Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке

…Заползают мыслиВ мозговую клетку.Что с Чукоткой будетВ эту пятилетку?

Или:

Прощай, угрюмая Чукотка,Страна камней,Страна дождей,Страна повышенных окладовИ проспиртованных людей.

«Ещё в бухте Преображения я понял, что погиб, – скажет он позже. – Ничего похожего мне видеть не приходилось, как не приходилось раньше ходить на вельботах за моржами с чукчами, охотиться с резиновых лодок в море».

Из Преображения партия на двух тракторах, вышедших из Провидения двумя месяцами раньше, отправилась на запад – к реке Эргувеем и дальше к заливу Креста, чтобы вести геологическую съёмку этой слабоизученной местности. В задание были включены и поиски: можно было ожидать проявлений золота и киновари – ртутной руды.

Тракторные гусеницы месили тундру, срывая травяной покров. Сваренные из труб полозья врезались в почву, на многие годы оставляя блестящие коричневые следы. Приятной прогулкой эту поездку на тракторных санях назвать было трудно. «Перегруженные сани поминутно застревали. Они нагребали вал грунта перед собой, трактор глох, и надо было в мешанине содранных кочек нащупать водило саней, вынуть шкворень, чтобы трактор отошёл, прицепить сани с другого конца, оттащить их обратно, снова отцепить трактор и прицепить его к переднему концу саней. Приходилось нащупывать броды в десятках речек, бегущих к Берингову морю, а на остановках снимать тонну груза с верхних саней и вытаскивать снизу двухсоткилограммовые бочки с соляркой. Брошенные пустые бочки из-под солярки и груды вспаханной земли отмечали наш путь», – вспоминал Куваев, которого вместе с Москвиным с учётом их кочегарских подвигов и физподготовки определили в «прицепно-отцепную команду». Сани останавливались каждые двадцать минут, парни ходили вымазанные в торфяной жиже и даже во сне выплёвывали изо рта глину, камешки и корешки. В первый же день пришлось заниматься ремонтом трактора – с редуктора сорвало пробку, масло вытекло.

Сезон начали с опозданием на полтора месяца. На четырёхмесячную программу осталось два с половиной месяца. Геологам пришлось ходить в пешие маршруты по 30–40 километров. Куваев пишет: «Начались нечеловеческие „десанты“, когда всё – от спальных мешков и палаток до примуса и керосина – люди несли на себе. Мы разбивали стоянки в молчаливых горных долинах, встречали пастухов, и всюду была тундра, очарование которой, кажется, ещё никому не удалось передать. Я вырос в вятских лесах, но меня тянуло именно в безлесные пространства вроде тянь-шаньских предгорий или чукотской тундры».

В июле повалил снег. Годом раньше во время июльского снегопада в одной из партий той же экспедиции погибли четверо. Не обошлось без несчастья и теперь: рязанского парня Виктора Касьянова разбил паралич, отнялись ноги. Оказалось, он с детства страдал ревматизмом, но скрывал это, боясь, что не возьмут в геологи. Промывание шлихов (то есть приготовление «экстрактов» из рудоносного грунта) в ледяной воде дало закономерный результат. Больного отправили на санях в Уэлькаль на западном берегу залива Креста.

Потом кончилась солярка. Вызвали самолёт Ан-2, он сбросил три бочки. Две из них, пропахав верхний талый слой, врезались в мерзлоту и разбились, солярка вытекла.

В довершение всего трактор провалился в солифлюкционный талик – плывун жидкого грунта. Подъехавший на выручку второй трактор тоже ушёл по крышу в ледяную грязь.

