Педагогические идеи К.Д. Ушинского

Если говорить о целях воспитания вообще, то кажется все ясным и понятным, размышляет Ушинский, но если сталкиваешься с конкретным ребенком, с конкретной воспитательной практикой, многое моментально опрокидывается.

Воспитанию вверяет общество чистые и впечатлительные души детей, поэтому мы и вправе спросить воспитателя, какую цель он ставит перед собой, какие средства будут применены. И ответ нужен самый точный и даже категоричный.

Одни говорят, что главная цель в том, чтобы сделать человека счастливым. Но ведь и на счастье у людей самые разные взгляды. Сходство только кажущееся. У каждого чело-иска, если поглубже всмотреться, представление о счастье свое, особое. Оно обусловлено мировоззрением и характером, всем строем его жизни, в какой он вырос и воспитывался.

Точно такая же неопределенность в суждениях и тех воспитателей, которые утверждают, что главная цель — сделать наших детей лучше, совершеннее.

Оказывается, что и взгляды на идеалы у людей разные. То, что одни считают совершенством, другим кажется оно безумством, тупостью, пошлостью.

Не может он согласиться и с прогрессивной по тем временам теорией «естественного воспитания» Жан Жака Руссо.

Неужели, возмущается Ушинский, идеалом нашим может быть дитя природы, дикари с острова Фиджи с их свирепыми страстями и с кровавыми суевериями.

Фантазии и абстрактные рассуждения о целях мало что дадут. Невольно возникают перед глазами картины, нарисованные Ушинским.

Живой, большеглазый мальчуган обращается к обществу: к родителям, к школе, к педагогам, к государству:

— Чего вы хотите от меня? Что вы называете хорошим? К чему вы сами стремитесь? Мне нет дела до ваших заблуждений. Укажите мне прямую дорогу. Не говорите мне, что вы ненавидите, а скажите, что вы любите! Не говорите, что вы рушите, а скажите, что вы хотите строить! Только не торопитесь ответить, взвесьте все. Детям ведь нельзя лгать.

А кто из педагогов может признаться этому мальчугану, как это сделал в одном из частных писем к Н. А. Корфу сам Ушинский:

«Чему мы должны учить теперь детей?— раздувать их народные страсти и народное самолюбие, вливать в них ненависть к чужеземцам, приучать стрелять и резать. Вот какие школы мы должны устраивать — и это неизбежно, необходимо. Вот куда повернули людей Наполеоны, Бисмарки и Вильгельмы — да поразит их кара небесная!..».

Учитель бьется, не зная покоя, учит детей премудростям науки. Но во имя чего? Чтобы только его ученик стал образованным? Чтобы только поимел возможность на дальнейшее свое образование?

Мать горячо молится, чтобы сыну ее выпало счастье, чтобы нужды он не знал. А в чем подлинное счастье? Ведь бывает же счастлив человек в бедности и несчастлив в богатстве! Ведь все бывает!

Вы теперь уже семьянин, часто говорят новому мужу или новому отцу семейства, и вам пора уже оставить все фантазии молодости, сделаться человеком солидным, позаботиться о семье. И эти заботы о семье заводят часто человека в самую грязную яму, замечает Ушинский. Семья делается для него средоточием Вселенной. Интересы государства, науки, искусства, цивилизации для него существуют постольку, поскольку могут принести их детям пользу.

Ушинский вспоминает те суровые и наивные времена, когда спартанка, подавая сыну щит, говорила: «Возвратись или с ним, или на нем». И снова вопрос: «много ли найдется родителей, которые серьезно, не для фразы, сказали бы своему сыну: «Служи идее народа, государства, хотя бы это стоило тебе величайших усилий, несчастий, бедности и позора, хотя бы стоило это тебе самой жизни...». Но зато сплошь и рядом Ушинский видит людей, которые, как бы ни прикрывались мудрыми объяснениями, сколько бы ни нагоняли туману, а все равно их взгляд на цель воспитания сведется к весьма жестким и ограниченным пожеланиям: воспитать стремление лезть вверх. Лезть во всеоружии. Туда за крестами, почестями, богатством. А для этого надо образование получить, чтобы обойти кого-то в чинах, чтобы побыстрее добраться до потолка... Какого? Это неважно... Но, по всей вероятности, в этом и есть счастье, раз все лезут, как ошалелые, вот уже сколько веков, тысячелетий.

