Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке

Солнце печёт. Вот так август! И нерпы высовывают любопытные обтекаемые головы из воды. Глаза будто подведены для красоты тушью.

25 августа

Опять крепчает (в который уже раз!) ветер. Скажу прямо: страшно в темноте на волнах в такую погоду. Чтобы немного отвлечься, прошу Мишу спеть что-нибудь. Потом надумали вскипятить чай. Налили в ведро воды, на ведро – миску с бензином и сверху чайник. Всё это повесили на вёслах поперёк бортов. Граммов 400 бензина хватило, чтобы чайник закипел.

Отдельный сюжет – упомянутая в отчёте история с собачьей упряжкой: в колхозе собак не оказалось, и Куваев на лыжах пробежал 15 километров от базы партии в Усть-Чауне до землянки охотника Василия Тумлука в устье реки Лелювеем: «Тумлук, низкорослый и сутуловатый, как большинство тундровых охотников, отлично говорил по-русски… Дать собак он отказался наотрез. Это было в общем-то справедливо, так как я сообщил ему, что в жизни не ездил на собаках. Ехать со мной он также не хотел, ссылаясь на занятость хозяйством. Я извлёк содержимое рюкзака. Но через час добился лишь того, что Василий Тумлук стал считать меня неплохим человеком и потому подробно объяснил, почему нельзя ехать…

– Собачки устали, – объяснял Василий. – Длинный сезон, всё время в работе. Сейчас весна. Тяжёлый снег. Длинный перегон.

Но ехать всё-таки было надо. И где-то во втором часу ночи Тумлук с этим согласился…»

Куваев заносит в записную книжку клички собак, записывает чукотские выражения… С Тумлуком они добрались до Айона, пройдя за сутки 90 километров. Обратно тронулись другим, более длинным маршрутом. «Этот затяжной беспрерывный рейс продолжался около тридцати часов. После него собаки и мы два дня отлёживались и откармливались. Аня, жена Тумлука, кормила нас рыбьими брюшками, собак – обильно сдобренной жиром манкой. Нерпичьим жиром я мазал лицо, которое обгорело на весеннем солнце и воспалилось. Через два дня Тумлук сдал мне в аренду упряжку из шести собак, нарту, немного корма, подарил кухлянку, и я начал работать самостоятельно, без каюра, решив сделать как можно больше маршрутов, пока держится лёд на губе», – вспоминал Куваев.

В те дни, когда партия напрасно ждала вертолёта, Куваев впервые увидел розовую чайку, о которой он потом будет столько писать. Впервые эту птицу добыл английский мореплаватель Джон Росс в 1823 году на полуострове Мелвилл в Канаде. Нансен заявлял: «Я готов раз увидеть розовую чайку и умереть». Редкая птица стала символом Арктики. В 1904 году зоолог Сергей Бутурлин нашёл гнездовья розовой чайки в Нижне-Колымской низменности, и долгое время считалось, что она гнездится только там. Но гнездовья обнаружились и прямо у базы куваевской партии – Олегу их показали местные рыбаки: «Мы отошли от базы не больше километра. Низовья Чауна изобилуют мелкими тундровыми озёрами… Мы остановились у ничем не примечательного озерца. Стая маленьких чаек кружилась над нами. Ей-богу, я не видел в них ничего особенного, необычным был только полёт – чайки кружились в неровном, изломанном полёте и совсем нас не боялись». Рыбак застрелил одну из птиц, и она легла на ладонь Куваева: «Перья на груди были окрашены в нежнейший розовый оттенок. Такой цвет иногда приобретает белый предмет при закате солнца. Клюв и лапки были яркого карминно-красного цвета, верхняя часть крыльев, особенно плечи, жемчужно-серого или, скорее, голубоватого оттенка, и вдобавок шею украшало блестящее, агатового цвета ожерелье» (птица эта не в прямом смысле розовая, как фламинго; речь скорее о тонком «закатном» оттенке груди и брюшка, в полёте эту розовость разглядеть непросто). Олег дал себе слово никогда не убивать эту птицу. В 1964 году он вновь встретится с ней в низовьях Колымы и сделает осторожное предположение о том, что ареал розовой чайки расширяется. В 1986 году журнал «Вокруг света» сообщил о новых находках гнёзд розовых чаек на востоке Таймыра, в низовьях Лены, в Гренландии, на Камчатке… Розовая чайка, один из любимых куваевских образов, – это не синица в руках и даже не журавль. «Люди, видевшие её, навсегда заболевали двумя болезнями: противоестественной тягой к полярной стуже и отвращением к суете обыденной жизни», – говорится в «Тройном полярном сюжете» Куваева (сначала эта повесть, первый вариант которой написан ещё в 1961 году, называлась «Розовая чайка», затем она выходила как «Птица капитана Росса»). Прототипом главного героя повести Сашки Ивакина, которому, как уже говорилось выше, Куваев дал девичью фамилию матери и часть собственной вятской биографии, стал Альберт Калинин – «приятель по… скитаниям в тундре и по льду, собутыльник и партнёр по беспутствам» («Идеальный спутник. Сильный и, главное, спокойный», – характеризует его Куваев во время полевого сезона 1959 года в записной книжке).

Интересно, что в этой повести (имеющей некоторые параллели с каверинскими «Двумя капитанами»), помимо розовой чайки, появляется целый ряд героев, мелькающих в других произведениях Куваева: чукотская девочка Анютка, «авиационный циркач» с репутацией аварийщика – бортмеханик Витя Ципер (возможный прототип – Виктор Михальченко), бичеватый Васька Феникс…

Не менее ценным для Куваева было пройти по местам, впервые описанным в середине XVIII века полузабытым мореплавателем Никитой Шалауровым – «доброй памяти отчаянным человеком». Эта фигура (как и другие здешние первопроходцы – например, Михаил Стадухин) притягивала Куваева не меньше розовой чайки.

С острова Айон после месячной работы возвращались на полуфанерной лодке-«утюге»: «Последним приключением этого года был шторм, который застиг нас перед мысом Горбатым. Мотор наш окончательно перестал уже тянуть, и, чтобы ускорить дорогу, ещё на острове мы сделали из плавника мачту и сшили парус из джутовых мешков[5]… У берега был сильнейший накат, и втроём мы не могли бы выдернуть на него лодку сразу же, как пристанем… Аппаратуру мы спасли, но всё остальное вымокло безвозвратно». С трудом выбравшись на берег, геологи трое суток чинились и сушились у рыбаков из айонского колхоза.

Снова процитируем отчёт о работах 1959 года: «Задачу по сбору полевого материала… партия выполнила полностью со значительно большим охватом площади гравиметрическими работами против проектной… Получены первые на Чукотке данные гравиметрической съёмки… Сотрудникам партии пришлось пройти пешком в маршрутах более 500 км, около 250 км было сделано по рекам на лодке, 500 по морю и свыше 300 пройдено на собачьих упряжках». Далее – выписка из протокола техсовета: «Результаты весьма интересны. Желательно дальнейшее проведение работ. Считаю, отчёт заслуживает хорошей оценки. Главный инженер Чаунского райГРУ Н. И. Чемоданов».

Борис Седов: «Новизна этих работ заключалась не только в первых сведениях о геологическом строении шельфа, но и в выполнении исследований со льда. Результаты этих работ не могли быть опубликованы, поскольку они были связаны с гравиметрией и помечены грифом „Совершенно секретно“».

Яков Ларионов: «Такой комплекс методов на Чукотке применялся впервые… В процессе работы проявилась связь нескольких сторон натуры Куваева. Первая – его энергия, настойчивость… Ещё во время организационного периода, зимой, зная о том, какие работы будет проводить, он самостоятельно организовал маршрут из Певека на остров Айон и провёл геофизический профиль, который потом послужил тому, чтобы все объёмы исследований были проведены своевременно и качественно… Не менее важным оказалось его умение действовать оперативно. Когда не появился вертолёт, он мог сидеть и ждать его… но Куваев решился на пеший переход… Предельно тяжёлый переход на минимальном рационе питания, затем сразу же в обратную дорогу, с середины пути – вновь жёсткое лимитирование продуктов… Но ведь весь комплекс работ завершён успешно!»

