Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке

Сентябрь 1972-го, Владимиру Курбатову

Закончил свои дела на высокой горе Эльбрус… Торчал я тут 45 дней, все эти дни вставал в шесть утра и таким путём закончил второй вариант толстого романа. Этот вариант уже можно демонстрировать своим людям.

Но знакомы Куваев и Алдан-Семёнов действительно были, в одной из записных книжек Куваева даже имеется домашний адрес Алдан-Семёнова.

Куваев писал, что после отъезда из Магадана около года работал в Москве журналистом. На поверку оказывается даже меньше: остаток 1961 года и первая половина 1962-го. Понятно, что он не был журналистом в обычном понимании. Решал свои литературные дела, пристраивал рассказы в редакции, одновременно думая о будущем трудоустройстве, – и вовсе не о столичном. Его публиковали, он уже не зависел от магаданского начальства, но… «Олег быстро понял, что в Москве ему делать нечего», – считает Борис Седов.

Апрель 1962-го, Ольге Кожуховой

Если бы ты покрутилась в здешней, так называемой «интеллектуальной» атмосфере, то вначале развесила бы уши. Через год тебе было бы нестерпимо скучно, через два захотелось бы повеситься. Великое облако бесполых болтунов и болтуних с выразительными рожами и отработанным внешним видом окружает телевидение, газеты, всякие околоредакционные сферы… Они могут написать раз в год неплохой очеркишко, ты прочтёшь его и скажешь «а смело написано»… А за этой «смелостью» и «свежестью» ровным счётом ни черта нет. Просто они достаточно умны, чтобы не писать пошло… Короче, настоящим парням среди них не место… Лучше быть примитивным геологом, по крайней мере, это честно.

Он решил: надо вернуться к настоящей жизни и настоящей работе. «Кинуть ещё пару лет под ноги науке».

В СВГУ, впрочем, возвращаться не стал. В Магадане ещё в 1960 году для решения фундаментальных и региональных научных проблем в области геологии, геофизики, биологии, экономики, истории, археологии появился СВКНИИ Сибирского отделения АН СССР. «После первых геологических работ на Чукотке и первых рассказов он (Куваев. – Примеч. авт.) увлёкся одной многообещающей геофизической идеей, которая могла быть осуществлена только с помощью научно-исследовательского института», – вспоминал Курбатов. Идея заключалась в поисках продолжений золото- и оловоносных провинций по их краям с помощью современных геофизических методов. В СВКНИИ Куваева уже приглашали, и теперь он вспомнил о приглашении.

Крымское побережье Чукотки

Чтение рассказа «Берег принцессы Люськи» почти неизбежно сопровождается ощущением дежавю. Правда, у человека, заставшего советскую эпоху хотя бы на её излёте, это ощущение будет значительно сильнее, чем у того, кто рос на дрожжах постперестроечного времени. Эффект узнаваемости известных сюжетно-образных схем обусловлен в рассказе соотнесением не с каким-то литературным произведением, а с классикой советского кинематографа. Речь идет об одном из главных киношлягеров 1960-х – фильме Генриха Оганесяна «Три плюс два». И в этом фильме, и в «Береге принцессы» использован один и тот же способ конструирования художественной реальности: в компанию трёх мужчин, облюбовавших участок морского побережья для занятия важным для них делом (в первом случае – это близкий к ритуалу ежегодный «дикарский» отпуск, во втором – геологические изыскания на Чукотке), проникают, подобно вирусу, представительницы прекрасного пола, разрушая привычный ход вещей.

Конечно, сходство фильма и рассказа носит в большей степени ассоциативный характер, что не позволяет вести речь о паре «оригинал – копия». К тому же отличия, как кажется, полностью разрушают намеченную нами связку. Если отвлечься от фиксации чисто внешних несовпадений (в ленте Оганесяна число прекрасных дам равно двум, в рассказе Куваева – гордо существующей единице), то для дезавуирования проведённой параллели вполне хватило бы того, что в кинокартине обе «приплюсованные» героини относятся к сугубо положительным персонажам, а в прозаическом тексте пресловутая Люська вызывает в итоге устойчивую антипатию.

Рассказ «Берег принцессы Люськи» был опубликован в 1962 году в февральском номере журнала «Вокруг света». Фильм Генриха Оганесяна вышел в прокат в 1963-м (съемки длились с конца августа до начала ноября 1962-го). Казалось бы, хронология позволяет воспринимать рассказ Куваева как один из источников «Три плюс два», но в действительности всё значительно сложнее. Дело в том, что фильм Оганесяна представляет собой экранизацию пьесы Сергея Михалкова «Дикари», впервые поставленной в сентябре 1958 года в московском театре имени М. Н. Ермоловой. Легендарная комедия безвременно ушедшего режиссёра (Оганесян умер спустя год после выхода своего кинобестселлера на экраны) чрезвычайно близка тексту исходной пьесы, которая, кстати, выглядит не столько как руководство к театральной инсценировке, сколько как подробнейший сценарий, отвечающий всем требованиям кинопроизводства. Посмотрим теперь, что принесёт сравнительное изучение всех упомянутых «артефактов»: пьесы Сергея Михалкова «Дикари», фильма Оганесяна «Три плюс два» и рассказа Куваева «Берег принцессы Люськи».

Если дистанцироваться от совпадения контуров сюжетного каркаса, о котором было сказано выше и которое обладает чрезмерной обобщённостью, то промывочный лоток пристальных наблюдений даёт несколько крупиц драгоценного сходства.

Так, «мрачный бородач» Степан Сундуков (в фильме его роль исполняет Геннадий Нилов) – явный собрат куваевского Бороды. В отличие от других «дикарей», Сундуков, как и Борода, тяготеет не к спокойному обитанию в лагере, а к длительным экскурсиям по его ближайшим и отдалённым окрестностям. С другой стороны, Сундуков, подобно радисту Лёхе, постоянно переживающему, что у старенькой экспедиционной рации вот-вот сядет питание, опасается разрядки аккумулятора принадлежащего ему автомобиля (в пьесе это «Москвич», в фильме – «Волга»).

Когда героини фильма обсуждают, кем могут быть трое «дикарей», захвативших их территорию, то в Сундукове они, помимо прочего, подозревают профессионального полярника (эти гадания, сопровождаемые соответствующим изобразительным рядом, есть только в широкоэкранной версии фильма, той, что демонстрировалась в кинотеатрах). Любопытно, что в пьесе куваевская тематика – изолированное существование в экстремальных условиях Севера, поиски драгоценных металлов и освоение враждебного человеку пространства – присутствует в большем объёме, чем в фильме. Тот же Сундуков, передразнивая свалившихся на голову незнакомок, заявивших о своих правах на «дикарскую» зону отдыха, ворчит: «„Наше место“… Что это, золотой прииск, что ли? Нашли Клондайк…» Дипломат Владлен Рубакин, получвший в фильме имя Вадим (эта роль досталась Евгению Жарикову), брюзжит, что питаться приходится концентратами, «как в Антарктике», и опасается отстать от стремительной поступи прогресса («Пока мы тут робинзоним, наши, может быть, на Марс высадились!»).

Взаимоотражение элементов пьесы, фильма и рассказа поддерживается эпизодом, когда представители прекрасного пола внезапно покидают мужской бивуак, оставив после себя лишь прощальную записку. То, что героини фильма «Три плюс два» в итоге всё-таки возвращаются, не желая терять случайно найденное счастье, а порицаемая Куваевым Люська без малейших душевных терзаний спокойно расстаётся и с лагерем, и с влюблённым в неё Бородой, мало что меняет: все они, если воспользоваться словами пьесы Михалкова, «трёх здоровых мужиков под свою дудку плясать заставили» (точность, правда, требует указать, что «дикари» пляшут под эту дудку в рамках программы по укрощению строптивых, а доблестные геологи-полярники становятся заложниками желания Люськи рассматривать любого человека исключительно как средство достижения собственных целей).

