Педагогические идеи К.Д. Ушинского

Педагогические идеи К. Д. Ушинского

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЗНАНИЕ»

Москва 1971

37(09)

П24

П24 Педагогические идеи К. Д. Ушинского. М., «Знание», 1971.

80 стр. (Серия «Народный университет», Педагогический факультет).

Эта книга о системе воспитания, разработанной великим русским педагогом К. Д. Ушинским.

Прошло сто лет после смерти К. Д. Ушинского, но его педагогические идеи не умерли, они продолжают жить и развиваться в сейчас в нашем дошкольном воспитании, в нашей советской школе.

Книга будет интересна как педагогам, так и родителям.

37(09)___6-3

Т. п. 1971 г. - № 151

Величайшее из искусств

Сто с лишним лет назад, когда Россия пробуждалась ото сна, когда раскрепощение и образование народа стало знаменем революционной демократии, впервые, подобно набату, прозвучал и страстный голос основоположника русской педагогики Константина Дмитриевича Ушинского:

Теперь именно настает время, когда России всего более нужны школы, хорошо устроенные, и учителя, хорошо подготовленные,— и много, много школ нам нужно! Иначе и свобода крестьян, и открытое судопроизводство не принесут всей той пользы, какую могли бы принести эти истинные великие шаги вперед.

— Правительство обязано прислушиваться к голосу лучших людей, к голосу народа...

— Если же мы до сих пор, готовя технологов, агрономов, инженеров, архитекторов, медиков, камералистов, филологов, математиков, не готовили воспитателей, то не должны удивляться, что дело воспитания идет плохо и что нравственное состояние современного общества далеко не соответствует его великолепным биржам, дорогам, фабрикам, его науке, торговле и промышленности... Педагогов численно нужно не менее, а даже еще более, чем медиков, и, если медикам мы вверяем наше здоровье, то воспитателям вверяем нравственность и ум детей наших, а вместе с тем и будущность нашего отечества.

Считая воспитание величайшим из искусств, К. Д. Ушинский, начиная со своей первой блестящей работы «О пользе педагогической литературы» и кончая самым значительным, незавершенным произведением «Педагогическая антропология», утверждал неразрывную связь науки и искусства воспитывать.

«...Во всех областях воспитания,— писал он,— мы стоим только при начале великого искусства, тогда как факты науки указывают на возможность для него самой блестящей будущности, и можно надеяться, что человечество устанет гнаться за внешними удобствами жизни и пойдет создавать гораздо прочнейшие удобства в самом человеке...»

Он убежден в том, что человечество, и прежде всего его страна, уже стоит в преддверии храма педагогического искусства и надо приложить усилия, чтобы войти наконец-то в сам храм. Он понимает, что это вхождение есть закон жизни, условие прогресса; и оно должно быть совершено по велению высшего судьи — совести каждого гражданина, обязанного помочь своему народу, содействовать его пробуждению от летаргического сна средствами образования, культуры, воспитания.

Приготовлять умы, рассеивать идеи. Вот наше назначение... Отбросим эгоизм, будем действовать для потомства... укажем разумную цель, откроем средства, расшевелим энергию—дела появятся сами — вот заветная мечта, с которой сжился молодой педагог почти с юношеских лет.

Вот почему принцип народности становится ведущим в его теоретических работах и в практической деятельности. Вот почему его идеи высоко оценены революционером-демократом Н. А. Добролюбовым, а позднее Н. К. Крупской и М. И. Калининым.

Да, он был прежде всего патриотом своей Родины, а затем уже педагогом.

Он был прежде всего демократом по убеждениям, а затем уже теоретиком.

Он был прежде всего кристально честным человеком, а затем уже методистом-воспитателем.

Когда соприкасаешься с личностью Ушинского, невольно приходит на ум определение, данное Белинскому, — неистовый.

Представьте себе молодого человека, худощавого, выше среднего роста, крайне нервного. Лицо резко выделяется своей бледностью в строгой раме черных, как смоль, волос, тонкие бескровные губы и проницательный взор, который, кажется, видит человека насквозь. Каждое движение подчеркивает сильный характер и упорную волю. «Мне кажется,— вспоминает о нем ученица,— если бы знаменитый художник В. М. Васнецов увидел Ушинского, он написал бы с него для какого-нибудь собора тип вдохновенного пророка-фанатика, глаза которого во время проповеди мечут искры, а лицо становится необыкновенно строгим и суровым. Тот, кто видел Ушинского хотя раз, навсегда запоминал лицо этого человека, резко выделявшегося из толпы даже своей внешностью».