Лев Хрузов: «Считаю нужным ещё раз подчеркнуть… черты характера: упорство, я бы даже сказал, хорошее деловое упрямство… Надо признать, что Олег Михайлович чуть ли не чудом вывернулся с транспортом, но работы не сорвал. Конечно, потом винил начальство, в отчёте так прямо и написал, что партии требовалась значительно большая помощь, особенно транспортом… Обвинения адресовались непосредственно начальству, и здесь проявилась ещё одна черта характера Куваева: прямота, смелость в словах и на деле. Надо знать очень властный, а временами и жёсткий характер… Николая Ильича Чемоданова… Уже начальные годы работы Куваева в геологии говорят о том, что Олег был незаурядным геофизиком, и, если бы он не стал писателем, я уверен, достиг бы немалого в геофизике».

Литератор из Певека О. Михайлов

К этим же годам относятся первые (после «За козерогами») литературные публикации Куваева.

Писать он начал сразу же по прибытии на Чукотку – о чукчах, геологии, охоте… С 1959 года его рассказы и очерки стали появляться в печати, начиная с районной газеты «Чаунская правда» (впоследствии переименована в «Полярную звезду»).

При газете действовало литературное объединение, одним из создателей которого был журналист, завотделом писем Владимир Курбатов. Тут же бывал прозаик Николай Балаев. С Куваевым они быстро сдружились.

Курбатов вспоминал: в конце 1958-го или в начале 1959 года на собрании литобъединения появился «коренастый, несколько небрежно, по тогдашней моде геологов Певека, одетый парень». Обратим внимание на это «по тогдашней моде», хотя и «небрежно». При всём презрении к потребительству и мещанству Куваев, несомненно, уделял внимание своему внешнему виду: броские яркие куртки, тёмные очки, трубки, аккуратная борода… Это было геологическое полярное щёгольство – сродни щёгольству моряцкому. Магаданский писатель и друг Куваева Юрий Васильев утверждал, что трубку Олег курил просто из удобства: «В дороге, когда куришь трубку, руки свободны, и, когда сидишь за машинкой, дым тоже не ест глаза, как от сигареты». Но он же признаёт: Олег любил хорошие ружья (умудрялся доставать «иномарки»; однажды записал, что старенькие одностволки одушевляются их владельцами), ножи, трубки, лодки, моторы. Когда ему подарили медную подзорную трубу, радовался, как ребёнок. Как-то послал Мифтахутдинову охотничий нож: «Я его таскал несколько лет. Не сломается в отличие от магазинных… Медведя и этим я обдирал…» После смерти Куваева Мифтахутдинов передал нож в школьную библиотеку посёлка Омолон. Много позже дочь Мифтахутдинова Наталья пыталась отыскать этот нож, но школу к тому времени «оптимизировали», и следы куваевского клинка потерялись.

Северным дебютом Куваева стал рассказ или, скорее, очерк «По земле чаучу и кавралинов» (в первой публикации – «каваралинов»; чаучу – это тундровые оленеводы, кавралины – разъездные торговцы-менялы). Он вышел осенью 1959 года в «Чаунской правде» за подписью О. Михайлов – видимо, из скромности автор не стал подписываться настоящей фамилией, хотя первая публикация в «Охоте и охотничьем хозяйстве» вышла под именем О. Куваева (псевдоним О. Михайлов возник в результате превращения отчества писателя в фамилию). Именно этим произведением Куваев открыл свою главную – чукотскую тему, одновременно продолжая начатую на Тянь-Шане этнографическую линию.

В том же 1959 году «Чаунская правда» публикует рассказ «Охота на моржей» и очерк «За моржами», весной 1960-го – «Лёшку из племени онкилонов», также за подписью «О. Михайлов». Уже в мае 1960 года очерк «Зверобои» выйдет за подписью «О. Куваев». Но «Четвёртый шпангоут», который впоследствии превратится в рассказ «С тех пор, как плавал старый Ной», появится в печати осенью 1960 года опять за авторством О. Михайлова (заметим, что в начале 1970-х в газете «Магаданский комсомолец» выходили фантастические рассказы-миниатюры О. Михайлова, но это был другой – настоящий Михайлов).

Вскоре тексты Куваева – уже под реальной фамилией – появляются в областной газете «Магаданская правда» (с начала 1930-х до 1954 года выходила под названиями «Дальстроевец» и «Советская Колыма») с подачи чукотского собкора этого издания Петра Подберёзного. В январе 1960 года «Магаданка» публикует рассказ «Хозяин тундры» (ранняя редакция «Гернеугина, не любящего шума»), в сентябре 1961 года – «Поездку в тундру».

В это же время рассказы Куваева при содействии главного редактора Магаданского книжного издательства Кирилла Николаева попадают в альманах «На Севере Дальнем»: в 1959–1960 годах здесь выходят «По земле чаучу и кавралинов» (с подзаголовком «Из записной книжки геолога»), «Гернеугин», «Зверобои».

В 1960-м «На Севере Дальнем» публикует и написанную годом раньше первую, геологической тематики повесть Куваева – «В то обычное лето» (впоследствии она превратится в «Зажгите костры в океане»). Оттепельно-смелые рассуждения героев о «произволе всякого рода вождей» из повести, правда, вымарали.

В июле 1960 года «Зверобоев» перепечатал журнал «Охота и охотничье хозяйство», где Куваев дебютировал тремя годами раньше.

Курбатов вспоминал: над рассказами Куваев работал медленно (над отчётами и научными статьями – напротив, стремительно!), много правил, а иногда «напрочь переделывал написанное».

«В геологию меня не требовалось тянуть, я с детства настроен был на такую или аналогичную профессию. А вот в литературу нужно было подтолкнуть», – вспоминал Куваев. В Певеке его подтолкнули, но он ещё сомневался. Писал друзьям, что не думает всерьёз заниматься «этим делом» – литературой… Или лукавил? Вот в 1960 году пишет Попову, что раздумал поступать в Литинститут, мол, рано, а главное, это ставка на «очень неважную карту»: в активе лишь несколько напечатанных очерков и рассказов. Выходит, в этот период молодой перспективный певекский геофизик всё-таки думал о Литинституте.

Путь киновари

Первая публикация далеко не всегда равнозначна полноценному вхождению в литературу. Чтобы писательский дебют не сводился к начальной строчке в будущей библиографии, а приобрёл статус вызвавшего резонанс события, необходимы либо зарегистрированная «волна» реальных читательских откликов, либо трансформация текста во что-то иное – разгромную или, наоборот, хвалебную рецензию профессионального критика, литературную премию, экранизацию, театральную постановку и проч.

Вкус славы, пусть и регионального масштаба, Куваев впервые ощутил в начале 1960 года, когда его второй по счёту рассказ – «Гернеугин, не любящий шума» – неожиданно «выстрелил» пять раз подряд. Два из этих выстрелов были печатными (рассказ почти одновременно появился в магаданском альманахе «На Севере Дальнем» и соседствующей с ним газете «Магаданская правда»), а ещё три, как бы сейчас сказали, носили аудиальный характер, что выразилось в трансляции «Гернеугина» по Магаданскому радио. Сначала рассказ исполнили, условно говоря, для пробы, зато потом – уже на бис, внимая требованиям восторженных слушателей.

Рассказ этот и сейчас выдерживает проверку на эстетическую прочность, хотя поразить воображение сегодняшнего читателя какими-то сверхвыдающимися достоинствами, безусловно, уже не может.

Поэтому возникает закономерный вопрос: что послужило причиной того резонанса, который «Гернеугин» вызвал среди магаданских ценителей изящной словесности?