Категорически отвергая всякий прагматизм и утилитаризм в определении счастья, целей воспитания и смысла жизни, Ушинский и в теории, и на практике решал проблему цели с философских и подлинно народных позиций.

Заглянем снова в практическую деятельность великого педагога. К чему призывал он своих учеников?

— Вы должны,— говорил он,— зажечь в своем сердце не мечты о светской суете, на что так падки жалкие создания, а чистый пламень, неутомимую, неугасающую жажду к приобретению знаний и развивать в себе прежде всего любовь к труду,— без этого жизнь ваша не будет ни достойной уважения, ни счастливой... постоянный умственный труд разовьет в душе вашей чистейшую, возвышенную любовь к ближнему, а только такая любовь дает честное, благородное и истинное счастье... Добиться этого величайшего на земле счастья может каждый, следовательно, человека можно считать кузнецом своего счастья.

Итак, целью воспитания является гармонически развитый человек, который находит самое высокое счастье в служении Родине, который живет интересами своего народа, который добр, благороден, честен, который обретает счастье в труде, в любви к людям. Воспитать счастливого человека — значит научить находить счастье даже тогда, когда ты беден, когда во имя великих целей лишился благополучия, когда помог ближнему, отказав себе в чем-то...

***

«Это прекрасный преподаватель, прекрасный воспитатель,— говорит молва, но в чем заключается его сила и откуда проистекает его искусство,— этого никто не знает, да этого и нельзя знать; до этого можно дойти только собственной практикой. Не правда ли, что это нечто вроде фокусов наших знахарок и шептуний? Неужели же искусство воспитания, это искусство развития сознания и воли, может оставаться на этой низкой ступени и не подымется даже на ту, на которой стоит медицина, собирающая факты, но основывающаяся на знании...» — вот какие вопросы задает Ушинский всему русскому обществу в своей первой блистательной статье «О пользе педагогической литературы». В чем же современность взглядов Ушинского на роль и назначение воспитателя?

В том, что воспитание может и должно стать такой же точной наукой, как преподавание, как архитектура, как физика и математика?

В том, что воспитатель должен обладать обширным кругом антропологических знаний: из анатомии, физиологии, политэкономии, истории цивилизаций, литератур и искусств, одним словом, всем, что касается человековедения?

В том, что воспитатель должен, наконец, знать ребенка во всех его отношениях?

Все это так.

Размышляя о роли воспитателя, о его основных качествах, Ушинский предстает перед нами как бы с двух сторон, характеризующих подлинность, если хотите, и современного педагога, того педагога, в котором так нуждается современная школа.

С одной стороны — это мыслитель, сформировавшийся в философской среде, познавший всю сложность и диалектичность воспитательного процесса. И как мыслитель он понимает, что в педагогике не может быть рецептов и догматически очерченных правил. Личность ребенка формирует главный воспитатель — жизнь «со всеми ее безобразными случайностями». Перекликаясь с Чернышевским, он подчеркивает, что стоит только отстранить «пагубные обстоятельства», создать атмосферу свободы и творческого труда, как непременно просветлеет ум человека и облагородится его характер.

Но вместе с тем и создание атмосферы труда и благоприятствующих обстоятельств, овладение даже самыми совершеннейшими методами воздействия, еще не приведут к желаемым результатам. И тому пример иезуитского воспитания. По тем временам иезуиты могли создать прекрасные условия в своих школах. Владели искусством воздействия на личность ребенка. Но это было «искусство», враждебное самой природе человека, самой идее гуманизма. В жестоких хищных руках иезуитов искусство воспитания оборачивалось и свою противоположность — в издевательство над детьми, превращающее ребенка в слепое орудие чужой воли, в послушного робота.

Изощренное манипулирование ребенком, тончайшая игра на чистоте и впечатлительности детей приводили к тем ужасным миазмам человеческого разложения, к созданию той зловещей командной касты, против которых выступили впоследствии все прогрессивные педагоги, такие, скажем, как Корчак и Макаренко.

Да, умение проникнуть в интимный мир детей, и в этом мире совершать с точностью ювелира филигранные работы по становлению характера — это, о, как важно для воспитателя!

Но это так же опасно, как и авторитарно подавлять волю ребенка. Ибо, входя в мир человека, мы не только можем привнести в него свой отрицательный опыт, но и навязать ребенку не свойственные его природе наклонности, нарушить тончайший узор его неповторимой индивидуальности, развить в нем не творческие, а преимущественно исполнительские и подражательные способности.