Чтобы не сорвать программу работ, Ольховик разбил партию на две группы: одна откапывает трактора, другая продолжает маршруты. «Тундра вокруг тракторов превратилась уже в какое-то громадное болото, и посреди этого болота, как островки, торчали кабины тракторов… Наконец один трактор был освобождён до гусениц. Но случилась новая беда – он не желал заводиться. Двигатель был забит спёкшейся в камень грязью. Оба тракториста сутки бились около него, но вдруг пошёл дождь, яма заплыла жидкой грязью, и вся работа пошла насмарку», – писал Куваев. Съёмщики Кольчевников, Ольховик, Попов «закатывали» невероятные по длительности маршруты. Попов вспоминал: «Самостоятельные маршруты и полевое картирование по методическим указаниям разрешается инженерному составу. Студент-практикант числится коллектором, т. е. техником, не имеющим права самостоятельно проводить съёмку. При создавшихся условиях было сделано исключение: к ведению самостоятельных полевых работ как наиболее подготовленный был допущен Куваев… Все маршруты Олега были приняты как кондиционные и контрольных проверок не потребовали».

Сезон запомнился не только тонущими тракторами. Шла оттепель, в палатке бушевали споры. Куваев потом будет вспоминать: сам он был в лагере «сталинистов», а Попов возглавлял группу «Долой тиранов». Попов рассказывал: «В спорах, как и в других жизненных ситуациях, Олег был сдержан, по-настоящему интеллигентен. Ему нужна была не победа „во что бы то ни стало“, не торжество полемиста, а выяснение объективной картины спора, приемлемой если не всеми, то большинством шатровой палатки».

В августе, когда прекратились дожди, тракторы наконец удалось вызволить и даже оживить. Но в партии оставалось мало продуктов, а дальнейшие работы требовали высокой квалификации. В сентябре Ольховик решил отправить груз и откомандировать студентов, оставив в поле только кадровый состав. Куваева и Москвина нужно было доставить на мыс Нутепельмен у входа в залив Креста. Там бы их встретили колхозные вельботы, на которых парни должны были, перейдя сорокакилометровый залив, добраться до Уэлькаля. Однако, не доехав до Нутепельмена, измученный трактор встал: разорвало блок двигателя. Машина навсегда осталась ржаветь в тундре как памятник геологии XX века, а студенты, взвалив на спины рюкзаки, пошли пешком.

К мысу Нутепельмен вышли ночью. Пережидали шторм в землянке промысловика, у которого была дочь Анютка. «За эти четыре дня мы почти целиком съели молодого моржа, убитого охотниками по дороге; и никто из нас об этом „потерянном“ времени не жалел, ибо все наши дни были посвящены серьёзнейшим беседам с Анюткой и осмотрам её… хозяйства, в котором детские игры сочетались с настоящими заботами женщины-чукчанки… Мы оставили ей ворох „богатств“, ибо Анютке ещё предстояло коротать долгую зиму, без общества других детей, наедине с отцом, а в школу лишь через год, хотя она уже заботливо, до дыр изучила свой первый букварь», – вспоминал Куваев; эта девочка ещё появится и в его очерке «В стране неторопливых людей», и в рассказе «Анютка, Хыш, свирепый Макавеев».

«Над заливом каждый вечер повисали ужасные марсианские закаты на полнеба. Всё это меня окончательно доконало…» – так заканчивался первый полевой сезон Куваева на Чукотке, на всю жизнь определивший его географические и творческие ориентиры.

Чукотка тогда входила в состав Магаданской области. По пути в Москву Куваев – студент шестого курса, уже готовившийся к защите диплома, – договорился в Магадане о том, чтобы на него в институт отправили заявку.

Почему он учился не пять лет, а почти шесть, рассказывает магаданский геофизик, доктор геолого-минералогических наук Борис Седов (р. 1933): «Олега готовили к решению одной из главных задач того времени для СССР – поиску урана. Когда наши изобрели атомную бомбу, стало ясно: для создания „ядерного щита“, способного защитить свободный мир социалистического лагеря от империалистического Запада, требуется уран. Месторождения урана у нас уже эксплуатировались, но теперь его понадобилось гораздо больше[2]. Что-то похожее происходило и за океаном, причём в США поступили, как во времена золотой лихорадки на Юконе: разрешили искать уран всем желающим за вознаграждение. А у нас всё делали секретно: закрытые институты, невыездные сотрудники… Началась подготовка инженеров-спецгеофизиков с увеличенным сроком обучения. Всех, кто кончал профильные вузы – Ленинградский горный, Московский геологоразведочный, – заставили учиться дополнительно. Я учился пять лет, Олег – пять с половиной. У них были закрытые лекции и лабораторные занятия, секретные библиотеки. Иностранцев на эту специальность не брали, за секретность доплачивали к стипендии. Одновременно в техникумах готовили радиометристов для массовых поисков».