Сразу надо сказать, что популярность, кратковременная или длительная, не всегда может быть объяснена внятными рациональными критериями. Довольно часто, если не чаще всего, она представляет собой таинственную коллективную зачарованность совершенно заурядным предметом, магическое воздействие которого прекращается так же неожиданно, как и начинается (человеку наших дней, например, совершенно не понять, как возглавляемая Марком Боланом английская рок-группа Т. Rex могла собирать стадионы или что заставляло позднесоветского обывателя восторженно тянуться к яблокам, разложенным Михаилом Муромовым прямо на снегу).

Однако в случае с «Гернеугином» секрет популярности текста разгадке, на наш взгляд, вполне поддаётся. Скорее всего, повышенную востребованность куваевского рассказа обусловила нестандартная трактовка традиционной производственной темы. Советский читатель 1950-х годов был приучен к тому, что она воплощалась посредством определённых, изрядно всем надоевших шаблонов. Улучшение работы доменных печей, повышение яйценоскости кур, увеличение посевных площадей, обнаружение залежей полезных ископаемых и т. д. – всё это подчинялось жёстким схемам, регулирующим как расстановку персонажей, так и их взаимодействие друг с другом. На пути к перечисленным целям главный герой преодолевал вялое сопротивление потешных бюрократов, не умеющих оперативно откликаться на взвешенно-мудрые решения партии и правительства, или же успешно противостоял тем испытаниям, которые насылала на него мать-природа, оберегающая свои сокровища.

В самом обобщённом виде «Гернеугин» соответствует привычной схеме: действие разворачивается вокруг поиска месторождения ртути на берегах Чукотского моря. Но в своём рассказе Куваев отказывается от многократно апробированных предшественниками повествовательных приёмов (имитация экспедиционного дневника, борьба с притаившимися с колчаковских времён вредителями, марш-бросок через тундру под аккомпанемент беснующейся пурги и последняя, растянутая на несколько недель банка тушёнки, популяризация научных сведений о строении земной коры и т. п.). Вместо этого он помещает в литературный пункт наблюдения за происходящим «смотрителя», который парадоксальным образом сочетает в себе сразу три функции – вредителя, помощника и дарителя. Старый чукча Гернеугин, живущий на мысе Нутепельмен (реальный топоним, означающий «земля во мгле» и ассоциирующийся с книгой Герберта Уэллса «Россия во мгле»), и есть этот «смотритель». Спокойную жизнь Гернеугина, проводящего время в охоте за пушным и морским зверем, нарушает вторжение чужаков – геологов, занимающихся поиском ртути на периферии его владений. Постоянными взрывными работами посланцы Большой земли лишают Гернеугина законной добычи: «песец слышит – уходит, олень морду от ягеля отрывает, слушает – убегает, нерпа в воде пугается». Из-за чрезмерной, хотя и законной активности пришлых рудознатцев приходит конец экологически безупречной философии Гернеугина («Тихо надо жить в тундре, шуму совсем не надо»).

Впрочем, вопреки всем стараниям, ртуть геологам не даётся, «прячется» от них, и они собираются покинуть охотничьи угодья Гернеугина, чтобы попытать счастья на новом месте. Перед самым отъездом торопливый начальник геологической партии вручает Гернеугину бумажку с образцами ртутной руды, чтобы тот знал, как она выглядит: «может, увидит – покажет». Адепт тундрового исихазма не спешит её разворачивать, поскольку полностью убеждён в скорейшем возвращении утраченного слияния с природой и не собирается тратить время на разглядывание сомнительных подарков. Но любопытство берёт своё, и Гернеугин с ужасом обнаруживает, что провоцирующая нарушение тишины ртуть нисколько не похожа на содержимое градусников, представляя собой маленькие красные камни – точно такие же, какие в изобилии встречаются на мысе Нутепельмен. Поначалу Гернеугин хочет сохранить status quo, дав откочевавшим далеко в сторону от «правильного» места геологам возможность самим искать то, что им нужно. Но уже очень скоро он, терзаемый воспоминаниями о трудовом энтузиазме упорных, хоть и не слишком удачливых рудознатцев (особенно Гернеугину запомнился «беловолосый парень», который «на холоде, когда даже собаки носы в хвосты утыкают, в одной лёгкой рубашке долбил… землю»), принимает решение догнать экспедицию и поведать её участникам, где именно находится столь нужная им кроваво-красная киноварь.

Настигнув геологический отряд, Гернеугин передаёт его начальнику образцы киновари, собранные на мысе Нутепельмен, превращаясь из пассивного вредителя одновременно и в помощника, и в дарителя. Итогом этого альтруистического поступка становится приобщение родных мест Гернеугина к индустриальной симфонии горнодобывающей цивилизации, наполненной «хлопотливым перестуком захлёбывающихся тракторных моторов» и частыми взрывами. Сам же Гернеугин, добровольно отказавшийся от прежней автаркии, переселяется туда, куда все эти звуки пока ещё не доносятся. В знак благодарности осчастливленные геологи сооружают ему новый дом, конструкция которого не имеет ничего общего с оставленной на мысе Нутепельмен старой землянкой.

Таким образом, основа первого по-настоящему популярного рассказа Куваева – история о поиске. Если, согласно Борхесу, всё сюжетное разнообразие мировой литературы сводится к четырём ключевым историям, то у Куваева держателем контрольного пакета повествовательных акций является именно история о поиске. Можно даже утверждать, закрывая глаза на немногочисленные исключения, что совокупность куваевских текстов – очерков, рассказов, повестей и романов – образует одну универсальную формулу, в которой переменными величинами выступают разнообразные объекты поисковой деятельности: ртуть, серебро, золото, кости ископаемых животных, причины таинственных заболеваний и т. д. Не нужно, впрочем, думать, будто писатель в каждом новом произведении механически заменяет один объект другим, довольствуясь обычной сменой антуража. Его больше занимает не возможность показать аудитории что-то принципиально новое по теме («Про золото уже читали? Настала пора узнать, как добывают нефть!»), а стремление взглянуть по-новому на нечто уже известное и привычное.

В «Гернеугине» такое смещение взгляда происходит за счёт наделения заглавного персонажа особой оптической системой, обеспечивающей многократное отклонение изображения от исходных объективных параметров.

Первой «линзой» в ней можно считать изначальное отсутствие у Гернеугина заинтересованности в обретении вечно ускользающего от геологов природного объекта. Поначалу Гернеугин наблюдает за пришлецами едва ли не враждебно, что создаёт остраняющий эффект. Дополнительным «генератором» остранения становится принадлежность Гернеугина не к цивилизации, которую воплощают оснащённые по последнему слову техники геологи, но к природе, диктующей ему ритм и смысл повседневного поведения. И, наконец, мощным остраняющим средством выступает язык описания событий, используемый старым чукотским охотником.

Напомним, что приём остранения, по формулировке Виктора Шкловского, состоит в том, что писатель «не называет вещь её именем, а описывает её, как в первый раз виденную, а случай – как в первый раз произошедший, причём он употребляет в описании вещи не те названия её частей, которые приняты, а называет их так, как называются соответственные части в других вещах». Именно таким – толстовским – способом Гернеугин, ведомый Куваевым, и создаёт словесные портреты всего того, с чем сталкивается на протяжении повествования. В частности, ртуть для него – это «вода, тяжёлая, блестящая, такая, что в стеклянных трубках лежит, которые доктор за пазуху суёт». Сеанс радиосвязи воспринимается им через призму реалий знакомой северной природы («Быстро стучал в его землянке маленькой ручкой о чёрный ящик человек, совсем как рассерженный лемминг, коротким писком отвечал ему ящик»). Фотоаппарат в руках журналиста он приравнивает к очень «короткому ружью», предназначенному для того, чтобы особым образом стрелять, и т. п.