Прибавьте к этой характеристике еще и высокие его помыслы—все для России, все для любимой Родины; его открытую непримиримость к косности, к казенной официальной пауке, к гнусностям самодержавия; высокую образованность — и тогда станет понятным его тернистый жизненный путь в условиях мрачной реакции того времени.

В 22 года исполняет обязанности профессора кафедры энциклопедии, законоведения и финансов в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. В лекциях развивает демократические идеи, произносит страстные речи с критикой существующих порядков и состояния преподававшихся в лицее наук. Его действия осуждаются реакционно настроенным Министерством народного образования.

В 25 лет уволен из лицея. Спустя год, в 1850 году, ему удается с большим трудом устроиться на службу в канцелярию департамента иностранных вероисповеданий, а спустя четыре года он отстранен и от этой должности.

Все это время он работает над педагогическими проблемами и мечтает о преподавании, о живом общении с молодежью. Он готов выехать в любой уездный город. Посылает запросы, но везде — отказ. И вот наконец-то по счастливой случайности поступает в 1854 году в Гатчинский сиротский институт, а в 1859 году переводится на должность инспектора классов Смольного института благородных девиц.

Здесь ему удается привлечь к работе ставших впоследствии известными педагогами и учеными словесника Водовозова, географа Семенова, литератора Модзалевского, физика Пугачевского, математика Буссе, составивших тесный кружок единомышленников и борцов за новую демократическую школу. Вместе с ними Ушинский в Смольном институте проводит целый ряд преобразований: разрабатывает новый учебный план, отвечающий тогдашнему уровню развития науки и техники, концентрирует изучение наук вокруг родного языка, вводит предметные (наглядные) уроки, опыты по физике и естествознанию, внедряет новые методы воспитания и образования.

Наиболее реакционные учителя, священник и начальница Смольного института возмущены его действиями, обвиняют его в том, что он со «своей партией распространяет в заведении безбожие и безнравственность».

И неугомонный реформатор по официальным соображениям властей, как замечает его ученик и последователь Л. Н. Модзалевский, был немедленно (в 1862 году) отстранен от исполнения обязанностей и должен был представить объяснение по всем обвинительным пунктам... Иначе и не могло быть.

Это была борьба острая, непримиримая, неравная... Это была борьба кристально честного человека с мракобесием. Человека, который поставил своей жизненной целью (об этом он написал в своем дневнике) «отдать все потомкам... не ждя награды ни на земле, ни на небе,— знать это и все-таки отдать им и жизнь свою — велика любовь к истине, к благу, к идее! Велико назначение!».

Это была борьба человека, который знал, что ему угрожают лишения, а возможно, и ссылка. Ведь не случайно его рукой в семейном альбоме как величайшее откровение, как клятва были написаны такие слова:

Известно мне: погибель ждет Того, кто первый восстает На утеснителей народа; Судьба меня уж обрекла. Но где, скажи, когда была Без жертв искуплена свобода?

Представьте себе затхлую атмосферу Смольного института, престарелую, полуграмотную статс-даму, начальницу Леонтьеву, с замашками госпожи Простаковой, окруженную сонмищем ограниченных педагогов и классных дам, строивших весь учебно-воспитательный процесс вокруг «камильфотных» манер и «чувствительности сердца». И идеолога всего этого скопища невежества и пошлости — законоучителя отца Гречулевича, редактора церковного журнала «Странник», в котором подвергалось самой невероятной клевете все, любые прогрессивные явления русской жизни. И воспитанниц: одних — доведенных до отчаяния институтским мраком и затхлостью обстановки, других — совершенно опустошенных бездельем, разговорами о модах, женихах, аристократичности и прочей мишуре.

И вот в институт, «окаменевший в своей неподвижности», в институт, куда не долетала ни одна свежая мысль, ни один стон народного страдания, «ворвался солнечный луч» — пришел величайший русский педагог-реформатор, а вместе с ним хлынула и волна новых идей...

Поддержки вначале ни от кого, даже от воспитанниц... Конфликт с первых дней, с первого часа... Кто-то решил сделать ему приятное, облил духами его шляпу. Ушинский возмущен:

— Ведь вы же здесь специально изучаете нравственность, а не знаете того, что портить чужую вещь духами или другою дрянью неделикатно. Не каждый выносит эти пошлости! Наконец, почем вы знаете... может быть, я настолько беден, что не имею возможности купить другую шляпу... да куда вам думать о бедности!