15 февраля 1958 года решением государственной экзаменационной комиссии О. М. Куваеву, успешно окончившему полный курс по специальности «Геофизические методы разведки месторождений полезных ископаемых», присвоили квалификацию горного инженера-геофизика и выдали диплом с отличием за номером Л088132 (по «урановым» же причинам, говорит Седов, на дипломной работе Куваева должен стоять гриф «секретно»).

На Олега пришла заявка из Магадана, но ему ещё пришлось пообивать пороги: его группу готовили к работам иного профиля. Однако Куваев своего добился и был распределён на Северо-Восток.

Бухта Провидения оправдала своё магическое имя.

Глава вторая

Чаунская правда

Весной 1958 года молодой инженер-геофизик Куваев приехал работать на Чукотку, в Чаунское районное геологоразведочное управление. Оно базировалось в посёлке Певек, расположенном на побережье Чаунской губы Восточно-Сибирского моря – иначе говоря, на берегу Северного Ледовитого океана.

Отвечая в 1970 году на вопросы своего друга, писателя Альберта Мифтахутдинова (очерк «О себе», записки «Два цвета земли между двух океанов» да вот эта «анкета Мифты» – куваевские исповедь, автобиография, манифест и формулировка жизненного кредо одновременно), Куваев сказал: «Я всегда верил в то, что для каждого индивидуального человека есть его работа и есть его географическая точка для жизни. Человек, который из каких-то престижных или корыстных интересов занят нелюбимой работой, обкрадывает себя ровно на половину жизни. Точно так же и с тем местом, где человек живёт. Здесь никогда не поздно начать сначала… Я знаю многих людей с великолепными и любимыми специальностями, которые работают клерками в каких-то конторах, лишь бы не уезжать из Москвы. Это было бы можно понять, если бы они любили именно этот город. Они его не любят, но престижно жить в центре… В поисках смысла своей работы и своей точки жизни человек не должен бояться затрат ни моральных, ни материальных. Жизнь не на своём месте и не в своей роли – одна из худших бед, на которые мы обрекаем сами себя».

Точкой Куваева, его литературной территорией и главной «делянкой» была Чукотка, куда он и потом, уже из Подмосковья, постоянно старался вырваться. В той же анкете писал: «Отношение к Чукотке очень простое. Там я сформировался как личность и посему считаю её Родиной не меньшей, чем то место, где родился». Незадолго до смерти писал сестре: «Чукотка моя вторая родина, и она даёт мне всегда уверенность в жизни». Осваивая городской (незавершённый рассказ «…И в человецех благоволение»), среднерусский, южный или кавказский материал, он всё время возвращался к Чукотке, к этому, если вспомнить одноимённый рассказ Юрия Казакова, «проклятому северу». Куваев считал этот рассказ (и ещё книгу «Обыкновенная Арктика» Бориса Горбатова) той «шинелью» или, скорее, кухлянкой, откуда вышла вся современная ему северная проза.

Посёлок

Чукотка – единственный субъект РФ, для посещения которого вплоть до июня 2018 года даже российским гражданам было необходимо оформлять пропуск у погранслужбы ФСБ, потому что регион граничит с США, пусть и аляскинского извода. Теперь пограничный режим сохранён лишь для иностранцев, российские же граждане могут посещать Чукотский автономный округ беспрепятственно, за исключением островов Врангеля, Геральд и Ратманова.

Ещё одна уникальная особенность Чукотки – 180-й меридиан, «восточный Гринвич» (отсюда – название куваевского рассказа «Где-то возле Гринвича»). Непросто представить, но восточная часть Чукотки лежит уже в западном полушарии Земли.

Территорию вокруг Чаунской губы называют Чаун-Чукоткой или Чаунским районом. Здесь и расположен заполярный Певек, фигурирующий в «Территории» как «Посёлок», а ныне носящий звание самого северного города России (центр Чукотского автономного округа Анадырь, в свою очередь, – самый восточный).