Дети — будущее Родины, которая через тридцать лет (об этом писал Ушинский в одном из своих писем) откроет новую, прямую дорогу, по которой, возможно, и другие будут идти столетиями...

Вот почему беспокоит Ушинского один и тот же вопрос: Неужели все искусство воспитания только и заключается в том, что исходным началом любой воспитательной системы является приобщение учащегося к духовному миру наставника? Нет, отвергает Ушинский-философ, тезис «воспитывайте детей так, чтобы дети походили на меня, и вы дадите отличное воспитание», является ложным. Попробуйте заглянуть в свою биографию, в тайники своей совести, своих поступков, взгляните на свое поведение в самые критические минуты вашей жизни и вы заметите, что результаты вашего развития далеко не удовлетворительны, а большей частью печальны и жалки.

Вот почему надо «изыскивать средства сделать детей наших лучше нас».

Вот почему необходимо диалектическое мышление. Вот почему необходим каждому воспитателю суровый анализ самого себя, постоянный беспристрастный критический обзор результатов своих действий.

Для того чтобы, пусть даже «хирургическим» путем, с болью, отбросить в себе те свойства, которые могут пагубно воздействовать на развитие ребенка.

Для того чтобы исключить возможность прикосновения к детской чистоте и неосведомленности своих отрицательных свойств.

Воспитателем может быть тот человек, кто умеет видеть не только недостатки детей, но и свои собственные.

Воспитатель тогда достигает вершин искусства в своем общении с детьми, когда несет им большую правду подлинно народных убеждений, когда сам способен на честный гражданский поступок, чем бы для него ни завершился он, чем бы ему ни грозил.

Одной образованности, одних знаний, одних правил, методик и циркуляров, какими бы совершенными они бы ни были, явно недостаточно.

И тому пример, говорит Ушинский, история. Философ Сенека — блестящий эрудит, один из самых образованных людей своего времени. Но ведь воспитал же Сенека зловещего тирана Нерона. Именно Сенеку обвиняет педагог в том, что он содействовал своей изысканной болтовней и сентенциями «ужасной нравственной порче своего страшного воспитанника».

Как педагог-философ Ушинский фактически приближается к тому подлинно научному пониманию диалектики воспитания, к той сложной формуле, которую вывел педагог-марксист Макаренко на основании индукции своего цельного опыта. Он писал в одном из писем Максиму Горькому: «Педагогика — вещь прежде всего диалектическая — не может быть установлено никаких абсолютно правильных педагогических мер или систем. Всякое догматическое положение, не исходящее из обстоятельств и требований данной минуты, данного этапа, всегда будет порочным».

Ушинский, исходя из глубочайшего анализа философских систем того времени (Милль и Спенсер, Гегель и Шеллинг, Белинский и Герцен), исходя из своего опыта воспитательной практики, формулирует, возможно, главное противоречие самой природы и сущности гуманистического воспитания.

С одной стороны, наставник не должен навязывать своих убеждений, ибо это навязывание есть величайшее насилие над умом воспитанника. С другой стороны, нельзя развивать душу ребенка, не внося в нее никаких убеждений. Отрицание авторитета нравственных требований, норм морали может воспитать полных скептиков, убежденных в невозможности убеждений.

Практическая педагогика всегда ставит воспитателя перед конкретным фактом оценки поступков, ситуаций, нравственности детей, взрослых, вообще различных явлений, точек зрения.

И в этой своей оценке, в своем активном отношении к миру педагог выступает не как кабинетный теоретик, а как член общества, того конкретного общения, где все до предела сжато, все в живом темпе событий, где нет времени для длительного раздумывания, где надо сейчас, безотлагательно, что-то решать, что-то утверждать, что-то отрицать.

Если один ребенок обижает другого, педагог должен немедленно активно вмешаться, приостановить зло.

Если ребенок ленив, то педагог, узнав причину праздности, обязан как можно скорее включить ребенка в активную деятельность.

Если сложились такие взаимоотношения между детьми, которые порождают ложь, насилие, безнравственность, то воспитатель безотлагательно должен действовать, бросив всю свою энергию, весь свой запас знаний, убеждений, гражданской страсти, все самое дорогое, что присуще ему как творческой личности, для нравственного влияния, для утверждения справедливости и подлинного гуманизма. Без нравственной силы, способной противостоять насилию и безнравственности, без авторитета, способного объявить войну любым проявлениям авторитарности, не может быть ни подлинного воспитателя, ни педагогического мастерства.