Ещё одно доказательство возможного влияния михалковской пьесы на рассказ Куваева – это продублированное в нём не слишком распространённое имя Сильва. Им в пьесе наделена та из подруг, что в фильме превратится в Наташу (и роль этой Наташи, добавим, достанется тоже Наташе – Наталье Кустинской). У Куваева Сильва, пусть и в слегка модифицированном варианте, лишь упоминается. Герои рассказа, обрадованные возвращением Бороды из опасной мини-экспедиции, увидев рядом с ним будущую владычицу их берега, поначалу не испытывают интереса к её персоне: «Перед палаткой горит костёр. У меня легчает на сердце, потому что у костра двое. Значит, Мишка вернулся. Пришёл наш шалопутный Борода, как всегда, точно в срок. Не поломал ноги на кочках, в мерзлотных трещинах возле озёр, не случился у него приступ аппендицита и не встретились медведи с мрачным юмором – пришёл Мишка. Теперь нам наплевать, кто там второй: будь то сама Сильвана Пампанини или крокодил в юбке». Сильвана Пампанини – это знаменитая итальянская актриса, чрезвычайно популярная в 1950-х годах, в том числе и в Советском Союзе. Сильва Пархоменко из «Дикарей», понятно, не дотягивает до её уровня, да и вообще в реальности не существует, но метонимически – как часть вместо целого – с ней, безусловно, связана (кстати, в пьесе Александра Вампилова 1967 года «Старший сын» имя, вернее, прозвище Сильва дано мужчине, причём он сам не может объяснить почему).

Завершая наши заметки о генетическом родстве пьесы «Дикари» и рассказа «Берег принцессы Люськи», отметим, что куваевский текст хоть и не повлиял, судя по всему, на фильм Оганесяна, кинематографическое воплощение тем не менее обрёл. Режиссёр Вячеслав Никифоров снял в 1969 году одноимённую картину, критически оценённую автором рассказа, но полюбившуюся тогдашнему зрителю. К сожалению, после 1993 года она ни разу не показывалась по телевидению и не доступна сегодня ни на одном торрент-трекере. Есть смысл остановиться на фильме подробнее, частично компенсируя читателю невозможность вынести о нём собственное суждение.

Первое, что бросается в глаза в ленте Вячеслава Никифорова, – это абсолютная «нечукотскость» места действия. В рассказе Куваева главные герои «мотаются на вельботе вдоль берега Чукотского моря», занимаясь изучением «стратиграфии морских четвертичных отложений». В фильме Никифорова, снятом на Белорусской киностудии, они выглядят в точности как сотрудники какого-нибудь минского НИИ, выбравшиеся в летний отпуск на одно из озёр Браславщины и не забывшие захватить с собой основные атрибуты советского туриста ближнего радиуса действия – гитару, приёмник «Спидола» и рыболовные снасти. От среднестатистического отпускника, привыкшего жарить шашлык на берегу того или иного водоёма, они отличаются только тем, что периодически совершают речные прогулки на моторно-парусно-вёсельной лодке. Окружает их не тундра, а самый настоящий лес, состоящий не только из молодых берёзок, которые создатели фильма безуспешно пытаются выдать за карликовые, но также из внушительных старых дубов, помнящих, по всей видимости, опыты в сфере подсечно-огневого земледелия, проводившиеся кривичами, дреговичами и радимичами ещё в дохристианскую эпоху. Самое смешное, однако, не это, а то, что, несмотря на полярный день, во время которого происходит действие куваевского рассказа и который вроде бы должен царить и в фильме Никифорова, солнце для артистов «Беларусьфильма» продолжает благополучно садиться поздним вечером и неспешно подыматься ранним утром: ночью лагерь незадачливых рыцарей принцессы Люськи накрывает непроглядная тьма, лишь чуть-чуть рассеиваемая огромным пылающим костром.

Бытует мнение, будто художественная неубедительность фильма Никифорова обусловлена неправильно выбранным местом съёмок. Люди, которые так считают, серьёзно полагают, что если бы режиссёр выбил у киностудии деньги на киноэкспедицию на Чукотку, то и фильм получился бы адекватным духу куваевского рассказа. Спору нет, занятиям определённого рода способствует максимальное географическое приближение к объекту. Скажем, странно быть археологом, специализирующимся на материальной культуре додинастического Египта, и провести всю творческую жизнь в кабинете московского Института всеобщей истории РАН. С другой стороны, Юрий Кнорозов, не побывав ни разу в Мексике, сумел-таки расшифровать письменность индейцев майя (его визит за океан состоялся уже во время перестройки).

Талант кинорежиссёра заключается, помимо прочего, в том, чтобы создать из подручных средств ту особую реальность, которая максимально соответствует законам смоделированного им художественного мира. Когда зритель смотрит сцену Ледового побоища в фильме Сергея Эйзенштейна «Александр Невский», он видит не асфальт во дворе «Мосфильма», покрытый мелом, солью и жидким стеклом, а ломающийся лёд Чудского озера. Один из основоположников теории и практики современного кино, Лев Кулешов, справедливо подчёркивал, что умелый монтаж кадров, снятых в самых разных местах, позволяет художнику иметь дело с «творимой земной поверхностью», отсылающей к чему угодно – к тому, что где-то действительно существует, или к тому, что коренится исключительно в человеческих грёзах и фантазиях. Потому упрёки в неправильном выборе съёмочной натуры, которые предъявлялись и «Берегу принцессы Люськи», и обеим экранизациям «Территории» (1978-го и 2014 годов), следует считать не вполне обоснованными. Дело не в том, повторим, что режиссёры этих картин, презрев антуражно-пейзажную аутентичность, не выбили у киностудий денег для поездки на Чукотку, а в том, что они не смогли сотворить чукотскую «земную поверхность» из тех ресурсов, которые были в их распоряжении.

В фильме Никифорова, к сожалению, пространство не только не имеет ничего общего с чукотским побережьем, но и постоянно норовит «вывалиться» из нормального процесса восприятия, подсовывая зрителям ничем не мотивированные странности. Вот Лёха вручает Люське маленький цветок со словами: это «единственный цветок на триста квадратных миль». Возвышенный жест, очевидно, должен символизировать ревностное служение новоиспечённого рыцаря-геолога свалившейся с неба Прекрасной Даме, но, вопреки задумке режиссёра, он превращается в банальное паясничанье: территория, где разбит лагерь поклонников Люськи, вся покрыта цветами и растениями.

Съёмки фильма, однако, мероприятие коллективное. Не лишним будет вспомнить, что сценаристом «Берега принцессы Люськи» выступил сам Куваев, так что формально фильм Никифорова сохраняет соответствие исходному рассказу. Единственное более или менее весомое добавление – сцена, в которой Борода, вернувшийся из одиночного похода, не заметив прибывшую в пустой лагерь Люську (напарники Бороды отправились её встречать), решает заняться водно-гигиеническими процедурами. Полностью раздевшись, он начинает увлечённо плескаться в озере, и тут-то его окликает хохочущая Люська. Дальше следует, понятное дело, смущение Бороды, застигнутого врасплох дважды: и неожиданным возникновением прекрасной незнакомки, и своим вынужденным появлением перед нею обнажённым. В рассказе Куваева ничего похожего нет. Сценка с подглядыванием за ничего не подозревающим купальщиком понадобилась то ли Никифорову, то ли Куваеву для создания проходного комического эффекта (эпизоды такого типа не редкость в советских комедиях: достаточно вспомнить, например, фильм Владимира Рогового «Баламут», снятый в 1978 году).

Другие отступления от сюжетной канвы рассказа относятся к разряду вариативного расцвечивания малозначащих деталей. Можно, конечно, размышлять о том, почему армянский портвейн «Айгешат» трансформируется в фильме в коньяк неизвестной марки, но это ничего не прибавит к общей оценке режиссёрского творчества. Однако дьявол, как известно, кроется не где-нибудь, а именно в деталях. И в фильме Никифорова накопление мелких внешних деталей, связанных с образом Люськи, приводит в конце концов к тотальному искажению идейной концепции куваевского рассказа (вряд ли в этом искажении виновен сам писатель, пусть и приложивший руку к сценарию; фальшивое исполнение по «нотам», расставленным Куваевым, нужно оставить на совести режиссёра).