— Говорить о бедности, повышать на благородных барышень голос, орать на нас как на мужиков — это возмутительно. Наш институт назвал стоячим болотом! Кто же он сам?— всполошились девицы.

И им отвечал преподаватель словесности Старов:

— Грубый материалист! О! Вы не знаете, что творится в мире! О, как прелестны вы в вашем неведении! Не теряйте его, этого лучшего сокровища сердца. Впрочем, мне говорили, что Ушинский... в высшей степени образованный человек... Он, говорят, поклонник новых идей! Что ж... Нам, старикам, по правде сказать, и давно пора очищать место для новых людей, для новых идей!

Я здесь ничего не придумал, я воспользовался воспоминаниями об Ушинском. Вдумайтесь, насколько точно воспроизведена обстановка борьбы 60-х годов, описанная в тургеневских романах, в сочинениях Писарева, Чернышевского. Как схож Ушинский с героем того времени революционером Евгением Базаровым, с его знаменитым тезисом: «Сначала место надо расчистить, а строить потом».

Но одно дело романы, а другое — жизнь. Вот так прийти к начальству института и объявить:

— Выбросить старый хлам служащих и сделать это как можно скорее необходимо уже потому, что теперешние классные дамы притупляют умственные способности воспитанниц и озлобляют их сердца...

И уже эти слова молодого реформатора воспитанницы произносят как молитву. Они почувствовали в нем ум и силу, доброе сердце, смелость и подлинную нравственность. Они еще присматривались. Они ничем еще не помогли ему. Но и не возмущались уже его действиями.

А он?.. Вот два случая.

...Словесник Соболевский так учил русскому языку, что девицы делали ошибок в словах больше, чем было в них букв. И когда Соболевский еще и бросился в нижнем коридоре подавать галоши инспектору, то Ушинский вырвал их у него со злостью и произнес:

— Лакей на кафедре — уже совсем неподходящее дело!.. Это мое окончательное решение!

...Старов считался лучшим преподавателем литературы. Он декламировал девицам свои нелепые погребальные вирши, вместо Пушкина и Лермонтова.

— Кто из вас читал «Мертвые души»? Потрудитесь встать...— обратился Ушинский к воспитанницам.

Никто не сдвинулся с места.

— Это невозможно! Вы, сударыня, читали? А вы? Но, может быть, что-нибудь другое читали из Гоголя? «Тараса Бульбу» знаете? Неужели и произведений Пушкина никто не читал? А Лермонтова, Грибоедова?

И Старов был уволен. А девицам, которые решили выступить в его защиту, Ушинский объяснил, что Старов совсем безграмотный человек, что одной доброты педагогу недостаточно, что настоящий учитель должен быть еще и прогрессивным, образованным, иметь специальные знания...

...В школе как в капле воды отражается все общество, с его политикой, культурой, экономическим укладом, уровнем развития науки и техники. В Смольном институте Ушинский увидел в миниатюре стоячее болото жандармской России.

И это болото охранялось вековой традицией, крепостным строем, лестью, преданностью и жестокостью придворных, старовыми и леонтьевыми и, наконец, всем укладом жизни.

Можно предположить, с какой ненавистью были восприняты идеи и реформы Ушинского в той обстановке дореформенной, еще крепостнической России!

Можно лишь мысленно представить, насколько сложно и трудно было тогда заложить основы научной педагогической теории, коренным образом изменить и перестроить всю систему образования и воспитания подрастающего поколения. А без этого изменения, без радикальных преобразований Ушинский не мыслил теории. Именно освоение новых идей и методов целым народом, приобщение самых широких слоев населения к образованию и на той основе споспешествование прогрессу — вот основная задача, которую ставил перед собой педагог-демократ Ушинский.

Были ли у него ошибки? Да, были. О них много писалось. Он не был атеистом. Его этика строилась на религиозной основе, а воспитание связывалось с религией, с верой в патриархально-нравственные устои народа. Его книги по родному слову, замечает в статье «Старые и новые учебники» Н. К. Крупская, снабжены картинками из священной истории и детскими воспоминаниями о сочельниках, рождестве, молебнах, постах, говении, хождении «на страсти», светлом воскресении и т. д.

Религия в его понимании — синоним нравственной чистоты и поэтической одухотворенности.

В его жизненном пути, в его учении, в его поступках и даже в его приверженности к религии уже тогда обозначались те противоречия русской действительности, о которых в свое время напишет В. И. Ленин.

С одной стороны, Ушинский, сотрудник «Современника», весь на стороне освободительного движения, всем своим существом протестует против царской действительности, а с другой стороны, он не принимает революции, так-как кровопролитие, по его мнению, не приносит людям ни свободы, ни счастья, ни мира.