Не может быть подлинной доброты, смирившейся со злом. Разговоры о доброте без активной ее защиты — есть самое настоящее фарисейство и спекуляция на гуманизме.

Только действенный, а не пассивно-созерцательный гуманизм зовет преобразовывать обстоятельства, выступает в защиту человека, живет тревогами народных страданий и готовностью помочь людям. -

В этом смысле педагогический гуманизм радикален, непримирим к косности, требователен и суров к людям.

Педагогический гуманизм, если говорить по большому счету, является как бы синтезом всего развития личности воспитателя, его политического и морального кредо, его страстей и убеждений, его культуры и ценностей Нельзя гуманизм мерять на кварты и сантимы, он неделим. Он интегрален.

Нельзя вот так взять да и решить: вот сейчас я применю доброе слово, чтобы завоевать авторитет ребенка. Воспитатель попадает в детскую среду и становится обозреваем извне и даже изнутри десятками детских глаз. Не только он изучает детей, но и его изучают воспитанники. Они прислушиваются к каждому слову, присматриваются к каждому движению. И рано или поздно он будет разгадан до конца, не важно, кто он по темпераменту: холерик или флегматик, повышает ли голос или говорит шепотом, взрывается или увлекается поглаживанием по головке.

И прежде всего он, воспитатель, воспринимается как человек, как добрый и щедрый или как злой и самовлюбленный учитель, которому и дела нет до детей, или который проявляет доброту как средство войти в интимный мир другого человека.

Ушинский, придя в Смольный институт, с точки зрения статс-дамы Леонтьевой, поступал негуманно. И чувствительный, добрый Старов воспринял новатора как злую силу.

И воспитанницам показался он чересчур грубым. И Ушинский знал об этом. Ему даже друзья часто говорили, советовали, что вот если бы он полегче, да с соблюдением тактики, да с компромиссами, с уступочками, вот тогда-то можно было и подольше продержаться, побольше сделать.

А Ушинский не мог иначе. Он бесстрашно обнажил шпагу навстречу косности и рутине. Он знал, что его поймет молодая Россия, он верил тем же воспитанницам. Он ждал их пробуждения. И он торопил себя, их, словно чувствуя, что совсем мало осталось жить и он не успеет выполнить свой долг перед Отчизной.

Таким он хотел видеть и каждого воспитателя: решительного, радикального, смелого, с позитивной программой действий, одним словом, рыцаря без страха и сомненья..,

— Что? Воспитатель не должен сомневаться?— может подловить меня на слове кто-то из инакомыслящих, — вы за бездумную активность? За деятельное невежество?

Нет, я не намерен оправдываться перед столь изощренной эрудицией, поднаторевшей в спорах о значении понятий.

Я повторяю только то, что сказал. Воспитатель должен быть сильной личностью. Он призван воспитывать сильных людей. Сильных душой и телом, глубиной познания и молодостью, щедростью души и ненавистью ко всему казенному, алчному, бесчеловечному.

— И все это без тени сомнения? Без оглядки на то, что было и будет сделано? — Конечно, нет.

Процесс думания, осмысления и анализа своих настоящих и будущих действий и есть та зауженная ячейка, через которую непременно должна пройти педагогическая активность.

Ушинский как педагог сам был невероятно радикальным и бескомпромиссным, когда дело касалось косности, невежества и пошлости, но он становился необыкновенно деликатным человеком, когда общался с детьми, с учителями, разделявшими передовые взгляды на просвещение, народ, науку.

Он обладал подлинно педагогическим тактом, без которого, по его мнению, ни один педагог «никогда не станет хорошим воспитателем-практиком...». «...Никакая психология,— пишет он,— не может заменить человеку психологического такта, который незаменим в практике уже потому, что действует быстро, мгновенно, тогда как положения науки принимаются, обдумываются и оцениваются медленно. Возможно ли представить себе оратора, который вспоминал бы тот пли другой параграф психологии, желая вызвать в душе слушателя сострадание, ужас или негодование? Точно так же и в педагогической деятельности нет никакой возможности действовать по параграфам психологии, как бы ни твердо они были заучены».