В рассказе – и это, на наш взгляд, не нуждается в доказательствах – Люська предстаёт как женский вариант Ильи Николаевича Чинкова, одного из главных героев романа Куваева «Территория». Этот Чинков в юбке прекрасно знает, чего хочет, и не останавливается ни перед чем, чтобы достигнуть заранее поставленной цели. Правда, если сравнивать дотошно, обнаружится одно принципиальное несовпадение: цель Чинкова, мечтающего найти на Чукотке золото, является всеобщей, государственной, а задача, поставленная Люськой, отвечает исключительно личным интересам – сбору ботанического материала для будущей дипломной работы. Но и Чинков, и Люська не дают себе труда решать этические дилеммы, пытаясь, например, понять, обидит кого-то их конкретный поступок или нет. Оба персонажа с виртуозностью извлекают из человека ту или иную пользу, чтобы затем, когда в нём исчезнет необходимость, вычеркнуть его из своей памяти. Что касается магнетической харизмы Чинкова и женского обаяния героини рассказа и фильма, то они, если разобраться, представляют собой две стороны одной и той же медали.

Не очень, вероятно, внимательно прочитав рассказ и не слишком вдумываясь в писательский сценарий, Никифоров посчитал, что Люська – всего-навсего капризная юная дева, испорченная вдобавок избыточно комфортной московской жизнью. Секрет её магического влияния на трёх кочующих геологов предельно прост и кроется в самой обычной тоске по представительницам прекрасной половины человечества, неравнодушным к исполнению бардовских песен у костра под гитару.

Если мужские персонажи фильма, как уже сказано, напоминают бывалых туристов, предпочитающих регулярно отдыхать от цивилизации, то Люська всем своим видом призвана внушить зрителю, что она – случайно отбившаяся от королевского кортежа принцесса. К тяжёлым условиям походно-полевого хозяйства она совершенно не приспособлена. Её умения сводятся разве что к быстрой смене нарядов, которые она не забыла захватить с собой в тундру. Приехав на крайний северо-восток страны собирать гербарии, Люська щеголяет здесь в эксклюзивной шапочке, импортных джинсах, двух модных куртках, тоже импортных, кроссовках, явно не отечественного производства, нескольких свитерах и кофточках от-кутюр. Довершает этот сверхмодный гардероб цветной японский зонтик, легко вырываемый из рук даже самым лёгким дуновением ветра.

Эгоизм и никчёмность героини в известной мере раскрывает финальная сцена фильма, когда три Люськиных рыцаря возвращаются в лагерь и видят, что Прекрасная Дама их покинула, обессмыслив проделанную для неё работу по сбору экзотической флоры. И всё же лакмусовой бумажкой, призванной, по задумке режиссёра, проявить отрицательную сущность героини, становится фрагмент, в котором она угощает служителей своего культа собственноручно приготовленным ужином. Эта совместная трапеза демонстрирует не просто отсутствие у Люськи кулинарных талантов, но её полное неумение готовить. Такое отрицательное умение само по себе, безусловно, не грех, но для человека, обязанного по роду деятельности владеть рядом бытовых и хозяйственных навыков (полевая биология, вне всяких сомнений, относится к подобной деятельности), это убийственная характеристика. Гастрономических и кейтеринговых порывов Люськи хватает только на то, чтобы расставить на импровизированном столе из пустых ящиков банки с тушёнкой, скумбрией и сгущённым молоком – сухой паёк, больше подходящий для неприкосновенного запаса убеждённого холостяка. На десерт своим рыцарям Люська «приготовила» конфеты и уже упоминавшийся коньяк. Гости многозначительно и не без иронии переглядываются, не оставляя у зрителя сомнений в том, что они зачислили новоявленную принцессу в отряд ни к чему не приспособленных городских жителей, вечно праздная жизнь которых лишена даже минимальной общественной пользы. Люська, однако, обладает таким сверхмощным ресурсом, как молодость и красота. Его эффективное использование, сочетающееся с утончённым манипулированием благородными и бескорыстными мужчинами, заставляет последних не только примириться с её существованием, но и преклоняться перед ней.

В куваевском рассказе эпизод с ужином, приготовленным Люськой, подан совсем иначе. Едва познакомившись с будущими рыцарями, она тут же стала излучать неподдельную материнскую заботу: «Вы же, наверное, есть хотите? – заторопилась она. – Я тут не теряла времени даром. Знаменитый черепаховый суп из свиной тушёнки. – Да нет… Мы недавно обедали… Но вообще-то можно, – смущённо врёт Лёха. <…> А чудо природы, которое зовут Люсей, как будто ничего не замечает. – Вы, как бесстрашные викинги, появляетесь ночью в штормовую погоду. А я думала, что придётся одной хозяйничать». Увидев, как сервирован предлагаемый им ужин, ошалевшие парни тут же признают гостью своей, достойной совместного пребывания и трудных дальних маршрутов. Рассказчик, от лица которого ведётся повествование, подробно описывает охватившее всех радостное смятение: «Суп по всем правилам завёрнут в спальный мешок. Даже чашки – о боже! вымыты. Нет, такое только в книгах. Я слышу тихий стон Мишки. Рядом с кастрюлей стоит бутылка вина. – Айгешат! – стонет Мишка. – Это для знакомства. – Мадемуазель, – склоняет голову Лёха. – В этих ватных штанах мне трудно походить на герцога, но позвольте поцеловать вам руку. В знак уважения. У вас экспедиционная душа – это высокий дар».

Позже выяснится, что «экспедиционная душа» Люськи – это на самом деле взятый напрокат костюм, но в плену обаяния своей принцессы рыцари-геологи будут находиться довольно долго. Даже после срывания всех и всяческих масок ореол обожания вокруг Люськи до конца не померкнет. Единожды присягнув ей на верность, Борода и его товарищи предпочтут алогичное постоянство выбранного служения доводам нравственного чувства и житейской мудрости.

Надо сказать, что и фильм не завершается революционным низложением биолого-геологической принцессы, потерпевшей этическое банкротство. Хотя все её негативные поступки показывают, что на людей Люська смотрит как на средство достижения собственных целей, и у обиженных ею героев, и у зрителей остаётся ощущение соприкосновения с чем-то скорее светлым и положительным. Противоречивость восприятия, видимо, обусловлена тем простым обстоятельством, что красота, по давнему наблюдению поэта Надсона, действительно «страшная сила». Кроме того, героиню сыграла актриса явно небесталанная. Светлана Смехнова в дальнейшем создаст вполне удачный кинематографический образ ещё одной городской девушки, заброшенной волей судьбы в далёкую северную тайгу. Произойдёт это в фильме Владимира Фетина «Таёжная повесть», снятом в 1979 году по мотивам знаменитой книги Виктора Астафьева «Царь-рыба» (конкретно – по канве главы «Сон о белых горах»).

Каким бы провальным с художественной точки зрения ни был фильм Вячеслава Никифорова, Куваев считал его крайне важным для налаживания диалога со своей потенциальной аудиторией. Отвечая в начале 1970-х годов на вопросы анкеты Альберта Мифтахутдинова, Куваев писал: «Кино и телевидение в наши дни дают выход на миллионы. Если двадцать миллионов выключат телевизоры, то вторые двадцать его всё-таки посмотрят, а десять что-то запомнят. Посему парадокс – по короткому фильму „Берег принцессы Люськи“ я получил больше писем, чем по пяти книгам, не говоря о десятках журнальных публикаций. А ведь у того же „Вокруг света“ тираж более 2 000 000 – это серьёзно».