Но необычность конструкции «Гернеугина», изготовленного не на заводе крупнопанельного арктического «прозостроения», а вручную, по собственному писательскому проекту, одним лишь остранением не исчерпывается. К симбиозу производственной и этнографической прозы Куваев добавляет как минимум ещё один компонент – мифологический. Однако и этот компонент не выглядит как нечто механически присоединённое. Начнём с того, что он органически связан с мифологически-«первобытным» мышлением самого Гернеугина. Такое добропорядочное соседство и позволяет без какой-либо искусственной мотивации поместить в текст геологической тематики аутентичное чукотское сказание о происхождении киновари, которое имеет смысл процитировать целиком.

«Давно, очень давно, когда не было ещё на мысе Нутепельмен моря, людей, зверя, а были одни камни и трава, из далёкой земли мэрекенской пришла сюда девушка, – выгнал её из дому отец. Сюда, на камни, пришла девушка, здесь плакалась звёздам, матери Великой Тундре: как жить ей без людей, без зверя, – не знала. Звёзды, земля научили девушку. В своих ладошках снег растопила она, море сделала, из крепкого камня сделала людей – кавралинов. Далеко за перевалом убила нерпу девушка, на ремне сюда притащила, оживила. Моржа притащила, оживила. Капала по дороге кровь из зверя, на земле застывала. Здесь, на мысу, отдыхала девушка, крови много в земле скопилось. Моет её река, красной пеной устилает песчаную косу, внук его (Гернеугина. – Примеч. авт.), Тоянто, играет красными камушками».

В этом фрагменте, отсылающем к эскимосско-чукотским представлениям о хозяйке морских зверей Седне, мы наблюдаем целую связку мифологических мотивов и ассоциаций. Во-первых, в ней задействован архаический мотив тождества микро- и макрокосма, не ограничивающийся чукотской или палеоазиатской традицией (по древнегреческим легендам, например, люди произошли из камней, которые после всемирного потопа бросали за спину Девкалион и Пирра). Во-вторых, она проецирует сюжет куваевского рассказа на такую мифологему новейшего времени, как понятие «крови и почвы» (понятие это дискредитировано официальной идеологией национал-социализма, но в своих истоках оно было лишь популярным концептом, применявшимся и в антропогеографии Фридриха Ратцеля, и в геополитических построениях Поля Видаля де ла Блаша, и в историософии Освальда Шпенглера). Если разобраться, Гернеугин отказывается от взрастившей его «питательной смеси» крови и почвы в пользу тех, кто стремится присвоить её жизненную силу, сделать её предметом добычи, транспортировки и торговли. И неважно, что это умерщвление кроваво-красной субстанции, представляющей собой дух и душу этой земли, происходит в благих целях и под красивыми лозунгами коммунистического строительства. Единая целостность крови и почвы родных для Гернеугина мест не может быть разбита на составные части хотя бы потому, что она существует не как механический конгломерат одного и другого, а как их нераздельное единство: песчаную косу Нутепельмен устилает кровь-почва, таящая в себе не один кровь-камень.

В-третьих, и это самое главное и интересное, в сочетании с другими сюжетными звеньями «Гернеугина» миф о происхождении красных камней на мысе Нутепельмен отсылает нас к важнейшей составляющей всего куваевского творчества – регулярно воспроизводимой алхимической символике. Действительно, ничто не мешает отождествить идейную структуру «Гернеугина» с погоней за духом Меркурием, персонифицирующим тайную субстанцию превращения чего-то наличного, доступного во что-то чаемое, желанное (низменного – в предельно возвышенное, грубо материального – в утончённо духовное, лунного серебра – в солнечное золото и т. д.).

Выявление алхимических подтекстов «Гернеугина» лучше всего начать с апелляции к трактату итальянского мистика Чезаре делла Ривьера «Магический мир героев», опубликованного в 1605 году и переизданного Юлиусом Эволой уже в XX веке. В нём есть пассаж, который отчётливо проецируется на изложенную выше легенду о киновари. «Поскольку кровь является средоточием жизненных духов, – пишет делла Ривьера, – она содержит в себе духовную жизнь всего. Об этой крови говорит Орфей в Лапидариях, где утверждается, что кровь Сатурна, пролившись на землю, загустела и превратилась в камень: в этих словах содержится полностью вся природная магия, как теоретическая, так и практическая… Рассуждая, мы можем каббалистически прочесть, что магическая кровь обеспечивает нам здоровье жизненных духов, поскольку содержит в себе упомянутую квинтэссенцию… Эту кровь называют Молоком Девы, под Девой подразумевая Луну».

Как подметил Карл Густав Юнг, алхимики, говоря о Меркурии, определённо имели в виду ртуть, но ртуть особого рода: «эссенцию, влагу или принцип, кроющиеся за химическим элементом „ртуть“ или где-то внутри него, – именно то непостижимое, завораживающее, раздражающее и ускользающее нечто, которое притягивает к себе бессознательную проекцию». Если Меркурий, подчёркивает Юнг, освобождается из своего земного заточения, то становится «сверхличной самостью», венчающей процесс человеческой индивидуации.

При желании можно даже подыскать параллели к сюжетной архитектонике «Гернеугина» в иллюстративном ряду некоторых алхимических трактатов. Вот как Юнг описывает один из входящих в этот ряд рисунков: «На переднем плане, перед горой, на которой высится храм адептов, стоит человек с завязанными глазами, позади него другой человек преследует лису, которая исчезает в норе, прорытой в склоне горы. „Животное-помощник“ показывает путь к храму. Лиса или заяц – это „ускользающий“ Меркурий в роли вожатого». Нет надобности затрачивать какие-либо усилия, чтобы сопоставить человека с завязанными глазами с живущим патриархально-растительной жизнью Гернеугином, преследователя скрывающейся лисы – с одним из геологов, ищущих киноварь, саму лису – с воплотившимся в киноварь Меркурием. И хотя в системе алхимических символов лиса напрямую не соотнесена с ртутью, куваевский текст даёт нам пищу для её «приманивания». В аутентичных сочинениях добытчиков «философского камня», к примеру, лиса часто символизирует временно затвердевшую красную серу, что позволяет поставить её в пару к нутепельменовской киновари. Поиски ртути, оборачивающиеся лишением Гернеугина покоя и тишины, также описываются в куваевском рассказе как охота за хитроумным животным: «Потеряли люди ртуть. Ехали в тундру, думали, много её будет, а нашли мало, где спряталась – неизвестно. <…> Через неделю за перевал на север поедут, там искать будут. <…> Думают, может, не уйдёт от них ртуть, может, поймают». Видя, как молодой светловолосый парень, поразивший его способностью работать в самый лютый холод, продолжает стучать ломом о землю, Гернеугин думает: «Зря стучит этот парень, на пустом месте думает капкан ставить, беглянку ртуть ловить». Но при этом сам Гернеугин намерен и дальше продолжать добычу своего собственного зверя – не алхимического, а земного, профанного. «Очень большая тундра, пусть эти беспокойные люди воду ищут, а он будет нерпу стрелять, песца, рыжую лисицу ловить».

Таким образом, можно сказать, используя юнгианскую терминологию, что рассказ «Гернеугин, не любящий шума» сводится к встрече с запертым в недра земли духом Меркурием и изображает «духовное приключение, выпавшее на долю слепого, непробудившегося человека». Добавим, что в дальнейшем Куваев будет уделять повышенное внимание приключениям уже пробудившихся людей, таких, допустим, как Илья Чинков по кличке Будда («будда» в переводе с санскрита означает «пробудившийся», «просветлённый»).

Возникает закономерный вопрос: является ли сближение образной системы раннего куваевского текста с алхимической символикой и существующей традицией её интерпретации чем-то большим, чем литературоведческая «игра в бисер», построенная, как одноимённое развлечение в знаменитом романе Германа Гессе, на установлении связей между, казалось бы, автономными предметами из разных сфер бытия?