Почему же Ушинский как бы разделяет знания психологии, физиологии с психологическим состоянием ребенка? А дело в том, что эти вещи действительно разные. Ушинский подходит к ребенку скорее и как педагог, и как глубокий психолог. Его прежде всего интересует личность ребенка во всей своей полнокровной целостности. Педагогические методы и педагогические средства применяются не к отдельным психическим качествам дитяти, а к такому ребенку, «каков он есть и действительности, со всеми его слабостями и во всем величии, со всеми его будничными, мелкими нуждами и со всеми его великими духовными требованиями. Воспитатель должен знать человека в семействе и в обществе, среди народа, среди человечества, и наедине со своей совестью, во всех возрастах, во всех положениях, в радости и горе, в величии и унижении, и в избытке сил и болезни, среди неограниченных надежд и на одре смерти, когда слово человеческого утешения уже бессильно. Он должен знать побудительные причины самых грязных и самых высоких деяний, историю зарождения преступных и великих мыслей, историю развития всякой страсти и всякого характера. Тогда только он будет в состоянии почерпать в самой природе человека средства воспитательного влияния,— а средства эти громадны!»

* * *

Проблема средств и факторов воспитания волновала педагогов на протяжении многих веков. Она актуальна и по сей день.

И все-таки характеризовать точку зрения Ушинского по этому вопросу мы намерены не для того, чтобы отметить, что он в решении кардинальных педагогических проблем приблизился к марксистской концепции становления личности, что он превзошел в своих теоретических посылках других ученых, философов, психологов.

Это уже сделано в истории педагогики.

Постараемся избежать и преувеличений такого рода, что Ушинский проложил, говоря словами Писарева, новую дорогу человеческой мысли, «сделал такие открытия, от которых перевернулось вверх дном миросозерцание» многих поколений педагогов, а вслед за этим и многое изменилось в общественной жизни страны, народа, хотя такая оценка Ушинского была бы в какой-то мере и справедливой.

Обратим внимание читателя лишь на то, в какой мере актуально учение Ушинского для нас, насколько его теория современна, насколько разработанная им система средств и факторов воспитания не устарела в наши дни.

Итак, средства воспитания и развития, по Ушинскому, выводятся из самой природы ребенка, его деятельностной сущности, из той реальной окружающей среды, которая дает пищу для его ума, обогащает мир чувств, влияет на его становление.

Два основных фактора определяют воспитательные средства — свободная инициативная деятельность ребенка и среда.

Вот почему лейтмотивом всего учения Ушинского можно считать слова, написанные в его основном труде «Человек как предмет воспитания»? «...всякая человеческая душа требует Деятельности и, смотря по роду этой деятельности, которую дает ей воспитатель и окружающая среда и которую она сама для себя отыщет,— такое направление примет и ее развитие. От недостаточной оценки этой основной психологической истины происходят главные ошибки и еще чаще упущения и в педагогической теории и в педагогической практике». И воспитывает ребенка та деятельность, которая доставляет ему радость, которая оказывает положительное нравственное влияние на него, которая гармонично развивает умственные и физические способности.

И система средств, и все воспитательные воздействия, и организация всей воспитывающей среды должны быть так построены, чтобы побуждали ребенка к самовоспитанию, к самостоятельному стремлению трудиться, совершенствоваться.

Как истинный педагог-демократ и величайший гуманист своего времени, Ушинский рассматривал воспитывающую деятельность в неразрывной связи со свободой, самостоятельностью и инициативой ребенка. «Стремление к деятельности и стремление к свободе так тесно связаны,— писал он,— что одно без другого существовать не может. Деятельность должна быть моя, увлекать меня, выходить из души моей, следовательно, должна быть свободна. Свобода же затем только мне и нужна, чтобы делать мое дело. Отымите у человека свободу, и вы отнимете у него его истинную душевную деятельность».

Призывая родителей и педагогов воспитывать у ребенка стремление к деятельности в такой же мере, как и стремление к свободе, Ушинский с необычайной тонкостью раскрывает диалектику свободы и необходимости. Свобода вовсе не означает того, что взрослые должны убрать все преграды на жизненном пути ребенка. «Свобода воспитывается не отсутствием стеснений, но, напротив, преодолением их, опытами сладости свободы, которая чувствуется почти только в минуту удаления стеснения,— то ясно, что чем более сделает дитя таких опытов, тем более окрепнет и разовьется в нем стремление к свободе; чем более стеснений оно опрокинет, тем более полюбит свободу».

Одним из важнейших средств воспитания, или, как замечал Ушинский, «могущественнейшим органом воспитания», является учение. И опять-таки, подчеркивая важность образования, Ушинский замечает, что главное достоинство преподавателя заключается в том, чтобы «он умел воспитывать учеников своим предметом».