В этом же заочном интервью Куваев подаёт пример современным писателям, занимающимся сценарным ремеслом и норовящим в случае предощущения неуспеха будущего фильма остаться в стороне, либо требуя убрать своё имя из титров, либо обвиняя режиссёра во всех смертных грехах. Автор «Берега» недвусмысленно даёт понять, что, заключая договор с киностудией, сценарист автоматически берёт на себя значительную часть ответственности за судьбу снимаемой ленты. Его лозунгом должно быть не «Я умываю руки!», а другое высказывание Понтия Пилата – Quod scripsi, scripsi («Что написал, то написал»). Вот как эта позиция сформулирована самим Куваевым: «Кино по своей специфике ещё заманчиво и силой эмоционального воздействия. Но профессия сценариста, мне кажется, в большей степени черта характера и владения ремеслом, чем литературный талант и тем паче проза. Кроме того, кино – труд коллективный. Я же индивидуалист, к соавторству не способен, и в кино мне весьма тяжело. Пожалуй, оба фильма[6] появились лишь потому, что на студии „Беларусьфильм“ было ко мне внимательное и дружеское отношение. Но всё-таки надо сказать, что шёл я по самому дешёвому пути, не выполняя долг сценариста. Я безропотно писал многочисленные варианты сценариев, тратил много времени, чтобы литературно они „гляделись“ (боялся испортить нюх). Потом отходил в сторону. В результате на экране я видел или не то, что хотел бы, или противоположное тому, что хотел бы. <…> Оба фильма я считаю очень слабыми. Так как режиссёры и в том и в другом случае были молодыми парнишками, то большую долю вины за слабость беру на себя».

Завершая разговор о «Береге принцессы Люськи», отметим его подспудную перекличку с рассказом Бориса Горбатова «Мы и радист Вовнич», написанным в 1939 году и вошедшим в опубликованный годом позже авторский сборник «Обыкновенная Арктика».

В этом рассказе красавица-радистка, оставшаяся после пожара на своей станции без необходимой техники, эвакуируется на соседнюю зимовку и всю её мгновенно «переворачивает». Суровая жизнь тамошних обитателей, подчинявшаяся распорядку «мужского монастыря», мгновенно сменяется почти куртуазным служением новоявленной прекрасной даме. Получив необходимую порцию подвигов и подношений, героиня Горбатова, как и Люська, покидает своих обожателей воздушным путём (за ней прилетает жених, знаменитый полярный лётчик Туровский).

Но, в отличие от Люськи, воплощающей собой крайний эгоцентризм, Оксана Вовнич выступает средоточием всех мыслимых и немыслимых добродетелей. Правда, их повышенная концентрация не помогла ей заинтересовать мастеров киноискусства. Когда в 1976 году режиссёр Алексей Симонов, сын писателя Константина Симонова, снял картину по мотивам горбатовской «Обыкновенной Арктики», он использовал сюжетную канву только таких входящих в нее рассказов, как «Суд над Степаном Грохотом», «Роды на огуречной земле», «Торговец Лобас» и «Большая вода», проигнорировав историю про радистку Вовнич и её рыцарей. На фоне такого невнимания «Берег принцессы Люськи» в обеих своих ипостасях, литературной и кинематографической, может восприниматься в качестве двойной парафразы рассказа Горбатова – словесной и визуальной.

Первая Колымская и планета Дальстрой

Прежде чем перейти к работе Олега Куваева в СВКНИИ, расскажем, с чего начинались колымская наука и золотодобыча.

О том, что на Северо-Востоке есть золото, знали ещё до революции. Колыма и Чукотка притягивали старателей-одиночек, авантюристов. «Возвестником Золотой Колымы, у которого было много веры и слишком мало фактов», назвал один из первых колымских геологов Борис Вронский[7] Юрия Розенфельда, автора работы «Поиски и эксплуатация горных богатств Охотско-Колымского края» (1918).

Однако в 1920-х мало кто верил в промышленные запасы колымского золота, которые оправдали бы гигантские траты на освоение далёкого перемороженного региона.

Среди тех, кто верил, был Юрий Билибин (1901–1952) – выпускник Ленинградского горного института, в 1926–1927 годах работавший геологом треста «Алданзолото» и там услышавший о золоте Верхней Колымы, к которому давно присматривались старатели-одиночки и целые артели. Это Билибин упомянут в куваевской «Территории» как «корифей» и «сверхчеловек», первым угадавший «золотой пояс Реки». Билибин считал: Колыма – пряжка от пояса, протянутого от Амура до Калифорнии (писатель Юрий Рытхэу (1930–2008), что интересно, приводит чукотскую легенду о Золотом Человеке, упавшем ногами в Америке, а головой и туловищем – в Азии).

Билибину стоило немалых трудов убедить Геологический комитет Высшего совета народного хозяйства и трест «Союззолото» организовать и профинансировать экспедицию. В январе 1928 года Геолком заключил договор с «Союззолотом» на проведение геологических исследований, в соответствии с которым было организовано девятнадцать поисковых и тринадцать топографических и геодезических экспедиций. Благодаря настойчивости Билибина в их число вошла и Колымская.

Билибину была известна история «Бориски» – некоего Шафигуллина, искавшего золото на Колыме. Одну из версий этой легенды Билибин пересказал в очерке 1937 года «К истории колымских приисков». Бориска обнаружил золото в 1917 году в нижнем течении Среднекана, в восьми километрах ниже устья ручья Безымянного, и умер загадочной смертью в выбитой им яме (впоследствии на этом месте появится прииск Борискин). Золото оказалось небогатым, но в 1926 году Сафей Гайнуллин и Фёдор Поликарпов открыли другую, более перспективную россыпь. В 1927 году Фёдор Поликарпов организовал на Среднекане первую артель. Именно поэтому Билибин намеревался идти к Среднекану – правому притоку Колымы. Конечно, он опирался не только на рассказы о Бориске, но и на все имевшиеся к тому моменту работы своих предшественников.

12 июня 1928 года Первая Колымская экспедиция отплыла из Владивостока. 4 июля на охотоморский берег близ посёлка Ола (Магадану ещё только предстояло появиться в 35 километрах к западу, в бухте Нагаева) сошли участники экспедиции: начальник Юрий Билибин, его однокашник и товарищ Валентин Цареградский, геодезист-астроном Дмитрий Казанли (сын композитора Николая Казанли), поисковики Сергей Раковский и Эрнест Бертин, врач Переяслов, завхоз Корнеев, пятнадцать рабочих – старателей с Алдана. Этот берег сегодня называют «Нюкля» или «Сахарная Головка» – по названию бывшего здесь посёлка. Широкая отливная полоса, чайки, головы нерп, высовывающиеся из воды… Меж высоких, издалека видимых скал – стела в честь участников экспедиции. Интересно, это Билибин правил на скалы или же потом, выбирая место для установки стелы, расположились на самой живописной и заметной точке?

В Оле Билибин обнаружил две старательские артели, привлечённые слухами о колымском золоте. Ещё одна артель уже вела «хищнические работы» как раз на Безымянном. Государству золото не сдавали – оно уходило командам японских и китайских пароходов, зафрахтованных Совторгфлотом для снабжения побережья. Билибина и его товарищей ольцы восприняли как нежелательный орган государственного контроля, который хочет лишить их левых доходов. Ольский райисполком чинил экспедиции всяческие препятствия, жаловаться было некуда: окружной центр – в Николаевске-на-Амуре, ближайшая радиостанция – в 700 километрах. «Наше прибытие в Олу и стремление попасть на Колыму очень не улыбалось ни старателям, ни местным жителям… – вспоминал Билибин. – Такая политика РИКа продолжалась больше года, и лишь осенью 1929 года состав РИКа был сменён и предан суду за противодействие развитию золотого промысла и связанный с этим целый ряд контрреволюционных поступков».