Отвечая на него, проще всего было бы сослаться на то, что каждая ипостась Меркурия укоренена в коллективном бессознательном и поэтому может быть обнаружена не только на территории алхимического Великого Делания, но и там, где проходят партии чукотских геологов, получивших в своё время профессиональное химическое и геодезическое образование. Но такое объяснение неизбежно соседствовало бы с той двусмысленной лёгкостью, которая позволяет применять, скажем, теорию Фрейда к чему угодно, опознавая фаллическую символику даже в простом карандаше или шариковой ручке. По-настоящему убедительные аргументы должны располагаться за пределами того «круга», который очерчивают металлопланетные алхимические символы и соответствующие им элементы периодической системы Менделеева. Иными словами, необходимо свидетельство, фиксирующее реальный, а не гипотетический интерес Куваева к алхимической проблематике. Только в этом случае все наблюдения и догадки о «меркурианском» подтексте «Гернеугина» получают опору не только внутри самого рассказа (руководствуясь той или иной литературоведческой методикой, таких опор можно соорудить бесчисленное множество), но и в индивидуальной психологии его автора.

В записной книжке Куваева, относящейся к периоду, в который был написан и напечатан «Гернеугин, не любящий шума» (1959–1960), находим пометки о замысле создания книги «В поисках философского камня». Судя по всему, эта книга научно-популярного жанра предполагала обращение к таким вопросам, как взаимодействие интуитивного и рационального в геологическом поиске, следы магического мышления в словах и поступках знаменитых химиков и рудознатцев, сочетание архаического и прогрессивного в миросозерцании современного человека и т. п.

К заготовкам будущей книги, довольно, надо признать, спорадическим, относится такой фрагмент: «Я думаю о том, что в современной науке очень мало остаётся места интуитивному чувственному началу. Чувство имеет огромную проницающую силу, – это понимают и метафизики, и агностики, и механисты. Может быть, науку сейчас можно сравнить с ракетным патроном, который мечется по комнате в дыму и треске, а люди выскакивают за дверь. Наивной прелестью дымят рассуждения алхимиков о ртути, „семенной жидкости металлов“, и сурьме – отце металлов, о меди, которая есть нечистый продукт сурьмы и ртути».

Примечательно, что заглавие предполагаемого куваевского опыта в русле нон-фикшн совпадает с названием книги предтечи «новой хронологии» Николая Морозова «В поисках философского камня», опубликованной в 1909 году. Вряд ли Куваев был знаком с этим трактатом, выросшим, кстати, из лекционного курса, но совпадение, как говорится, налицо. Так, следующая цитата из морозовского сочинения вполне могла бы быть использована в качестве предисловия к монографии Куваева, доживи она до своего выхода в свет: «Я хотел бы сообщить вам здесь не сухой набор фактов из истории химии прошлого, но и дать вам понятие о психологии тех пионеров этой науки, которые расчищали для нас наудачу первые извилистые тропинки в тёмном лесу неведомого. Мне хотелось бы сделать для вас ясным, почему наука о строении вещества после своего возникновения неизбежно должна была пройти сначала через стадию магии, а затем стадию Алхимии. Магия с этой точки зрения является только первой стадией развития науки о веществе, а Алхимия – естественным завершением магии, когда, благодаря накоплению реальных знаний, широко разыгравшееся воображение человека должно было наложить на себя первую узду».

Оговоримся, правда, что стратегии Куваева и Морозова при несомненном сходстве имеют и одно существенное различие. Если Морозов был убеждённым позитивистом, вся «новохронологическая» фантастика которого причудливо вырастает из слепого преклонения перед культом числа и прямолинейно понимаемого «факта», то Куваев, наоборот, всегда держит открытыми двери для интуитивного, мистического, уникального, не поддающегося исчислению и жёсткому алгоритму. Об этом свидетельствует его уход из геологии, продиктованный неприязнью к её неуклонному превращению в строго регламентированное научно-промышленное производство. Эту сферу человеческой деятельности он рассматривал как своеобразные охотничьи угодья, где добычей полезных ископаемых занимаются не чиновники, облачённые в походно-полевое снаряжение, а те, кого старый Гернеугин вполне справедливо называл «ловцами камней». Выбор Куваевым писательской стези стал сознательной переквалификацией из «ловца камней» в «ловца человеков». А вот в инженера человеческих душ, живущего по уставу Союза писателей СССР, Куваев так никогда и не превратился. Вероятно, это и послужило залогом долголетия его художественных текстов.

Глава третья

Город и окрестности

Карьера Куваева развивалась по двум направлениям одновременно.

В апреле 1960 года ему предложили должность в Северо-Восточном геологическом управлении. Куваев согласился (возможно, и потому, что в Магадане ему было бы легче устраивать свои литературные дела) и с августа 1960-го до октября 1961 года работал в аппарате СВГУ в Магадане старшим специалистом по гравиметрии, начальником группы партий.

Тогда же, в 1960 году, его приняли в Союз журналистов СССР как автора «профессионально подготовленных публицистических и художественных материалов», постоянного внештатного сотрудника ряда изданий.

Наука двойного назначения

Базировавшееся в Магадане СВГУ было одним из осколков Дальстроя – наследником его геологоразведочного управления.

Куваев стал курировать всю гравиметрическую съёмку на Северо-Востоке СССР – Колыма, Чукотка и даже Камчатка. Тема эта, по словам Бориса Седова, была секретной. Данные гравиметрических исследований использовались при вычислении траекторий полёта межконтинентальных баллистических ракет, которые должны были в случае войны мчаться над Чукоткой в направлении США. На начальном этапе полёта на ракету действует сила тяготения, величина которой в каждой точке Земли разная из-за различной плотности горных пород. Например, гранитный массив притягивает ракету сильнее, что чревато недолётом.

В 1960 году Куваев совместно с Юрием Ващиловым и своим сокурсником Владимиром Воропаевым готовит большую (свыше восьмидесяти машинописных страниц) статью «Очерк гравиметрической исследованности территории Северо-Востока СССР». По словам Седова, статья так и не увидела свет – из соображений секретности. Владимир Курбатов вспоминал, что в те годы Олег избегал говорить с друзьями не из науки на геологические темы: «Возможно, из-за обстановки непомерно раздутой мании „секретности“ того времени, когда не только писать, но даже произносить слово „золото“ считалось разглашением величайшей государственной тайны». Стояло горячее время холодной войны. В США даже ввели запрет на продажу в СССР высокоточных гравиметров «Уорден», и сотрудники московского треста «Спецгеофизика» покупали их через третьи страны. Исследования Куваева имели значение не только для чистой науки и поисков ценных металлов, но и для обороноспособности страны. Геологию и геофизику можно смело числить по разряду «технологий двойного назначения».

В армии Куваев, кстати, не служил: был «забронирован» как ценный специалист. Состоял на воинском учёте в Магаданском горвоенкомате. В графе «род войск» у него было указано «спецназначение» (не имеющее отношения к современным спецназам; под «спецназначением» могла подразумеваться военная топография, кроме того, в армии были «разведочные партии», изучавшие местность на предмет строительства дорог и мостов). Военно-учётная специальность № 319, состав – инженерно-технический, звание – младший инженер-лейтенант, запас 1-го разряда, годен к строевой.

Работа в СВГУ была ответственной и перспективной, но Куваеву по вкусу были полевые работы, причём чем более дикие, тем лучше. Здесь же пришлось в большей степени быть организатором и администратором. Уже в эти годы Куваев начал разочаровываться в геологии: авантюрные походы, карабины, медведи и упряжки вытеснялись кабинетной работой и производственным конвейером. Ещё в Певеке он писал, что работа его «не совсем удовлетворяет» из-за «жёсткой регламентации и вынужденной привязанности к одному месту». Сетовал: «Геология ныне – наука и производство, она всё более становится чётким промышленным комплексом и дальше будет развиваться именно по этому пути».

1962-й, Андрею Попову

Уже и здесь я становлюсь последним из могикан. Через два года для Чукотского сектора Арктики маршрутные работы будут не нужны. А делать площадную геофизику, да ещё с авиацией, – это не для меня. Это уже заводом пахнет.

