи, много путешествовал, наблюдал быт и нравы различных варварских народов, в том числе вестготов и гуннов, у которых побывал в 412 г., находясь в составе византийского посольства.

Рассказ об этом посольстве — одно из самых ранних упоминаний о гуннских племенах в Европе[19].

Сочинение Олимпиодора «История» (автор посвятил его императору Феодосию II), сохранившееся лишь в эксцерптах Фотия, состояло из 22 книг и охватывало всего 18 лет истории Римской империи — с 407 по 425 г. Хотя Фотий сильно сократил труд Олимпиодора, он все же передал не только важнейшие содержавшиеся в нем исторические факты, но и мысли автора. Сам Фотий довольно суров в оценке произведения Олимпиодора. Поклоннику изысканного стиля древних авторов, Фотию претит прежде всего простонародный язык этого историка — «ясный, но невыразительный и лишенный силы»[20]. У Олимпиодора действительно намечается уже отход от несколько искусственного и подражательного стиля многих византийских авторов раннего времени и появляются зачатки новой манеры изложения, навеянной, быть может, близким соприкосновением с варварским миром. По всей вероятности, именно этот «народный» стиль и составлял основное своеобразие труда Олимпиодора.

Повествование Олимпиодора касается главным образом судеб Западной Римской империи; восточной половине Римского государства автор уделяет сравнительно мало внимания.

Перед читателем мелькает калейдоскоп событий, происходивших на Западе в период правления Гонория (395–423): борьба императоров за колеблющийся престол, мимолетное возвышение и столь же стремительное падение узурпаторов, самовластное вмешательство варварских вождей в дела одряхлевшей империи. Могущественные варвары — Стилихон, Аларих, Атаульф зачастую предстают вершителями судеб Западной Римской империи. В центре изложения Олимпиодора находится одна из последних схваток греко-римского мира с варварским — походы Алариха в Италию. Историк рисует картину страха и уныния, царящего в Риме перед нашествием варваров, против которых бессильны и римские войска, и древние стены городов. Он воспринимает проникновение варваров в недра некогда великой Римской империи как неизбежное зло.

Сочинение Олимпиодора вводит читателя в атмосферу напряженной борьбы «римской» и «проварварской» партий в Западной Римской империи. Политические симпатии самого историка, видимо, на стороне той партии, которая проводит политику союза с молодыми варварскими королевствами и с сильными вождями варварских дружин. Эта партия, трезво оценивая силу варваров и растущую слабость империи, видит путь к спасению Римского государства в натравливании одних варваров против других.

В сочинении Олимпиодора, даже в его сокращенной передаче Фотием, проступают живые образы современников — гордой и умной Галлы Плацидии, безмерно преданного ей полководца, правителя Африки Бонифация, заключившего союз с империей, мрачного и сурового Констанция III, разделившего на краткое время престол с императором Гонорием. Олимпиодор глубоко симпатизирует Галле Плацидии и оправдывает ее политику, ориентировавшуюся на сближение с варварами. Он преклоняется перед Стилихоном и осуждает Гонория, казнившего этого талантливого полководца по проискам сторонников «римской» партии.

Оставаясь в известной степени «римским патриотом» и поклонником греко-римской цивилизации, Олимпиодор вместе с тем был одним из первых византийских писателей, который понял, что без участия варваров империя не в состоянии победить варварство[21]. Бесспорной заслугой Олимпиодора является то, что он значительно более объективно, чем многие другие византийские авторы, изобразил столкновение двух миров — греко-римского и варварского.

Наиболее ярко политические настроения языческой оппозиции V в. отражены в сочинении византийского историка Зосима «Новая история»[22]. Страстные обличения существующего строя перемежаются у этого автора с гневными выпадами против христианства. О жизни Зосима известно только то немногое, что он сам сообщает в своем труде. Зосим жил в Константинополе во второй половине V в. Он занимал высокие должности — комита и экс-адвоката фиска, что указывает на его юридическое образование.