Название посёлку дала гора, у подножия которой он расположен. Чукотское «пээкиней» или «пагыткенай» переводится как «гнилое место» или «пахучая гора»; говорят, в древности здесь произошло сражение между чукчами и юкагирами с неимоверным числом погибших. Впрочем, есть и иные версии происхождения топонима.

Официальная дата основания Певека – 1933 год. Автор знаменитого в своё время романа «Алитет уходит в горы» Тихон Сёмушкин вспоминал, как в 1926 году прибыл сюда в качестве главы статистико-экономической экспедиции: «Мы с каюром с трудом нашли землянку охотника-колымчанина Шкулёва, промышлявшего пушного зверя. Здесь же стояла чукотская яранга, в которой безвыходно жила одна старая женщина-чукчанка. Вот и всё население тогдашнего Певека». Вскоре здесь основали Чаунскую культбазу для снабжения и советизации побережья. На берегу Чаунской губы выросли десять круглых домиков. Их спроектировал военный инженер Владимир Свиньин (1877–1940), взяв за образец традиционные жилища северных народов. В этих фанерных сборных ярангах – «домиках Свиньина» (увы, впоследствии репрессированного и умершего в результате добровольной голодовки) – расположились радиостанция, школа, библиотека… «В те годы легко намечали новые города», – пишет Куваев в «Территории».

А в повести «Весенняя охота на гусей» (написана в 1961-м, переработана в 1965-м, впервые вышла в «Сельской молодёжи» в 1967 году под названием «Куда улетали гуси») он цитирует «печально знаменитые» стихи «ошалевшего от одиночества и полярной тоски» работника фактории посёлка Усть-Китам, наделённого чертами «досвиньинского» Певека. Жертва чаунской хандры вырезала на стене такую жалобу экзистенциального характера:

Скука, скука паршивая…Скоро ночь придёт.Скука, скука…

Эти строчки впервые прозвучали в рассказе Бориса Горбатова «Торговец Лобас» (1938), вошедшем затем в знаменитый цикл «Обыкновенная Арктика». Томимый бездельем на далёкой северной фактории Костя Лобас почти ежедневно пьёт спирт и, едва охмелев, изливает свою печаль в поэтической форме, почти полностью совпадающей с той, что присутствует в «Весенней охоте на гусей»:

Скука, скука, скука…Скоро и ночь придёт, паршивая сука.

Не исключено, впрочем, что, воспроизводя эти ламентации, Куваев имел двойную «ориентировку», учитывая не только хорошо ему известный рассказ Горбатова, но и материалы «дебютного» пленума Чаунского райисполкома, состоявшегося в 1933 году (до этого советской власти в районе не было). На нём первый секретарь райкома партии Наум Пугачёв (в «Территории» – Марк Пугин, бородатый гном в шинели, «святой XX века») докладывал о поведении Кругляка – инструктора райисполкома и парторга, который в пьяном виде сочинил экспромт, посвящённый неизбывной тоске «зимующего» сознания:

Скука, скука, скука!Скоро ночь придёт,Паршивая скука…Нас уложит спать…Твою в душу, сердце мать!

Больший объём этого текста, возникшего к тому же раньше и «Весенней охоты на гусей», и «Торговца Лобаса», даёт основания предположить, что он и является тем «протографом», к которому восходят соответствующие изводы в произведениях Куваева и Горбатова (последний, будучи в 1930-х годах собкором «Правды» в Арктике, наверняка знал о случае с Кругляком). Допустимо, правда, и другое объяснение интертекстуальных перекличек. Вполне возможно, что стихи о «скуке-суке» входят в общий фонд полярно-арктического фольклора, включающего в себя, разумеется, не только анекдоты и полуфантастические истории, но и подобные образцы доморощенного стихотворчества. Как бы то ни было, у всех трёх вариантов лирической медитации на тему вынужденной безысходной скуки есть только один источник – популярнейшее стихотворение Сергея Есенина «Сыпь, гармоника! Скука… Скука…», написанное в 1923 году и отмеченное запоминающейся рифмовкой хорошо знакомых нам слов:

Сыпь, гармоника! Скука… Скука…Гармонист пальцы льёт волной.Пей со мною, паршивая сука,Пей со мной.