В своей второй повести «Не споткнись о Полярный круг» (1962) Куваев сформулировал: «Геологи видят мир. Но геологи не идут туда, куда хочется. Маршрут заранее жёстко проложен по карте. И в конце каждого маршрута остаются синие сопки, которые манят к себе, потому что к ним нет времени идти. Кто знает, может быть, именно сегодня ты прошёл мимо самого отчаянного, самого интересного в жизни приключения? Романтика бывает разная. Самая беспокойная из них та, которая не терпит маршрутов, жёстко проложенных по карте… Век кладоискательских авантюр отошёл в прошлое вместе с веком парусов, белых пятен на карте, вместе с мушкетными пулями и таинственными злодеями… Миллиарды государственного бюджета, научно-исследовательские институты, армия академиков, инженеров, рабочих – вот что такое кладоискательство в наше время». В 1963-м сообщал Негребецким с острова Врангеля: «На будущий год буду на Новосибирских островах. Работёнка эта мне вообще-то по душе. Всё же я последний из могикан на Северо-Востоке. Последние в XX веке экзотические съёмки на последних островах». О том же писал в предисловии к своей «производственной» повести о полярном рейсе 1975 года «Вчерашние заботы» Виктор Конецкий, не раз бывавший в Певеке в качестве судоводителя: «От произведений, написанных на морском материале, традиционно ждут приключенческой романтики. Её нет. Флот – это производство; каждое судно – огромный двигающийся цех, в котором работают инженеры, техники, высококвалифицированные рабочие, то есть мотористы и матросы… Моряки стали производственниками в полном смысле этого достаточно неуклюжего слова».

Не желая верить в то, что белых пятен не осталось, Куваев искал запасные тропы: «Там, где непригодны тяжёлые промышленные методы, всегда найдётся работа для одиночек и для групп энтузиастов». Этим он и занимался как геолог, придумывая себе нестандартные, почти невозможные маршруты.

Куваев был, по чьему-то слову, романтик по национальности: «Я убеждён, что человек очень долго (по крайней мере, до того возраста, до которого мне удалось пока дожить) остаётся мальчишкой, который запоем читает о приключениях на какой-нибудь Амазонке и склонен к авантюрам, в хорошем смысле этого слова. И не надо скучнить жизнь, дорогу – мечте и фантазии!» Ещё: «В каждом человеке от природы заложен романтик и авантюрист (в хорошем смысле этого слова). Но люди очень нерешительны и из двух дорог выбирают чаще ту, которая спокойнее и безопаснее. Выработался эдакий кодекс идиотов, который называется „практичным взглядом“ на жизнь… Жизнь надо пускать на распыл. И только в том случае, если ты не дрожишь над собственным благополучием, из тебя может получиться человек, который уже нужен человечеству… Надо браться за дело выше своих возможностей и не бояться, что если не сможешь, то будет крах».

Но к самому слову «романтика» Куваев относился с подозрением. «Видимо, дело в том, что в хорошем понятии „романтика“ много есть напрасного, песенного, с гитарой и костром на снегу, много тут бутафории, – считал Юрий Васильев. – Я бывал с Олегом в тундре, плавал на лодке, чинил развалившийся охотничий домик на берегу океана… Олег вёл себя удивительно по-хозяйски в этих необычных для обычного человека условиях. Обживался он на любом клочке земли так уютно и домовито, что впору было позавидовать. И вот когда в палатке делалось чисто, тепло, сухо, когда сразу же разгорался костёр, кипел чайник и ловилась рыба, Олег, бывало, хитро подмигивал и говорил:

– Ну вот. Романтику мы, кажется, ликвидировали. Теперь можно жить по-человечески».

Васильев вспоминает: Куваев чурался «романтической» атрибутики. Спирту предпочитал вино, старался не ходить в унтах, если можно было в них не ходить… «Надуманные истории про последнюю спичку, трёхпудовый рюкзак, закаты и „ахи“ над месторождением: „здесь будет город“ – звучат чаще всего оскорбительно для геологии», – был убеждён Куваев. О том же размышлял его герой Баклаков: «Времена героических маршрутов прошли… Два дня он переправлялся, десять дней валялся в яранге Кьяе и десять был в рабочем маршруте. Больше половины времени ушло на бессмысленную героику… И ещё глупее то, что их профессия прославлена именно за эту нерациональность: костры, переходы, палатки, бороды, песенки разные. А суть-то профессии вовсе в другом. Не в последней спичке или патроне, а в том, чтобы взглядом проникнуть в глубины земли». Хотя из дневников самого Куваева мы узнаем, что сполна было и промокших спичек, и последних галет… Но уже в ранней повести «В то обычное лето» он писал: «Бывает обидно, когда при словах „геологическая партия“ люди… представляют себе рюкзаки, сапоги, медведей, а наше житьё – обязательно без спичек, бобов и бекона. Правда, всё это случается, но разве в этом суть дела? …Возможно, я ошибаюсь, но мы профессионалы и к внешней экзотичности своей жизни относимся с меньшим интересом: она становится привычной, как привычны кочегару лопата, а матросу качка и крики чаек, сводящие с ума семиклассников». Романтика у Куваева – не ради самой романтики. Она всегда сопряжена с понятным, важным, непростым делом: наукой, поисками золота, разведением норок, охраной границы… Латыш Людвиг из «Весенней охоты на гусей» (его прототип – сосланный на Север бывший адъютант довоенного правителя Латвии Карлиса Улманиса) печёт хлеб для людей. Юрист Мельпомен из «Через триста лет после радуги» уехал в низовья Колымы, испугавшись «сложного трио: человек – закон – справедливость» и решив, что рыбак на своём месте лучше плохого судьи. О том же говорит старый профессор Ка Эс в «Правилах бегства»: «Хороший столяр ценнее плохого доктора наук» (в этой фразе легко разглядеть аллюзию на знаменитый лозунг Базарова, провозглашённый в «Отцах и детях»: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта»).

И сам Куваев в отпуске ехал не на юг, а на север – на любимую Чукотку, причём не праздно, а с каким-нибудь очередным более или менее фантастическим замыслом. Летом 1960 года он вместе со Стариком – Николаем Семенниковым, с которым познакомился в геологической партии («дядя Коля», кадровый старшина, воевавший снайпером на Халхин-Голе, охотник; он же узнаётся в Колумбыче из «Азовского варианта»), – отправляется к озеру Эльгыгытгын в поисках Пилахуэрти (Пильхуэрти) Нейка – «мягкой горы» из самородного серебра, которая упоминается в чукотских легендах. Были предания и посвежее, в частности свидетельство «советизатора» Чукотки Василия Уварова, который будто бы установил местоположение этой режущейся ножом горы (на водоразделе Сухого Анюя и Чауна) ещё в 1930-м, но его донесения оказались под сукном. В конце 1950-х Уваров уже из Одессы бомбардировал своего бывшего командира, а теперь маршала и депутата Будённого, а также министра геологии СССР Антропова эмоциональными посланиями («На каждое великое геологическое открытие скрытые враги Советской власти бросаются как злобные псы…»), требуя отправить его на Чукотку и обещая привезти оттуда образцы серебра и платины, а потом ещё заняться отдельно чукотской нефтью.