Сумев нанять всего нескольких лошадей, Билибин, чтобы не терять летнего времени (Шаламов позже напишет о «торопливости колымского лета», когда цветут разом все цветы, спешат птицы, звери, геологи, водители, моряки…), решил с группой рабочих дойти до вершин притоков Колымы и оттуда сплавиться до Среднекана. Другие оставались в Оле для организации зимнего транспорта и последующей заброски в тот же район.

Для сплава было два варианта: Бую́нда и Бахапча́ (у Билибина – «Ланкова», «Буянда», «Бохапча», «Средникан»; сейчас пишут «Ланковая», «Буюнда», «Бахапча», «Среднекан»). Буюнда была рекой спокойной, но впадала в Колыму на 70 километров ниже Среднекана. Бахапча – порожистая, «бешеная», зато впадает в Колыму выше Среднекана. Билибин решил рискнуть и сплавиться по Бахапче.

12 августа 1928 года из Олы вышел передовой разведочный отряд: Билибин, Раковский, рабочие Дураков, Алёхин, Чистяков, Лунеко. Вёл караван к сплавбазе на Малтане местный якут Макар Медов, при лошадях также состояли проводники Вензель и Белугин. Так начался путь на Колыму – по неточным картам и белым пятнам. 22 августа Билибин записывает: «Ночью выпал иней. Утро холодное. Подходим к руслу самого Малтана… Здесь это всего лишь небольшой ручеёк. Невдалеке от него лежат громадные рога горного барана свыше 1 пуда весом. Долина слева. Здесь развалины часовни. Это место называется „Церковь“».

На реке Малтан билибинцы «сплачивают» два плота – «Разведчик» длиной десять аршин и двенадцатиаршинный «Даёшь золото!». Прощаются с Медовым и 29 августа отплывают – сначала по обмелевшему Малтану, затем по Бахапче. Тридцатикилометровый порожистый участок прошли за три дня. Иногда плоты застревали на камнях – приходилось лезть в воду, рубить брёвна, перекладывать груз… «Не только было обеспечено наше прибытие на Колыму, но был найден удобный сплавной путь для снабжения приискового района», – заключил Билибин: раз прошли плоты – пройдут и «карбаза́» (особые лодки). Вплоть до 1934 года, пока до Колымы не довели автодорогу, именно Бахапча играла важнейшую роль в снабжении колымских приисков.

10 сентября передовой отряд Билибина добрался до Колымы, через два дня прибыл к устью Среднекана, где земля была уже «хищнически ископана» – ольские старатели били ямы, строили бараки. Билибинцы тоже построили барак на ключе Безымянном и приступили к разведке его долины. Вскоре, уже по снегу, прибыли представители «Союззолота» и перевели старателей на легальное положение.

У старательских артелей кончались продукты, Билибину пришлось с ними делиться. В декабре перешли на собак, конские кишки и кожу… Только 26 декабря наконец пришёл продовольственный транспорт из Олы, а с ним – остальные билибинцы и новые старатели.

Перекопали устье Безымянного, но продолжения россыпи не нашли (зато Билибин выявил её черты, оказавшиеся характерными для большинства колымских россыпей). Настрой был унылым, «золотило плохо». Решили разбиться на два поисковых и два геологических отряда. На реку Утиную, впадающую в Колыму 106 километрами выше Среднекана, послали поисковый отряд Раковского, в верховья Среднекана – отряд Бертина, в верховья Буюнды – отряд Цареградского. Билибин и Казанли направились «в вершину» Малтана.

Двадцатисемилетний начальник экспедиции был высок, жилист, с яркими голубыми глазами, рыжей бородой – настоящий викинг. На поздних снимках Билибин гладко выбрит. Волевое жёсткое лицо, глаза – даже на чёрно-белых карточках – кажется, горят ярким холодным огнём.

12 июня 1929 года Сергей Раковский нашёл в устье реки Утиной богатую россыпь, от которой нередко ведут отсчёт Золотой Колымы. Как раз была годовщина отплытия из Владивостока, и ключ назвали Юбилейным. Вскоре ещё лучшие результаты обнаружились на смежном Холодном ключе. «Не приходилось сомневаться, что эти два ключа имеют крупное промышленное значение», – писал Билибин. Уже в зиму 1929–1930 годов «Союззолото» начало их разведку, до 1933 года эти россыпи оставались крупнейшими объектами золотодобычи на Колыме.

Возвращались осенью 1929 года двумя маршрутами – для изыскания лучшего пути к морю (один из маршрутов позднее стал направлением Колымского тракта). Вышли в бухту Нагаева, где уже действовали культбаза Комитета Севера и агентство Совторгфлота. Впоследствии из посёлка Нагаево вырос Магадан (первоначально его предлагали назвать Дзялбу, Северо-Сталинском или Эвенградом; о возникновении топонима Магадан учёные спорят до сих пор, сходясь лишь на том, что он происходит от какого-то местного слова).

Геолог Евгений Устиев так оценивал результаты билибинского похода: «Горсточка хорошо подобранных, но плохо снаряжённых, ещё не очень опытных, но одержимых единой идеей молодых людей открыла в те годы для Страны Советов громадную территорию к востоку от Лены. Это было второе открытие, поскольку впервые просторные земли Северо-Восточной Азии явили миру сибирские землепроходцы XVII века. Но на этот раз были открыты не только обширные пространства тайги и гор, рек и морей, но и несметные богатства руд и металлов». Вслед за Билибиным пришли другие, напишет Куваев в «Территории»: «Спины их по сей день были прямыми, и каждый, если даже позади числилось два инфаркта, считал себя способным на многое. Так оно и было, потому что любой из этих мужиков прошёл жестокую школу естественного отбора. Они гоняли собачьи упряжки во времена романтического освоения Реки, погибали от голода и тонули. Но не погибли и не потонули. Глушили спирт ящиками во времена славы, но не спились. Месяцами жили на допинге[8], когда золота требовала война, и не свихнулись».

На обратном пути во Владивостоке Билибин делает доклад об открытии грандиозной золотоносной провинции, затем выступает в Иркутске и Москве. Его слушают, но делают поправку на «колымский патриотизм» Билибина. Вернувшись в декабре 1929 года в Ленинград, он продолжил, по его же словам, «пропагандировать Колыму». Ему не очень верили, но дело шло: в 1930-м Валентин Цареградский возглавил Вторую Колымскую экспедицию, подтвердившую наличие промышленных запасов золота.

Сам Билибин остался составлять отчёты и продолжать «лоббистскую» деятельность. Применяя геолого-статистический метод, он оценивает перспективы Колымы – и цифры приводят его самого в «священный ужас». Пересчитывает по-другому, но результат выходит примерно тот же. Тогда Билибин пишет «План развития геологоразведочных работ на Колыме». На первый год требуется потратить на разведку четыре с половиной миллиона рублей, к 1938 году при условии роста финансирования Билибин обещал обеспечить страну запасами золота в размере четырёхкратной добычи по всему СССР на 1930 год. «В зиму 1930/31 г. мне пришлось сделать бесконечное количество докладов, писать докладные записки, уговаривать, убеждать, доказывать. Одни первый раз в жизни слышали о Колыме и наивно спрашивали: „А золото там вообще обнаружено?“ Другие… считали мои цифры фантастическими, нереальными, требовали разведанных запасов. Мои аргументы… о громадности золотоносной области считались необоснованными, – вспоминал Билибин. – Несмотря на громадное количество затраченной мною энергии, все мои попытки потерпели к весне 1931 г. полное фиаско. Правда, была организована постоянная Колымская база ГГРУ[9]… Но средств на работы базы было отпущено много меньше миллиона, без надежды на увеличение их в ближайшие годы. Мой план развития Колымы пришлось похоронить».

«Союззолото» расширяло деятельность на Колыме, в Нагаево шли пароходы, ехали старатели, но Билибин хотел добиться иных масштабов финансирования, строительства, разведки. Его считали авантюристом, наивным мечтателем. Единственным веским аргументом Билибина была открытая незадолго до этого Среднеканская жила («дайка»), требовалось показать надёжное коренное золото, а не «легкомысленное» россыпное. Жила эта на поверку оказалась бедной, непромышленной, но именно под неё были отпущены огромные средства. Самим фактом своей находки она сыграла важную роль в освоении Колымы.