С одной стороны, он за развитие науки, за всеобщий прогресс, а с другой — приписывает русскому народу якобы врожденные черты религиозно-патриархальной нравственности. «Будучи глубоко русским человеком, пишет о нем его друг и соратник Л. Н. Модзалевский, Ушинский также был в полном смысле «западником», хотя и относился строго критически к западной науке и образованности вообще; а к западной школе—в особенности, немецких же педагогов даже недолюбливал за их нередко слишком сухой педантизм и излишнюю чисто кабинетную теоретичность.

В своем протесте по доносу попа Гречулевича он совершенно категорически заявляет, что «всегда предпочтет преподавателя-атеиста, но человека честного и правдивого, ханже и фарисею».

В предлагаемой книжке читатель столкнется с этой противоречивостью, и в связи с этим мне хочется привести слова Н. К. Крупской: «Смешно было бы бояться, что учащиеся заразятся религиозными настроениями Ушинского... эти настроения слишком уж наивны для современного читателя». И вот теперь, когда мы с вами вошли хоть в какой-то мере в тот мир, в котором творил великий мыслитель и педагог, нам легче будет разобраться в его основных теоретических проблемах, касающихся прежде всего коренных вопросов воспитания и образования подрастающего поколения.

* * *

Итак, центральная идея педагогической системы К. Д. Ушинского, народность, которую он глубоко обосновал в целом ряде своих работ, и прежде всего в одной из первых статей «О народности в общественном воспитании» (1857 г.). Заметим сразу, что К. Д. Ушинский, развивая принцип народности в общественном воспитании, одновременно выступал против односторонних тенденций славянофильства и западничества.

Научные истины, по его мнению, могут быть общими, психологические приемы и методические находки, добытые в разных странах, могут быть использованы любым народом, но система воспитания в целом у каждого народа своя, со своими национальными особенностями, учитывающая уровень развития общества, специфику национального характера и творческие силы самых различных слоев страны.

Рассматривая историю народа как историю его политических прав, Ушинский писал: «...воспитание, созданное самим народом и основанное на народных началах, имеет ту воспитательную силу, которой нет в самых лучших системах, основанных на абстрактных идеях или заимствованных у другого народа... Всякая живая историческая народность есть самое прекрасное божие создание на земле, и воспитанию только остается черпать из этого богатого и чистого источника.

Защищая самобытность русского народа, глубоко веря в его творческие силы, напоминая о всемирно известных подвигах простых людей своей страны в борьбе с различными интервентами, он предостерегал от слепого подражания другим нациям, стремился пробудить в учительстве подлинный патриотизм и национальное самосознание, чувство гражданского и человеческого достоинства.

У нации Гете и Шиллера, Гегеля и Шеллинга можно и нужно учиться глубокому познанию основ наук, наклонности к абстрактному мышлению, но непременно надо отбросить мелочный формализм, муштру и склонность к казенному педантизму. Слава богу, этих последних отрицательных свойств достаточно в России.

Французские школы с блеском готовят артиллеристов и техников, инженеров и механиков. Ни одно учебное заведение в Европе не могло сравниться тогда с успехами французской Политехнической школы, основанной в 1794 году и за сравнительно короткий срок выпустившей свыше четырех тысяч образованнейших техников.

Но ограничиваться только образованием — значит совершать преступление перед своим народом. И тому свидетель, по мнению Ушинского, позорище наполеоновской Франции, той безнравственной Франции, заклейменной навеки творениями ее лучших сынов — Бальзаком, Золя и Гюго.

Внешний блеск и тщеславие, материальная польза и стремление пустить пыль в глаза «чудесами воспитательного искусства» — вот что мешает общественному воспитанию Франции. Вот чего должна остерегаться педагогика русского народа, создавшего свою культуру, свой язык, народа, из чьей грубой, казалось бы, «серой, невежественной массы, льется чудная народная песня, из которой почерпают свое вдохновение» поэт и художник, музыкант и философ, ученый и филолог...

Он категорически не согласен с некоторыми немецкими педагогами того времени, утверждавшими, что можно быть крупным ученым и вместе с тем безнравственным человеком. Нет! Прежде всего человек, гражданин, а затем уже образованность. И только в единстве, в неразрывной органической связи воспитания и обучения могут быть сформированы гармонически развитые личности — образованные и непременно воспитанные люди.