Расцвет Певека связан с геологией (прежде всего оловом) и развитием Северного морского пути.

Конечно, геологи на Северо-Востоке работали задолго до XX века. Ещё в 1669 году торговый человек Жданко Григорьев сообщал, что «есть-де по той же Ковыме реке и по речкам в горах каменье лазуревое и красное, и он-де Жданко того каменья набрал мешочек и отвёз в Москву». В 1853 году чиновник особых поручений по горной части военного губернатора Камчатки Карл фон Дитмар провёл первые геологические исследования Приохотья, тремя годами позже Колымский бассейн изучал геолог и географ Пётр Чихачёв. Изучение «северов» ускорилось после создания в 1882 году Геологического комитета, задачами которого стали планомерная съёмка и составление геологической карты страны. В конце XIX века состоялись Колымская экспедиция Черского и Охотско-Камчатская экспедиция Богдановича. В те же годы на Чукотке появились первые старатели с Аляски. Но всё-таки вплоть до конца 1920-х, указывает заслуженный геолог России, автор монографии «Геологическая служба Северо-Востока России. 1931–2014» Юрий Прусс, Северо-Восток был наименее изученной областью на всём земном шаре: «На геологической карте, составленной в 1922 г., это выглядело как огромное белое пятно, обрамлённое и расчленённое редкими маршрутами, выполненными во второй половине XIX – начале XX в. А. Л. Чекановским, И. Д. Черским, А. А. Бунге, Э. В. Толлем, И. П. Толмачёвым, К. И. Богдановичем, П. З. Казанским, П. И. Полевым». Лишь с начала 1930-х геологическое изучение Северо-Востока приобрело системный характер, а наука стала сочетаться с производством. Первая геологическая карта СССР без белых пятен масштаба 1:2500000 была создана под руководством академика Наливкина только в 1956 году.

В начале 1930-х в Чаунском районе шли активные геологоразведочные работы. Геолог Сергей Обручев – сын знаменитого учёного, космиста и фантаста Владимира Обручева – предрёк здесь открытие большой оловоносной провинции. Вскоре в образцах, собранных Обручевым на склоне горы Певек, геолог Марк Рохлин действительно обнаружил касситерит – оловянную руду, источник дефицитного в тогдашнем СССР металла стратегического значения.

Начали строить дороги, порт. Певек стал районным центром. В 1936 году здесь зажглась первая электрическая лампочка. В 1938-м появилось Чаун-Чукотское районное геологоразведочное управление, впоследствии не раз менявшее имя. Его первым начальником стал инженер-геолог Иван Зубрев, в 1946 году получивший Сталинскую премию первой степени за открытие месторождений олова.

На Чукотке началась добыча олова (в том числе силами заключённых Чаунчукотлага, действовавшего в 1949–1957 годах; один из них, Валерий Янковский, работавший на прииске Красноармейский, позже написал об этом автобиографическую повесть «Этапы»), несколько позже – вольфрама, урана (Чаунлаг, действовавший в 1951–1953 годах). В большое чукотское золото, о котором американские старатели грезили ещё во времена аляскинской золотой лихорадки, советские учёные теперь не верили, считая, что олово и золото несовместимы. Только в конце 1940-х на Чукотке были открыты и разведаны месторождения золота, что легло в основу сюжета куваевского романа «Территория».

«Сыпал мелкий снежок. Пирс, маленькие домишки, четырёх-, трёх- и двухэтажные корпуса, мазанки на берегу…» – таким увидел Певек Валерий Янковский на исходе лета 1948 года. В 1951-м Певек стал посёлком городского типа. Настала оттепель, лагеря закрывались, на Чукотку ехала молодёжь по комсомольским путёвкам. Олег Куваев попал в Певек в пору ликвидации Дальстроя и начала эксплуатации золотых месторождений. В личной карточке Куваева того времени присутствуют стандартные графы: «судимость», «срок», «дата освобождения»… Тогда Певек был барачным посёлком и почти весь умещался на широкой песчаной косе. Ещё стояли «домики Свиньина». Квартир не хватало, жить молодому инженеру пришлось в огромном бараке. «По углам барачной „залы“ лежали маленькие сугробики снега, посредине пылала адовым жаром громадная железная печь, а вдоль стенок выстроились семьдесят коек. На койках спали инженеры и техники геологического управления… Все мы ждали скорого выезда в тундру на полевые работы», – вспоминал Куваев.