Наконец Билибину поверили: «Поднятые мною разговоры о грандиозных перспективах Колымы не утихли и после моего отъезда… Неизвестными для меня путями они достигли наконец Совета труда и обороны… Тресты и главки не верили в мою оценку перспектив Колымы, СТО в эти перспективы поверил и решил тотчас приступить к широкому промышленному освоению Колымы». В ноябре 1931 года решением ЦК ВКП(б) и Совета труда и обороны СССР был создан Дальстрой – Государственный трест по промышленному и дорожному строительству в районе Верхней Колымы. Пионерский период освоения Реки завершился, наступил этап больших строек.

Дальстрой, существовавший с 1931-го по 1957 год, порой сравнивают с такими колониальными монстрами, как Компания Гудзонова залива или Российско-Американская компания. Сравнения хромают: сильнее всего Дальстрой – своего рода экспериментальное «государство в государстве» – был похож сам на себя. «Комбинат особого типа, работающий в специфических условиях, и эта специфика требует особых условий работы, особой дисциплины, особого режима», – так Дальстрой характеризовал Сталин.

Привлекая специалистов на Север зарплатами, льготами и перспективами, в Дальстрое с самого начала решили самым широким образом применять труд заключённых. Новые каторжане вместе с вольнонаёмными специалистами строили прииски, посёлки, прокладывали тысячи километров дорог в тяжелейших условиях вечной мерзлоты.

Первым директором Дальстроя стал Эдуард Берзин – выпускник Берлинского королевского художественного училища, ветеран Первой мировой и Гражданской, «латышский стрелок». О нём хорошо отзывался Варлам Шаламов, знавший Берзина ещё по Северному Уралу, где будущий писатель отбывал свой первый срок и участвовал в стройках химических заводов под его руководством: «Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края (Колымы. – Примеч. авт.) и одновременно проблемы „перековки“ и изоляции. Зачёты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой 4–6 часов, летом – 10 часов, колоссальные заработки для заключённых, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на материк обеспеченными людьми. В перековку блатарей Эдуард Петрович не верил, он слишком хорошо знал этот зыбкий и подлый человеческий материал. На Колыму первых лет ворам было попасть трудно – те, которым удалось туда попасть, не жалели впоследствии. Тогдашние кладбища заключённых настолько малочисленны, что можно было подумать, что колымчане – бессмертны».

В период «берзинского либерализма» на Колыме широко экспериментировали с вольными поселениями (как в чеховские времена на Сахалине), применяли зачёты, разрешали выписывать семьи… «Колымский ад» начался уже после идеалиста Берзина, когда пришли другие времена и другие люди. В 1937 году Берзина арестовали, а в 1938-м расстреляли, обвинив в том, что он пароходами отправлял золото за границу для финансирования повстанческой армии, которая должна была отторгнуть у СССР Дальний Восток в пользу Японии. Реабилитировали в 1956-м.

Люди на Колыме воистину гибли за металл, навсегда оставаясь нетленными в вечной мерзлоте. Шаламов писал: «Всех, у кого находили „металл“ (имеются в виду попытки утаить золото. – Примеч. авт.), расстреливали. Позднее – щадили жизнь, давали только срок дополнительный – пять, десять лет. Множество самородков прошло через мои руки – прииск Партизан был очень „самородным“, но никакого другого чувства, кроме глубочайшего отвращения, золото во мне не вызывало… За самородки платили заключённым премию – по рублю с грамма, начиная с пятидесяти одного грамма. Весов в забое нет. Решить – сорок или шестьдесят граммов найденный тобой самородок – может только смотритель. Дальше бригадира мы ни к кому не обращались. Забракованных самородков я находил много, а к оплате был представлен два раза. Один самородок весил шестьдесят граммов, а другой – восемьдесят. Никаких денег я, разумеется, на руки не получил. Получил только карточку „стахановскую“ на декаду да по щепотке махорки от десятника и от бригадира. И на том спасибо».

В 1930-х «спецконтингент» на планету Дальстрой везли в порт Нагаево и дальше на прииски через Владивосток, позже – через Находку и Ванино (отсюда – знаменитая народная песня «Я помню тот Ванинский порт…» и строчка Высоцкого «Нас вместе переслали в порт Находку…»). Через Владивосток на Колыму попали писатели Шаламов и Евгения Гинзбург, генерал Горбатов и ракетный конструктор Королёв, артист Георгий Жжёнов, написавший великий колымский рассказ «Саночки». Поэт Мандельштам, не дождавшись навигации, умер во Владивостоке в декабре 1938 года.

По данным магаданского историка Анатолия Широкова, численность вольнонаёмных работников Дальстроя почти всегда уступала численности заключённых. Однако в конце войны и некоторое время спустя, а также после 1953 года, когда началось массовое освобождение, вольнонаёмных насчитывалось больше (среди них были военные, завербованные специалисты, освободившиеся заключённые, которых принудительно задержали на Колыме). Если в 1932 году из 13 100 работников Дальстроя вольных насчитывалось 3100, в 1937-м – 12 000 из 92 300, а в 1940-м – 39 000 из 216 000, то в 1945-м численность вольных составила 101 000 из общих 189 000, а в 1953-м – 120 000 из 214 000.

Уже в 1932 году на пяти первых приисках (Среднекан, Борискин, названный в честь того самого Бориски, Первомайский, Юбилейный и Холодный) было добыто 511 килограмм химически чистого золота. Но в это время перспективы Колымы были ещё не совсем ясны. По россыпному золоту прогнозы подтверждались, с коренным было хуже. У Билибина, в 1932-м ставшего главным геологом Дальстроя, возникли трения с Берзиным. К 1933 году стало ясно: затрачены огромные средства, построен порт, трасса, посёлки, а обещанных Билибиным золотых гор всё ещё нет. Сам он заявлял, что на этом первом этапе руководством Дальстроя был совершён ряд серьёзных ошибок из-за «полного незнания северной тайги, пренебрежительного отношения к специфическим условиям приисковой работы и опыту старых таёжников».

В 1933-м Колыма дала 791 килограмм золота, в 1934-м (когда Нагаево и колымские прииски связала шоссейная дорога) – 5,5 тонн, в 1935-м – 14,5 тонн, в 1936-м – около 33 тонн, обогнав Калифорнию (собственно, Колыма и оказалась запасной русской Калифорнией и Аляской – взамен проданных в XIX веке). Тогда-то Берзин и произнёс на 1-й Колымской геологической конференции знаменитые слова: «Вексель Билибина, выданный государству, полностью оплачен».

В 1938 году вышло первое издание главного труда Билибина – «Основы учения о россыпях» («Основы геологии россыпей»). По-настоящему его заслуги отметили уже в конце недолгой жизни: Сталинская премия 1-й степени за Колыму в 1946-м, звание члена-корреспондента АН СССР в том же году, должность завкафедрой полезных ископаемых ЛГУ в 1950-м… Сердце, подорванное работой на износ, остановилось в 1952-м – на пятьдесят первом году жизни. Имя геолога увековечили в названии города Билибино на Чукотке, в его честь назвали хребет, вулкан, улицы, минералы билибинит и билибинскит… А уже в наше время в Магадане появился ночной клуб «Билибин».

Первая задача Дальстроя заключалась в освоении золоторудных запасов Северо-Востока. Здесь же добывали олово, вольфрам, кобальт, уран. Имелась у Дальстроя и другая миссия – комплексное освоение перемороженных, далёких, пустынных, необжитых пространств, вовлечение Дальнего Севера в «единый народно-хозяйственный комплекс страны». Магадан, дальстроевская столица, изначально мыслился не как американский Доусон – вахтовый город-призрак, фактически исчезнувший после выработки золота Клондайка, – а как полноценный современный город с развитой социальной сферой, культурой, позже – и образованием, наукой. Этим советский подход принципиально отличался от западного. У нас не просто вырабатывали месторождения ценных руд, но осваивали территорию, застраивали городами, дорогами и заводами, не считаясь с затратами.