«Новая история», появившаяся на свет уже после смерти автора, была создана в правление императора Анастасия (491–518), точнее, около 498 г. В этом обширном произведении, написанном четким и ясным языком, освещается история Римского государства со времени воцарения Августа до 410 г. Повествование о событиях до 270 г. носит суммарный и компилятивный характер, лишь период времени с 270 по 410 г. излагается подробнее.

Источники, использованные Зосимом для освещения более ранних событий, неизвестны. Для IV–V вв. ими были главным образом утраченные труды Евнапия и Олимпиодора.

Центральным сюжетом в сочинении Зосима, как и его предшественников, является борьба римского и варварского миров. Он с большой горечью признает упадок былого величия Рима и ставит своей основной задачей раскрыть его причины. В труде Зосима ярко проступает единая историко-философская концепция. Язычник по религиозным убеждениям и консерватор по политическим взглядам, Зосим видит главную причину разложения некогда могущественной Римской империи в забвении эллино-римской, языческой религии предков. Нашествия варваров, восстания покоренных народов, мятежи рабов, внутренний распад государства — все эти бедствия, постигшие империю в IV — начале V в., согласно его концепции, — наказание богов за измену древней языческой религии и принятие христианства[23].

Враждебное отношение Зосима к христианской религии проявляется в обличениях дурных правителей, прежде всего «христианских императоров» — Константина I и Феодосия I, которым противопоставляется кумир всей языческой оппозиции — Юлиан Отступник.

Материал, собранный в труде Зосима, огромен. Чрезвычайно ценны его сведения о варварских племенах, особенно о готах и гуннах. Данные Зосима о поддержке варваров, вторгавшихся в империю[24], народными массами перекликаются с аналогичными известиями его предшественников.

Среди других оппозиционных писателей V в. Зосим выделяется как непримиримостью тона в отношении своих политических противников, так и большой насыщенностью повествования, что делает его труд одним из ценнейших источников V в., отразившим всю напряженность идеологической борьбы между уходящим язычеством и торжествующим христианством.

Необычайно яркая по своей жизненности и правдивости картина столкновения варварского и римского миров в эпоху великого переселения народов была запечатлена в труде знаменитого путешественника и дипломата — грека Приска Панийского. Он родился в первой четверти V в. в городе Паний, во Фракии[25], получил блестящее философское и риторическое образование, о чем свидетельствует не только его прозвище — софист и ритор, но и его действительно глубокие и разносторонние познания.

Закончив образование, Приск поступил на государственную службу. В свите знатного вельможи Максимина, занимавшего высокие посты при императоре Феодосии II, Приск участвовал в византийском посольстве к правителю гуннов Аттиле. В течение всего путешествия и пребывания византийцев в ставке Аттилы Приск вел подробный дневник, который и лег в основу его знаменитого сочинения «Γστορια Βυζαντιαχη χαι τα χατ 'Αττηλαν», сохранившегося, однако, лишь во фрагментах[26]. Ни одна из его последующих дипломатических поездок (в Рим, Дамаск, Александрию) не может сравниться по своему значению с посещением ставки Аттилы. Именно Описание грозного племени гуннов придало такой необычайный интерес историческому сочинению Приска.

Хронологические рамки его труда, скорее всего, охватывали период времени от 411 по 472 г.[27] Умер Приск, вероятно, после 472 г.

Ценность произведения Приска Панийского состоит прежде всего в том, что оно написано очевидцем. Возможно, Приск использовал и дипломатическую переписку, донесения византийских послов и другие документы из императорской библиотеки, куда имел доступ.

Приск был умным, тонким наблюдателем, он много беседовал с послами западных государств, приехавшими одновременно с византийцами ко двору Аттилы, и получил от них ценные сведения о варварском мире. Но поистине выдающееся историческое сочинение Приску удалось написать не только благодаря таланту и острой наблюдательности: его глаза не застилала пелена ложного «римского патриотизма» и презрения к варварам. Он смог увидеть в Аттиле и других варварских вождях живых людей с их достоинствами и недостатками. В его рассказе о жизни, быте, нравах гуннов нет высокомерия гордого римлянина, противопоставляющего себя невежественным варварам.