Летом в Певеке светло, зимой – темно. Кислорода на Севере мало, атмосферное давление – пониженное, радиация – повышенная, свежих овощей и фруктов не хватает. Всё это изнашивает «материковские» организмы с повышенной скоростью, отражаясь на зубах, нервах, сосудах, сердце… Север стерилен, но, говорят, эта стерильность ослабляет иммунитет. Врачам известно и о свойственном вахтовикам-северянам «неврозе отложенной жизни». Лучше всего на Севере приживались те, кто перенимал стиль жизни у аборигенов – от одежды до еды. А государство, со своей стороны, компенсировало особые условия северными надбавками и увеличенными отпусками.

Не всегда северяне, перебравшиеся к пенсии на материк, адаптировались к «комфортной» жизни. Одни пугающе быстро умирали под южным солнцем, другие возвращались на Север. «Я знаю десятки людей, которые всё уезжают, в каждый отпуск едут „в последний раз“, приобретают в тёплых краях дома и машины. И возвращаются», – писал Куваев в рассказе «Здорово, толстые!». Об этом магнетизме Севера – повести Куваева «Чудаки живут на востоке» (история грека Згуриди), «Азовский вариант», где герои бегут с благополучных «югов» от комфорта, семейной жизни и виноградника, роман «Правила бегства», персонаж которого, пенсионер Саяпин, из Геленджика возвращается к северным оленям… А вот как в рассказе «ВН-740» описана типичная северная беседа: «Мы обсудили проблему, при каких капиталах и в каких годах наступает то, когда люди покидают эти края, и в каких годах наступает то, когда покидать уже нельзя, и что происходит с теми, кто нарушит этот закон… Мы припомнили массу примеров, когда человек, прожив здесь полтора десятка лет и уехав в полном здоровье, быстренько умирает на собственной даче от жары с непривычки, от колдовской тоски по бледному цвету глухих земель…» Наверняка есть другие объяснения этого явления, но и ненаучное, казалось бы, толкование Куваева имеет право на жизнь. Да ведь и сам он скончался в комфортном городе, тоскуя по Чукотке.

В 1967 году Певеку, посёлку городского типа, присвоили «офицерское» звание города. Здесь уже был кинотеатр, Дом культуры, восьмилетняя и вечерняя школы, вместо бараков строились двух-, трёх-, четырёхэтажные дома. В Чаунском районе работали два горно-обогатительных комбината и три оленеводческих совхоза. В 1970-х появились две новые школы, телевидение, мясо-молочный комбинат, музей, открылось прямое авиасообщение «Москва-Певек»… После перерыва в несколько лет Куваев вновь побывал здесь в 1967 году по дороге на озеро Эльгыгытгын: «В общем-то Певеку некогда и трудно было становиться приглядным… Ну что говорить, Певек – это не образцовый город, это работяга, таким он родился. Но тому, кто хочет оценить его красоту, надо просто летом забраться на сопку». Тогда писатель уже собирал материалы для «Территории». Пришёл к управлению, где когда-то работал: хотел посмотреть на «огромный, как башня тяжёлого танка», череп первобытного быка-примигениуса, что лежал у входа (именно такую палеонтологическую диковину находит на безымянном арктическом острове герой рассказа «С тех пор, как плавал старый Ной», что подтверждает привычку Куваева сочетать в художественных произведениях опознавательные знаки разных времён и локусов; а потом тот же самый предмет, сравниваемый с колпаком бетонного дота, появляется и в «Территории»). Но черепа уже не было. Вдоль фасада разбили сквер с ромашками, тротуар стал бетонным. Куваев понял: «Певек-то мой… где мы жили в семидесятикоечном бараке, – четырёхэтажный. Город, в общем».