Сначала трест находился в подчинении Совета труда и обороны СССР. В 1938 году его передали в ведение НКВД, переименовав в Главное управление строительства Дальнего Севера – сокращённо ГУСДС НКВД СССР или просто ДС (с этого же времени главу Дальстроя стали именовать «начальником», а не «директором»). Формально Колыма не входила в пределы гулаговского архипелага, поскольку Севвостлаг (УСВИТЛ – Управление Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей) замыкался на Дальстрой, а тот – напрямую на главу НКВД. Дальстрой относился к Дальневосточному, а позже Хабаровскому краю, но лишь формально. Де-факто это была территория с особым статусом, где власть советских и партийных органов была в значительной степени ограничена. Империя Дальстроя заняла гигантское пространство от Якутии до Чукотки, от Охотского и Берингова морей до Северного Ледовитого океана – в общей сложности до трёх миллионов квадратных километров, или одну седьмую площади СССР. Олег Куваев в «Территории» вывел Дальстрой под именем Северстроя: «На земле Северстроя слабый не жил. Слабый исчезал в лучший мир или лучшую местность быстро и незаметно. Кто оставался, тот был заведомо сильным».

В 1937 году – 51,5 тонн, в 1938-м – 62, в 1939-м – более 66 тонн, в 1940-м – 80 тонн (рекорд за всю историю Дальстроя)… Северо-Восток стал «валютным цехом страны». Если в 1930-х валюта была нужна для модернизации промышленности, то во время войны золотом расплачивались за материальную помощь союзников по антигитлеровской коалиции. В книге The Siberians канадский писатель и биолог Фарли Моуэт (1921–2014) приводит слова директора Северо-Восточного комплексного НИИ Николая Шило, с которым он встретился в 1969 году в Магадане: «После революции капиталистические страны, не сумев сокрушить нас силой, решили сделать это экономическими методами – изолировать от мира, не давая построить современное общество. К счастью, капиталисты не способны отказаться от выгоды. Оказалось, что мы можем приобрести что угодно, но только за золото… У нас были бы большие проблемы во время Великой Отечественной, не будь у нас колымского золота. В 1943 году на Колыму прибыл Аверелл Гарриман[10] с особой миссией – убедиться, что у нас достаточно золота, чтобы оплатить оружие и материалы. У вас говорят, что всё это давали русским бесплатно, но это неправда. Нам приходилось платить золотом. Гарриман был удовлетворён». В 1944 году Колыму посетил вице-президент США Генри Уоллес с той же целью: убедиться, что у русских хватит золота.

К 1953 году в пределах Дальстроя насчитывалось около 450 предприятий: приисков, рудников, фабрик, электростанций, радиоцентров, нефтебаз, портпунктов, аэродромов, школ, больниц, библиотек… В Дальстрое имелся свой авиаотряд (северные воздушные трассы торили знаменитые лётчики Леваневский, Мазурук, Водопьянов…) и флот. По состоянию на 1956 год Дальстрой дал в общей сложности 1148 тонн золота, 62 000 тонн олова, 3000 тонн вольфрама, 398 тонн кобальта, 120 тонн урана, добыл для собственных нужд десять миллионов тонн угля. Всё это, конечно, одна – парадная – сторона. Есть и другая, известная от тех же Шаламова, Гинзбург, Жигулина…

Политическая оттепель пришла на Колыму в 1953 году, когда была образована Магаданская область, а Дальстрой, переданный от МВД в ведение Министерства цветной металлургии, стал чисто хозяйственной структурой. 29 мая 1957 года решением Верховного Совета СССР о «дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством» Дальстрой упразднили. На его месте возник Магаданский экономический район, управляемый совнархозом. Великая и ужасная эпоха дальстроевских героев и мучеников завершилась, «комбинат особого типа» ушёл в прошлое и в легенды.

На базе горнопромышленных управлений Дальстроя создали Горное управление Магаданского совнархоза, позже реорганизованное в объединение «Северовостокзолото». Геологоразведочное управление Дальстроя преобразовали в Северо-Восточное геологическое управление, главным инженером которого стал Израиль Драбкин – прототип Робыкина из «Территории». Студент-геофизик Куваев впервые попал на Северо-Восток в начале переломного 1957 года и впоследствии сделал ликвидацию Дальстроя-Северстроя одним из главных сюжетных узлов своей «Территории». «Конец Северстроя означал конец эпохи в истории Реки, Территории и в какой-то степени государства. В этой эпохе тесно сплелись жёсткие законы освоения новых земель, государственная потребность в золоте и специфический образ жизни замкнутой организации, именуемой „комбинат особого типа“, – напишет он. – После Северстроя остались десятки заброшенных в тайге приисков, сотни километров автомобильных трасс, проложенных по следам легендарных маршрутов первооткрывателей золота. Остался Город, выстроенный на месте груды сваленных на морском берегу грузов. И ещё остался след Северстроя в судьбах и душах сотен тысяч людей».

На первом этапе собранные Билибиным и его коллегами материалы изучались и обрабатывались в Ленинграде и Москве. В 1939 году в Магадане создали Геологоразведочное управление Дальстроя, которое возглавил Валентин Цареградский (он проживёт долгую жизнь и даже придёт в Болшево к родным Куваева на день памяти писателя). В 1940-м появилась Центральная научно-исследовательская лаборатория для разработки методов обогащения руд, на базе которой в 1948 году появился ВНИИ-1 – Всесоюзный научно-исследовательский институт золота и редких металлов. Слово «Всесоюзный» отвечало действительности: институт имел филиалы на Алтае, в Ленинграде, в Сибири, в Средней Азии, на Урале, вёл научно-исследовательские работы по вопросам геологии, разведки и эксплуатации месторождений золота, редких металлов, угля. Первым директором ВНИИ-1 стал профессор Семён Александров – специалист по редким металлам, принимавший участие в создании советской атомной бомбы.

В 1960 году в Магадане открылось первое учреждение уже не отраслевой, а академической науки – Северо-Восточный комплексный НИИ Сибирского отделения АН СССР. Его организатором и первым директором стал Николай Шило (1913–2008). В Дальстрое он работал с 1937 года – начал с должности старшего смотрителя геологоразведочных работ в Колымском районе. С началом войны просился на фронт, но был оставлен в Дальстрое. В 1945-м он узнает, что оставшаяся в блокадном Ленинграде жена Валентина в 1942 году была убита и съедена каннибалами, которых потом нашли и расстреляли.

С 1949 года Шило работал заместителем директора по науке, а затем директором ВНИИ-1. В 1960-м он возглавил новорождённый СВКНИИ.

«Шило вывел наш институт из недр ВНИИ-1, который после этого стал прикладным институтом, а СВКНИИ занялся фундаментальными исследованиями. Главное у нас, конечно, геология. Но институт создавался как комплексный – это была одна из „фишек“ Николая Алексеевича. Здесь были химия, биология, науки о жизни… Он считал (и я с ним полностью согласен), что в таких удалённых от центра регионах, как наш, необходимы научные учреждения комплексного плана. В силу малочисленности населения, малого количества научных учреждений нельзя заниматься только одним, нужно брать всё», – рассказывает член-корреспондент РАН Николай Горячев, возглавлявший СВКНИИ в 2004–2017 годах.