На лодке «Чукчанка», изготовленной из наколоченной на шпангоуты от морской шлюпки фанеры, обтянутой окрашенным масляной краской брезентом и снабжённой шестисильным двигателем, Куваев и Старик дошли Чаунской губой до жилища старого приятеля Васи Тумлука, потом – до Усть-Чауна. Здесь Куваев знакомится с Рахтыргыном (Антоном), одним из сыновей того самого Алитета, о котором Тихон Сёмушкин написал свой роман (Тумлук оказался зятем этого сына). «Здоровый, сдержанный мужик, знающий, видимо, и свою силу и кое-что потерпевший в жизни», – характеризует Антона Куваев. Записывает: «Алитет в 1940 году повесился в ссылке, на материке началось расследование… Сёмушкин, по словам Антона, про Алитета всё наврал, жил, кстати, он у Алитета долгое время. Имена жены и детей вымышлены, в горы Алитет не уходил, был арестован как кулак… Сын Алитета прочёл книжку про Алитета и сказал: „Это не про нас. Тут жёны другие, дети другие. А Сёмушкину стыдно: столько времени у нас жил как свой, всякий продукта ел, потом всё наврал“…»

Потом – вверх по Чауну и дальше пешком к полному тайн озеру Эльгыгытгын (сначала считалось, что его круглая чаша – вулканического происхождения, позже учёные решили, что озеро возникло из-за падения метеорита). Этот поход будет описан в очерковой повести «Не споткнись о Полярный круг» и записках «Два цвета земли между двух океанов».

Пилахуэрти Нейка Куваев так и не обнаружил. Но вскоре в верховьях реки Баимки, одного из притоков Большого Анюя, было открыто крупное золото-серебряное месторождение. «К моменту, когда пишется эта книга, район этот ещё не покрыт достаточно подробной геологической съёмкой», – констатировал Куваев в «Двух цветах», ставя на истории с серебряной горой не точку, а многоточие. Северное Эльдорадо осталось легендой, но Куваев отыскал в районе его возможного местоположения серебро другого рода: сюжеты, откровения… «Спать на оленьих шкурах, пить чёрный чай без сахара, есть рыбу, сваренную в нерпичьем жиру, – здорово всё это, и голова отдыхает, лучше всяких сочинских пляжей», – записал Куваев в том походе.

Но тем же летом 1960 года пишет: «Тоска! Чёрт побери, давно у меня такой тоски не было».

Работа в СВГУ особой радости не приносила. Организация была строгая, ещё почти дальстроевских нравов. В первой от входа комнате сидели кадровики, дверь к которым всегда была открыта. Они наблюдали за сотрудниками, записывали время прихода и ухода. Борис Седов, в этот период тоже работавший в СВГУ, вспоминает, как главный инженер геофизического отдела Александр Виноградов – «огромный старый дальстроевец, в своё время работавший с зэками», – с матом набросился на Куваева за то, что тот позволил себе не явиться на работу. Олег спокойно выслушал, взял письмо из министерства, требовавшее срочного ответа, написал ответ, а потом так же спокойно сказал: если срочной работы больше нет, я пойду, и завтра тоже не ждите.

Гидрогеолог Эдуард Морозов, в своё время – комсорг СВГУ, вспоминал: «Однажды Олег прогулял 10 дней, а в „объяснительной“ Драбкину написал, что не выходил на работу, так как у него „был душевный вакуум“. Взбешённый такой наглостью Драбкин решил его уволить, но сначала хотел получить поддержку у комсомола. На заседании комитета комсомола с участием партийного куратора Гиттиса приняли решение поддержать решение администрации об увольнении Олега. За промежуток времени до собрания я понял, что творческому человеку иногда и не такое можно простить, и на комсомольском собрании выступил за то, чтоб администрация ограничилась выговором. Драбкин так и поступил. Куваев же на него обиделся». По мнению Морозова, в отместку Куваев наделил персонажа «Территории» Робыкина, в котором узнаётся Драбкин, отрицательными чертами, отсутствовавшими у прототипа.

В начале 1961-го Куваев пишет Попову, как его «скрутило» – вплоть до мыслей о самоубийстве. Две недели провалялся дома на кровати. «С работы в СВГУ мне, мягко говоря, придётся уйти – ведь не будешь ты толковать этим бюрократическим рылам о том, что размышлял о бренности существования в течение пятнадцати дней… От отупения и равнодушия я тут нагрубил высокопоставленным бонзам, а для этих колымских некоронованных королей грубость подчинённого хуже плевка в рожу от вышестоящего».

«Рассказ написан не с наших позиций»

Для тоски имелись причины и литературного свойства. 12 августа 1960 года Куваев записывает: «26 лет… ни фига ещё не сделано толкового, и ведь даже решения нет: что мне делать за этими 26-ю». Тут же – план на год: «Вкалывать как бешеному и играть на двух клавишах: писательстве и специальности». Подобными записями он не раз отмечал свой день рождения. А казалось бы, вся жизнь впереди, молодой здоровый парень…

У Куваева не найти намёка на инфантильность – он рано повзрослел, на что были причины и личные, и поколенческие. Уже в 1964-м писал о себе: «Пора переставать быть мальчиком, время „начинающего таланта“ кончилось. Кончилось и время, когда и тебе прощают слабости и ошибки, и ты их себе прощаешь. Либо ты что-то есть, либо ты нуль».

Сначала Куваева – «открытого» в Певеке молодого литератора – публиковали охотно. Потом стало сложнее. Магаданское литературное и партийное начальство стало относиться к молодому писателю прохладно – может быть, потому, что он стал слишком заметен и «дерзок»… По словам Семёна Лившица (бывшего редактора альманаха «На Севере Дальнем» и редактора Магаданского книжного издательства), Куваев казался областному руководству «незаконопослушным и фрондирующим». Его обвиняли в «демагогии и нарушении комсомольской дисциплины». Как вспоминает Седов, в какой-то момент Олег решил «мирно» выйти из комсомола, попросту перестав платить взносы (членом ВЛКСМ он был с 1948 года, в 1962-м при поступлении на работу укажет в анкете: «Беспартийный, из членов ВЛКСМ выбыл…»).

На заседании бюро Магаданского обкома КПСС 30 июня 1961 года секретарь по идеологии Иван Каштанов выступил с докладом, подготовленным завсектором печати Владимиром Севруком (он потом займёт крупную должность в идеологическом отделе ЦК КПСС). Критике подверглась повесть «В то обычное лето». На защиту Куваева встал руководитель магаданского Союза писателей Борис Некрасов – и вскоре лишился должности.

В сентябре 1961 года рассказ Куваева «Берег принцессы Люськи» разгромили на заседаниях редколлегий газеты «Магаданский комсомолец» и альманаха «На Севере Дальнем». Против Куваева выступил редактор «Магаданского комсомольца» Владимир Новиков. Сотрудник «Магаданской правды», писатель Николай Козлов заявил: «Рассказ написан не с наших позиций. Герои рассказа живут и действуют вне нашей действительности. Этот рассказ космополитический. Эти парни свысока смотрят на человеческую организацию. Они держатся подальше от этой цивилизации, считая, что в этом их спасение. Автор зовёт назад, к предкам. А как автор пишет о нашем коммунистическом обществе? С насмешкой…» Семён Лившиц высказался мягче: «Мы должны помочь автору избавиться от всего наносного, от этой шелухи, литературного пижонства… Он, несомненно, очень талантливый человек». Директор издательства Павел Морозов сказал: «В идейном отношении рассказ Куваева тянет не в ту сторону. Конечно, не стоит его публиковать»…

В итоге «Люську» в Магадане забраковали. Рассказ «С тех пор, как плавал старый Ной» – тоже.

Впоследствии, вспоминая этот период, Куваев коротко написал: «К этой новой руководящей должности (в СВГУ. – Примеч. авт.) я, видимо, не был приспособлен – затосковал и неожиданно для самого себя уехал в Москву». Было от чего затосковать: Куваев мучительно думал, получится из него настоящий писатель или нет, а в Магадане его перестали печатать. Только что шла речь о том, чтобы уже в 1961 году выпустить книгу Куваева (в 1960-м он набрасывал примерный состав сборника, где среди знакомых нам ранних очерков и рассказов были и неизвестные: «Банка клубничного компота», «Русская песня»…) – и вдруг начинается шельмование, да ещё на уровне обкома. Он надеялся опубликоваться в Москве, за него даже ходатайствовал в журнале «Вокруг света» Андрей Попов, но пока результата не было.