Дальневосточный литератор, эколог, кораблестроитель по образованию Анатолий Лебедев познакомился с Куваевым в Певеке в 1968 году. Лебедев руководил аварийно-спасательной группой штаба морских операций Восточной Арктики, а Куваев прилетел снимать документальное кино.

«Тогда Певек был уже настоящим городом, с пятиэтажками. Но оставались и деревянные одноэтажные домишки: гидрометцентр, где мы жили, штаб морских операций… – рассказывает Лебедев. – Чаунский район был центром добычи олова, работали золотые прииски. Порт был важен для всего севера Чукотки, оттуда много чего развозили по зимникам. Певек был столицей чукотской геологии и горной промышленности, местом размещения штаба операций Восточной Арктики, который обеспечивал и то и другое жратвой, стройматериалами, машинами, коньяком и всей арктической поэтикой XX века: Эйельсон, Папанин, Билибин, Обручев, Шмидт, капитан Белоусов, „Челюскин“… Плюс – метеостанция, автобаза, Чаунский энергокомбинат, районное начальство… А короба, в которых были проложены трубы теплоцентралей![3] Когда дул южак, ходить было невозможно. Мы перемещались на четвереньках, держась за эти короба. До магазина и обратно. А куда ещё ходить? В южак лучше сидеть дома…»

Певекский южак – нечто вроде новороссийской боры: ураганный ветер, срывающий краску и крыши с домов, валящий с ног, несущий тучи песка и камней. Вот каким он запомнился Куваеву в 1959 году: «Резкие порывы бьют в стены домов и заставляют наклоняться редких прохожих. Всё чаще и чаще идут эти воздушные залпы, и вот уже тугие потоки ветра заполняют улицы, небо, землю. Согнувшись, перебегают редкие фигуры к магазину запастись продуктами: южак может быть и два, и три дня. Вот видно, как, сцепившись руками, проходит по посёлку несколько человек. Ветер разворачивает цепочку и вдруг неудержимо толкает её к стене дома… Вздрогнули и плавно и невесомо стали отрываться доски на крыше одного дома и, легко крутясь, словно перья по ветру, глухо бьют в забор через улицу. Заворачивает беззвучно листы железа на крыше… Идти трудно. Горизонтально летящие струи смешанного с песком снега бьют в лицо, снег тает на нём и застывает ледяной коркой. Песок больно бьёт в глаза, и его чёрные разводы, въедаясь в кожу, остаются на ней. Лишь на мгновение можно уловить взглядом кусок гладко выметенной дороги или близкую стену дома. В комнатах у стены под окном кучки снега. Набились в щели ставней. Света нет».

Катастрофа 1990-х ударила по Северу сильнее южака. Предприятия закрывались, зарплату «морозили», население уезжало… В 1967 году в Певеке жило 12 000 человек, к концу 1990-х осталось около 7000. Из очерка приморского прозаика Лоры Белоиван, побывавшей в Певеке в 2015 году: «Главная достопримечательность города с населением в 5000 человек – центральный район: кварталы заброшенных трёх- и пятиэтажек, широкие улицы пустых домов с выбитыми дверями и окнами… Я была уверена, что эта часть города пострадала в лихую годину – разморозилась из-за нехватки топлива, – но никакой катастрофы в Певеке не было: уголь здесь свой, плюс Билибинская АЭС делилась электричеством. А что дома брошенные – так это потому, что новый район построить успели, людей по программе улучшения жилья переселили, а старые дома не снесли, потому что они никому не мешают. По законам жанра abandon[4] здесь должны обитать призраки, но по бетонным тротуарам как ни в чём не бывало прогуливаются мамаши с явно не фантомными младенцами… Вторая певекская достопримечательность – цены… В ценообразование заложены 250 рублей на каждый килограмм веса за доставку по воздуху. Почти вся еда – из столицы, она прилетает раз в неделю пассажирским самолётом. Других маршрутов не существует, и даже в командировку в Магадан местные жители летают через Москву… Кто-то вкалывает на ТЭЦ, кто-то в ЖЭКе, кто-то на нефтебазе. В городе есть больница, кинотеатр „Айсберг“, два кафе, многочисленные продуктовые магазинчики в подъездах жилых домов, школы, садики и филиал Билибинского техникума… В соседнем подъезде – контора оленеводческого хозяйства. Есть полиция, отделение погрануправления и похоронная фирма. Её владелец лично копает могилы, потому что не может найти непьющих работяг, а пьющие возятся по три дня».