И снова, и снова предостерегает великий педагог от возможных ошибок — сузить учение рамками параграфов «от сих до сих», вдалбливания готовых истин, зазубривания, муштры. Учение как воспитательное средство в том случае достигает цели, если связано с развитием познавательных способностей ребенка, если научает самостоятельно мыслить и пытливо всматриваться в окружающий мир.

Не будем перечислять все те дидактические принципы обучения, которые обоснованы в наследии Ушинского, которые вошли в нашу советскую педагогику. Ограничимся лишь тем, что приведем некоторые его мысли, касающиеся средств обучения.

Его идея — концентрация всех учебных предметов вокруг родного языка — основывается не только на принципе народности, но и на стремлении сделать обучение близким, доступным, поистине родным. Ученик получает от предыдущих поколений огромное наследство знаний, опыта, орудий и средств производства. Предстоит всем этим овладеть. И конечно, хорошая школа и разумные родители возможно понятнее, возможно доступнее постараются объяснить ребенку окружающий мир. Причем это объяснение желательно делать на той наглядности, которая может как-то затронуть не только ум, но и чувства детей.

Вот почему Ушинский рекомендует предметом бесед брать естествознание. И по его мнению, хороший рассказ о картофеле или репе может большему научить, чем проповеди самого опасного свойства о различных прочих непонятных детям отвлечениях.

Считая умственные занятия ребятишек самым серьезнейшим трудом, Ушинский рассматривает учебно-познавательную деятельность ребенка в тесной связи с нравственным воспитанием, с пробуждением жажды творить добро, с воспитанием чувств, широких эстетических вкусов, с наслаждением и той прекрасной радостью, какую может и должен испытывать каждый от свободного творческого труда.

Вот мы и подошли к одному из ведущих воспитательных средств в системе Ушинского. Свободный труд свободного человека — это и цель, и средство, и если хотите, результат.

Самое большое наследство, которое могут дать родители своим детям,— это любовь к труду, это, говоря словами Горького, «желание прожить жизнь, каждую ее минуту в «полубезумном восторге делания».

Даже самый отдых растущего человека должен проводиться с пользой. После умственного труда можно физически поработать. Это полезно, приятно, необходимо, так как физический труд может стать величайшим подспорьем учению.

С одобрением Ушинский относится к тем зарубежным школам, где ввели столярные и токарные работы, привлекают детей к широкому самообслуживанию, к ведению хозяйства, к обработке сада и огородных культур.

Одна из лучших его работ «Труд в его психическом и воспитательном значении» — подлинный гимн труду.

Труд в его понимании — источник всех человеческих радостей, счастья; в нем сосредоточена животворящая духовная сила, которая пробуждает человеческое достоинство, И эту духовную силу, рожденную трудом, нельзя купить за все золото Калифорнии. Она дается тому, кто лично трудится.

С какой ненавистью, с каким отвращением пишет Ушинский о человеке, который, получив горсть презренного металла, перестал трудиться. «Видите ли этого расплывшегося негодяя? Его сальное и бессмысленное лицо, маленькие заплывшие глазки, исполненные хитрости, наглости и вместе с тем низкого раболепства... Это тот же самый крестьянин: он похирел и в то же время поглупел, сделался жаден и жесток... Он весь предался тому сорочьему инстинкту, который медицина должна причислить к самому неизлечимому роду сумасшествия...».

Читая произведения Ушинского, невольно формулируешь для себя выводы.

Если наш ребенок или воспитанник трудится не в той мере, в какой ему позволяют силы и здоровье, значит, ждать хороших результатов бесполезно.

Если среда, окружающая ребенка, не располагает к труду, если в семье или в классе царит атмосфера безделья, пустых и никчемных разговоров, значит, она непременно отрицательно скажется на воспитании.

Если ребенок ежедневно с радостью покидает классную комнату и каждый день торопится на бал или детский праздник, то вряд ли из этого ребенка вырастет дельный человек.

Если ребенок предпочитает весь день работать только физически, лишь бы несколько минут не отдать умственным занятиям, значит, что-то в воспитательной методе надо менять.

Если ребенок готов целый день просидеть над книжкой или механически вызубрить целые страницы, лишь бы избежать самостоятельного думания, значит, его познавательные способности уже приглушены чем-то...

А причины всех этих недостатков и пороков воспитания могут быть разные: влияние среды и дурной пример старших, скованность сил ребенка, появившаяся, возможно, от страха перед наказанием, возможно, от укоренившейся скверной привычки, от образования отрицательных качеств и т. д.