Не принимает Ушинский в целом и английской системы образования, закованной в латы средневековой схоластики и существующей в лучшем виде только для аристократов,

Ревниво следит К. Д. Ушинский за тем, что делается в Америке. Отмечает демократизм в организации женского образования, введение в школы таких наук, как физика и астрономия, биология и химия, отделение школы от церкви. Но вместе с тем его поражает необыкновенное многообразие программ и учебных планов, отсутствие той научной системы, которую он видел в Швейцарии и Германии и которую мечтает претворить на народных началах в своем отечестве.

Во всех школах Западной Европы,— сделает много позднее вывод Ушинский в своем главном труде «Педагогическая антропология»,— «бесчисленное множество чужих, плохо переваренных фраз, которые, обращаясь теперь между людьми, вместо действительных, глубоко осознанных идей, затруд-няют оборот человеческого мышления, как фальшивая монета затрудняет обороты торговли...».

Он отмечает, что в западных теориях много верных выводов и фактов, но еще больше ни на чем не основанной фантазии, головоломных и утлых мостов через неизведанные пропасти образования и еще больше ложных и вредных советов.

Как истинно народный педагог, он понимает, что ни одну из самых даже интересных систем и, казалось бы, научно обоснованных теорий нельзя перенести с Запада на русскую почву. Нельзя открыть чужим ключом своей двери.

Попытки без разбора переносить в свою страну путаные и формалистские теории, абстрактная неудержимость объяснять явления народной жизни чуждыми и надуманными понятиями есть не что иное, как уход от злободневных проблем воспитания, от самого человека, от конкретных детей и учителей с их тревогами и насущными нуждами. И в этом Ушинский до конца последователен и, позволю себе заметить, необычайно современен.

Что же является критерием использования научных достижений в создании национальной системы образования и воспитания? Что может стать основой педагогической теории? И ответ один — народность. Народность как глубокая вера в творческие силы своей страны, как вытекающий из этой веры императив — предоставить дело народного образования самому народу, освобождение его от бюрократизма и чиновничества, построение системы воспитания в соответствии с особенностями различных наций в стране и историческими условиями его жизни.

Принцип народности в педагогическом наследии Ушинского — ключ к пониманию его системы, и критерий верности его взглядов.

И все-таки, прежде чем рассмотреть именно с. этих позиций его конкретно педагогические взгляды, хочется привести выводы самого Ушинского, следующие из его учения о народности в общественном воспитании. Вот они:

Общественное воспитание не решает само вопросов жизни и не ведет за собой истории, но следует за ней. Не педагогика и не педагоги, но сам народ и его великие люди прокладывают дорогу в будущее: воспитание только идет по этой дороге и, действуя заодно с другими общественными силами, помогает идти по ней отдельным личностям и новым поколениям.

Общественное воспитание только тогда оказывается действительным, когда его вопросы становятся общественными вопросами для всех и семейными вопросами для каждого. Система общественного воспитания, вышедшая не из общественного убеждения, как бы хитро она ни была обдумана, окажется бессильной и не будет действовать ни на личный характер человека, ни на характер общества. Она может приготовлять техников, но никогда не будет воспитывать полезных и деятельных членов общества, и если они будут появляться, то независимо от воспитания.

Возбуждение общественного мнения в деле воспитания есть единственно прочная основа всяких улучшений по этой части: где нет общественного мнения о воспитании, там нет и общественного воспитания, хотя может быть множество общественных учебных заведений.

***

Вопросы смысла жизни, цели воспитания детей, наверное, если говорить по большому счету, для каждого поколения являются острыми и жизненными проблемами. Особую остроту эти вопросы приобрели в период наиболее активной творческой деятельности Ушинского. Полемика вокруг них послужила началом педагогического движения 60-х годов и проходила в русле борьбы с сословно-специальным образованием.

Дискуссия открылась публикацией в июльской книжке «Морского сборника» за 1856 год статьи «Вопросы жизни» известного ученого и педагога Н. И. Пирогова.

На статью откликнулись Чернышевский и Добролюбов. Выступил с откликом на сочинения Пирогова и К. Д. Ушинский.

В общем-то, разделяя точку зрения и Пирогова, и революционеров-демократов в главном — основная цель воспитания — «приготовить человека на искреннюю борьбу с самим собой и с жизнью», Ушинский пытается глубже заглянуть в самое существо воспитательной практики.

— Приготовлять человека к борьбе? Прекрасно,— полемизирует Ушинский.— И так борется, но для чего борется? какими средствами? для какой цели? Не всякий из нас отстаивает свои, может быть, скрытые от самого себя убеждения? но какие убеждения?