Шило стал академиком АН СССР, Героем Соцтруда. Институтом руководил до 1985 года, причём в 1978–1985 годах одновременно возглавлял президиум Дальневосточного научного центра АН СССР (ныне ДВО РАН), базирующегося во Владивостоке. Руководителем он считался жёстким. Из воспоминаний доктора технических наук Виктора Перчука: «Характер у него был не ангельский. Да и откуда мог его характер быть мягким, если всю свою жизнь после окончания института он, будучи геологом, провёл в Магаданской области и в самом Магадане во времена расцвета ГУЛАГа. Говорили, что у себя в институте, когда ему секретарь докладывала об очередном посетителе, он отвечал ей: „Введите!“». Герман Павлов, геолог и спортсмен, создатель музея СВКНИИ, вспоминал о Шило: «Прошёл суровую школу Дальстроя, но… по трупам не ходил, хотя и либералом его назвать было трудно».

При этом Шило писал и публиковал стихи:

Тихо падают снежинки,И природа словно спит.Позамёрзли мочажинки,Лёд под лыжами звенит…

Или:

Меня пленят простор и дали,Я в жизни не искал уюта:Костёр и дымное ведро —Что лучше этого приюта?

За четыре дня до своего ухода в отставку, 27 декабря 1999 года, президент Борис Ельцин объявил академику Шило, на тот момент числившемуся в советниках РАН, благодарность за «большой вклад в развитие отечественной науки, многолетний добросовестный труд». Сам Шило за два года до ухода из жизни сказал в интервью журналу «Наука и жизнь»: «Когда я вглядываюсь в современный мир, возникший после поражения в холодной войне и исчезновения Советского Союза, мне на память приходят три бога из индийской мифологии: Брама – творец, Вишну – охранитель, Шива – разрушитель. Это три проявления конечной реальности, всегда пребывавшие в согласии. Теперь же они перессорились – равновесие потеряло устойчивость, наступил хаос. И моя единственная надежда состоит в том, что если система в философско-кибернетическом смысле характеризуется нелинейностью, то через хаос она приобретёт новое равновесие, но уже в другой ситуации, и в иной среде она будет характеризоваться иными параметрами».

М.н.с

Недолго покрутившись в Москве, Куваев, как он позже вспоминал, «самостоятельно додумался до апробированного поколениями вывода, что главное – это работа, вернее, степень её интересности. Всё остальное – сопутствующие явления…» Уже осенью 1961 года он посылает заявление на имя директора СВКНИИ Шило: «Прошу дать предварительное решение вопроса о возможности зачисления меня в число сотрудников руководимого Вами института. В настоящее время я нахожусь в отпуске, полученном мною от Северо-Восточного геологического управления. Отпуск получен с выездом в центральные районы страны и с последующим увольнением. Прибыть для работы в институте могу в конце декабря – начале января месяца. Желательным профилем работы является гравиметрия, в течение последнего года я работал в качестве старшего специалиста СВГУ по гравиметрии. Необходимые документы прилагаю».

До конца непонятно, собирался ли он вообще надолго задерживаться в столице. Датировки писем и других документов кое-где противоречивы, но ясно одно: уволившись из СВГУ и поехав в Москву, Куваев почти сразу же начинает зондировать почву на предмет возвращения в Магадан. Ответ пришёл на московский главпочтамт телеграммой до востребования (постоянным адресом вечный бродяга обзаведётся гораздо позже, но и потом, когда он будет жить под Москвой, многие по привычке будут писать ему до востребования) за подписью и.о. директора института: «СВКНИИ предлагает вам работу специальности должности младшего научного сотрудника тчк Выезжайте проезд общих основаниях Фирсов».

Приехал он в Магадан на несколько месяцев позже, чем планировал вначале. Приказ № 76 по СВКНИИ от 2 июля 1962 года:

«Назначить тов. Куваева Олега Михайловича, прибывшего по приглашению Института, на должность и.о. младшего научного сотрудника геофизической лаборатории с 1 июля с.г., с окладом 170 руб. в месяц. И.о. директора института Л. В. Фирсов».

Позже Куваева, как полагалось по правилам академической демократии, на учёном совете избрали младшим научным сотрудником. В трудовом договоре от 1 июля 1962 года, подписанном Фирсовым и Куваевым, последний обязуется проработать пять лет, «честно и добросовестно выполнять порученную работу». Приличный по тем временам оклад, через каждые 12 месяцев – выплата надбавки в размере 10 % от месячного заработка без учёта районного коэффициента и вознаграждения за выслугу лет, с увеличением в дальнейшем заработка на 10 % за каждые 12 месяцев работы. Тогда приглашаемым, переводимым или направляемым на Крайний Север лицам оплачивали проезд (включая членов семьи), выдавали единовременное пособие. Плюс льготы, дополнительные 18 дней к отпуску. На весь период действия трудового договора за работником сохранялась жилплощадь в том городе, откуда он приехал, – действовала схема «двойной прописки». Эти и другие преференции давали результат: люди ехали на восток и север.

Куваев попал в геофизическую лабораторию, которую возглавлял Виль Якупов, знакомый ему по работе в СВГУ. О значимости геофизического направления для института говорит хотя бы тот факт, что в СВКНИИ было два зама по науке: один основной, второй по геофизике (Андрей Николаевский). Вот как Куваев вспоминал своё прибытие в институт: «Учреждение, приславшее телеграмму, недавно лишь организовалось, коридоры пахли свежей краской, полного штата сотрудников не было, а кто был, те с весны разбежались по экспедициям, и потому в коридорах было тихо, прохладно и пусто. Верховную власть осуществлял заместитель директора по научной части, чрезвычайно острого ума мужчина, который делил время между этой верховной властью и дебрями абсолютного возраста Земли. Ничто другое его вроде бы не интересовало».

«Институт был молодой, малоостепенённый. Кандидатов были единицы, была мотивация работать, жизнь бурлила», – рассказывает Николай Горячев.

Кандидат географических наук Анатолий Ложкин, в 2016 году отметивший восьмидесятилетие, – один из старейших сотрудников СВКНИИ. В институте он работает со дня основания. Именно Анатолий Ложкин считается «отцом» знаменитого мамонтёнка Димы, пролежавшего в мерзлоте сорок одну тысячу лет и найденного на реке Киргилях в 1977 году. Анатолий Владимирович был первым учёным, познакомившимся с мамонтёнком. Позже он отправил находку, названную в честь обнаружившего её бульдозериста Дмитрия Логачёва, «на материк». В куваевские времена Ложкин был учёным секретарём. Он рассказывает: «Шило тогда брал молодых, у всех глаза горели. Каждый болел своей работой. Я занимался радиоуглеродным методом – мог вскочить ночью, побежать в институт… Олег попал в очень благоприятную, доброжелательную обстановку».

Борис Седов вспоминает: «Да у нас все были какие-то фанатики. Идёшь ночью по городу – окна горят или в институте, или в геологическом управлении».

Седов буквально спас ценные документы певекско-магаданского периода Куваева: отчёты «мэнээса», планы экспедиций, письма, статьи, рапорты – от приёма на работу до увольнения (именно «рапорты», как в армии, – наследие Дальстроя?). В них ценны не только слова – сама машинопись, шрифт, оттенок бумаги… У Бориса Михайловича хранится и первая куваевская книга «Зажгите костры в океане», подписанная автором: «Пусть будет солнце, пусть будет сейсмика, пусть живёт Пикассо, а гравика будет всегда… Боря. От души. Олег».

Борис Седов на год старше Куваева. Когда один из авторов этой книги встретился с ним в 2016 году, Седов работал в СВКНИИ и ещё в нескольких местах, бегал на лыжах, ходил на байдарке по Охотскому морю… Седов, Ложкин – прекрасные крепкие мужики; если слово «старый» к ним и подходит, то лишь в значении «матёрый». Те самые «полярные супермены» Куваева, люди настоящего дела и при этом интеллектуалы. Кто самый крутой – депутат, бизнесмен, шоумен? Самые крутые – вот эти крупнокалиберные мужики одного с Куваевым и Гагариным поколения. Надо сказать, что Гагарин и Куваев совпадают не только годом рождения, но даже типажом: невысокие, крепкие, с ярко-синими глазами. Жизнь Куваева – приземлённый в хорошем смысле слова вариант гагаринской судьбы.