Уникальны по своей свежести и непосредственности сведения Приска о стране гуннов, их образе жизни, обычаях[28], языке, обращении с покоренными племенами, а также об отношениях с различными народами Востока и Запада. Никто из современных писателей не оставил такого яркого, списанного с натуры, жизненно правдивого портрета правителя гуннов Аттилы[29], как Приск.

Особое значение имеет рассказ Приска о его встрече с богато одетым греком-военнопленным, который предпочел жизнь у гуннов жизни в империи. Разговор между Приском и пленным греком по существу является спором о преимуществах одного из двух миров — римского или варварского. Критика общественного строя Византийской империи[30], вложенная в уста грека-перебежчика, в какой — то степени выражала политические взгляды самого Приска, изобличавшего пороки византийского общества. Этой критике он в то же время противопоставляет свою апологию порядков Римского государства. Приск рисует идиллическую картину торжества мудрых законов в империи; Византия изображается им в духе идеального государства Платона. Особенно неправдоподобно описаны взаимоотношения рабовладельцев и рабов, с которыми, по словам Приска, ромеи поступают значительно снисходительнее, чем варвары. Господа могут отпускать рабов на волю не только в течение своей жизни, но и перед смертью. Распоряжения умирающего относительно его собственности есть закон. При этих словах Приска грек-перебежчик якобы заплакал и воскликнул: «Законы хороши и римское общество прекрасно устроено, но правители портят и расстраивают его, не поступая так, как поступали древние»[31].

В этих высказываниях Приска проявилась известная двойственность его мировоззрения: он видел и пороки общественного строя империи и преимущества быта варваров, но, оставаясь ромеем, не мог примириться с критикой существующих порядков, исходившей к тому же от перебежчика.

Приску свойственно благожелательное отношение не только к гуннам, но и к другим варварским народам, в частности к славянам[32].

Для социально-политических взглядов Приска симптоматична его враждебность к народным движениям, принимавшим зачастую религиозную форму. Во время восстания в Александрии в 543 г. Приск показал себя, судя по рассказу Евагрия, как благонамеренный чиновник, хитрый дипломат, православный христианин, помогавший правительству в борьбе с народным движением, которое проходило под монофиситскими лозунгами. В своем сочинении, однако, Приск не проявляет какой-либо религиозности, он скуп на сведения, касающиеся вопросов религии, далек от того, чтобы объяснять ход истории промыслом божьим[33], не склонен к суевериям.

Как и другим образованным писателям того времени, Приску свойственно пристрастие к античным реминисценциям. Повествуя о движении народов Востока и о смерти Аттилы, Приск находит аналогии у Геродота. Геродот был для него образцом, которому он подражал. Влияние Геродота сказалось не только в языке и стиле сочинения Приска, но и в привлечении им исторических аналогий для объяснения современных событий.

Приск не свободен от архаизирующих тенденций античной и ранневизантийской литературы; так, гуннов он называет скифами и т. п. Его язык порою архаичен.

Тем не менее Приск в своем сочинении дал удивительно жизненный и красочный рассказ о посольстве византийцев к Аттиле; по своей живости и величавой простоте он может сравниться с лучшими страницами античной историографии. Беспримерная для византийца объективность в отношении варваров, глубокое понимание исторического значения передвижения огромных масс людей (великое переселение народов), знание жизни, умение обобщить материал и выделить главное выдвигает труд Приска на одно из первых мест среди исторических источников V в. Недаром в последующее время сочинение Приска используют все византийские авторы, а современные ему западные хронисты отстают от него очень далеко, давая лишь краткие сведения о тех событиях, которые он описал с таким блеском.