Тогда-то Куваев и решил поехать в столицу и как-то поправить свои литературные дела. Парадоксально, но магаданские друзья-недруги Куваеву объективно помогли, фактически вытолкнув его из своего круга. В Москве его сразу приняли и заметили. Как знать – если бы в Магадане в те годы его дела шли лучше, не остался бы он «гением районного масштаба»? Этот вариант Куваев считал опасным. В 1968-м писал Мифтахутдинову: «Тебе надо (пусть на время) уехать из Магадана. У тебя возникает реальная угроза стать гением местного масштаба».

Искатель

Написав заявление на отпуск с последующим увольнением с должности старшего специалиста по геофизическим работам, Куваев уезжает в Москву. 25 сентября 1961 года записывает: «Возможно, сегодня я в последний раз видел жёлтую колымскую землю… Уезжать жаль и не жаль».

В Москве нарушитель комсомольской дисциплины идёт прямиком в редакцию комсомольского журнала «Вокруг света» с рассказами, отклонёнными в Магадане. Их сразу принимают, хотя двумя годами ранее этот журнал завернул как минимум два куваевских рассказа. Уже в № 2 за 1962 год «Вокруг света» печатает тот самый «Берег принцессы Люськи». Московские редакторы в отличие от магаданских не нашли в рассказе ни «космополитизма», ни «пижонства», ни «насмешек над коммунистическим обществом». История, характерная для нестоличных литераторов, пытающихся вести себя независимо, и подтверждающая тезис об отсутствии пророка в своём отечестве: земляки «съедят» охотнее всего.

Надо понимать, что попадание в обойму «вокругсветовских» авторов означало выход к огромной аудитории, рассредоточенной по всему Советскому Союзу. Если публикации в магаданской периодике можно было уподобить бросанию камней в средних размеров пруд, то текст, напечатанный в центральном журнале со столетней историей (первый номер «Вокруг света» вышел ещё в 1861 году), имел уже все признаки настоящего подводного землетрясения: на одной шестой части суши вызванное им цунами не пощадило ни одного газетного киоска. Такая большая зона массового читательского поражения создавалась и за счёт имперского размаха «Союзпечати», и за счёт невероятных, с точки зрения сегодняшнего дня, тиражей. Так, номер, в котором напечатали «Берег принцессы Люськи», разошёлся в количестве 180 000 экземпляров – ни один современный бестселлер и мечтать не может о столь фантастических показателях. Важно и то, что такие факторы, как установка на развлекательность, ориентация на массового читателя и преобладание документального материала, не мешали журналу «Вокруг света» поддерживать высокий уровень собственно литературной составляющей. Чему красноречивым свидетельством является, в частности, соседство «Берега принцессы Люськи» с текстами писателей высшей лиги: в первой половине 1960-х годов «Вокруг света» активно публиковал рассказы Антуана де Сент-Экзюпери, Рэя Брэдбери, Александра Грина, Константина Паустовского, Артура Кларка, Роберта Шекли и других талантливых авторов, причастных большой литературе.

Застолбив за собой участок «вокругсветовской» территории, Куваев поступил аналогично своему герою Чинкову: поехал в столицу, через голову магаданского руководства обратившись к начальству (в данном случае литературному) ещё более высокому. «Контрабандой» он привёз в Москву не золото, как Чинков, а «Люську».

Это была, бесспорно, этапная публикация. Если «За козерогами» – скорее ученический опыт, то «Берег принцессы Люськи» сразу был замечен, а спустя некоторое время даже экранизирован. Это помогло Куваеву не затеряться в пёстрой талантливой толпе шестидесятников. Можно сказать, что именно с этого рассказа писатель Куваев начался по-настоящему. Заметим, что уже здесь появляется центральная куваевская тема: человек и его работа. «Люська» была «кандидатской» Куваева в литературе, «докторской» спустя десятилетие станет «Территория».

Об этой «кандидатской» далее мы поговорим подробнее, а пока добавим, что вслед за «Люськой» в № 10 за 1962 год «Вокруг света» печатает «Ноя», затем – небольшую повесть «Не споткнись о Полярный круг». В том же году «Искатель» – приложение к журналу «Вокруг света» (оба названия придуманы как будто специально для Куваева) – публикует повесть «Зажгите костры в океане». Но в первом варианте повести герои искали киноварь – «красные, как незапёкшаяся кровь, хрупкие и мягкие камушки, из которых добывается ртуть», а теперь – металл мидий, содержащийся в фиолетовом минерале миридолите: «В коридорных спорах всплыло магическое слово „мидий“. Тот самый мидий, над которым чешет затылок товарищ из Госплана. Современная индустрия капризна. Она уже не может жевать чёрный хлеб угля и железа. Ей нужны индустриальные пирожные и витамины. Нужен мидий». И мидий, и миридолит Куваев придумал, возможно, по соображениям секретности. Вероятно, за этими полезными ископаемыми «маячит» фиолетовая литийсодержащая слюда лепидолит, для которой характерны примеси цезия и рубидия. Концевые созвучия слов «мидий» и «рубидий» наводят на мысль, что Куваев, создавая свой «художественный» минерал и его производные, опирался именно на рифмовку названий. Отметим, что Куваев испытывал несомненную тягу к ономастическим инновациям, которые не ограничивались царством горных пород и минералов. Так, в рассказе «С тех пор, как плавал старый Ной» жизнь главного героя на необитаемом острове скрашивают веточки селены и кассиопеи – растений, из которых только последняя реально существует. Селена же, судя по всему, получилась в результате авторской селекции представителей селеносодержащей флоры – различных растений, отличающихся повышенным содержанием химического элемента под названием селен (это могут быть, предположим, горчица или астрагал). Условно говоря, лунность придуманной Куваевым селены перекликается самым что ни на есть поэтическим образом с астральностью кассиопеи. Иногда, впрочем, названия подлинных природных объектов, упоминаемых Куваевым, как бы окутывались дымкой недостоверности, спровоцированной избыточным скептицизмом читателей. Например, в рассказе «ВН-740» река Амгуэма именуется «фантастической», поскольку, пишет автор, «в Москве мне не верили, что на Чукотке есть большая река под звучным названием Амгуэма, а один умник даже догадался, что я выдумал это слово от имени Аэлита».

Сохранилась запись публичного выступления писателя Андрея Алдан-Семёнова 1980 года о том, как он помогал Куваеву с московскими публикациями, но она вызывает много вопросов. Алдан-Семёнов сообщает, что в 1964 году, возвращаясь в Москву, случайно познакомился с Куваевым в магаданском аэропорту. Тот будто бы проводил его до трапа, где развязал рюкзак и вручил свою рукопись. Это был рассказ «Не споткнись о Полярный круг», который Алдан-Семёнов передал редактору журнала «Вокруг света» Виктору Сапарину. На самом деле этот рассказ (вернее, уже повесть) «Вокруг света» напечатал двумя годами раньше. Может быть, Алдан-Семёнов ошибся с датой и они встретились в 1962 году? Но здесь же он говорит, что Куваев на тот момент успел прочесть «Барельеф на скале» Алдан-Семёнова, вышедший как раз в 1964-м. Однако в 1964 году у Куваева не было нужды передавать рассказ Алдан-Семёнову. В Магадане уже готовилась к выходу первая книга Куваева – сборник «Зажгите костры в океане» (сдана в набор 30 января, подписана к печати 21 марта 1964 года), куда вошла и повесть «Не споткнись о Полярный круг». Не меньше сомнений вызывает второй устный мемуар Алдан-Семёнова – о том, что будто бы Куваев принёс ему рукопись «Территории» и попросил дать рекомендацию в Союз писателей. В Союз Куваева приняли в 1970-м, когда «Территория» существовала разве что в набросках. Юрий Васильев свидетельствует: даже близким Куваев давал читать рукопись лишь тогда, когда считал её уже готовой к публикации.