Современный Певек показан в документальном фильме Светланы Быченко «Территория Куваева» (2016). Раскрашенные при губернаторе Абрамовиче всеми цветами радуги пятиэтажки, пустые дома, контейнеры, ледокол на рейде, праворульные японские джипы, отечественные «вахтовки», уже не деревянные, а бетонные «короба» поверх теплотрасс… В кабинете директора Чаунского горно-геологического предприятия Сергея Гутова – чугунные батареи, старые оконные рамы со шпингалетами, крашенные белой эмалью, современное офисное кресло и ноутбук.

«Певек представить без геологии сложно. Наше предприятие – градообразующее, – рассказывает он. – Здесь есть улицы Чемоданова, Обручева, Куваева… Жизнь раньше была насыщенной, интересной, полной открытий. Будем так говорить: даже то, что сейчас доводится до ума, спрогнозировано теми людьми. На территории Чукотки работало восемь экспедиций. Осталась одна – мы…»

Вскоре после съёмок фильма Быченко перестало, увы, существовать и это предприятие.

Лишь в самые последние годы в России заговорили о возрождении заполярной геологии. После четвертьвекового перерыва, когда Север был брошен, как россыпи двухсотлитровых бочек из-под солярки по ледовитому побережью, ситуация стала меняться – хотя бы на уровне риторики. В 2016 году на проходившем в Кремле Всероссийском съезде геологов шла речь о воссоздании Министерства геологии, необходимости наращивать государственное финансирование геологоразведки. Говорят о новом дыхании Северного морского пути, в котором Певеку отведена одна из ключевых ролей, о «полярном спецназе», способном выиграть неизбежную будущую битву – холодную или горячую – за Арктику.

Даже кино на Чукотке снова стали снимать. Экранизация «Территории» Александром Мельником и «Как я провёл этим летом» Алексея Попогребского – попытки вернуть в наш кинематограф не только непавильонную северную натуру, но и человека, работающего вне офиса и города, занятого осмысленным трудом. К сожалению, культура кинематографических northern’ов в отличие от всемирных вестернов и снимавшихся в СССР «истернов» толком не сформирована; будем считать, что всё впереди.

Розовая чайка для полярного супермена

В Чаунском райГРУ, подчинённом после ликвидации Дальстроя Северо-Восточному геологическому управлению (Магадан), наш герой работал в 1958–1960 годах. Письма ему писали на адрес: Певек, Сопка, Куваеву О. М.

Геолог Лев Хрузов вспоминал пришедшего новичка – невысокого роста, «с внимательным, открытым взглядом», немногословного (эта немногословность – черта и литературного стиля Куваева). С людьми сходился легко, но был «в себе», несколько замкнутый, даже «какой-то набычившийся». «Говорил только тогда, когда это было нужно, говорил только о том, что знал, всегда возражал, если видел, что ему и другим навязывают неверную точку зрения». Журналист Бэлла Куркова, встретившаяся с Куваевым в Певеке в 1959 году, вспоминает: по натуре он был одиночка, на танцы не ходил, любил читать. Муж сестры Куваева Георгий Бартишвили отмечал: «Он очень одинокий, очень в себе был человек. Он не мог вообще разговаривать, только писал…»

Борис Седов тоже познакомился с Куваевым в 1959-м, но в Магадане, куда тот попал после полевого сезона: «Осенью, когда заканчивались полевые работы, в Доме отдыха „Снежная долина“ под Магаданом проходили своего рода съезды геофизиков. Обсуждали не только летние экспедиции по Колыме и Чукотке, но и последние новости, книги. Там я и увидел невысокого человека со светлыми, слегка вьющимися волосами. Будучи маленького роста, он всегда смотрел вверх… Вечером магаданцы уехали в город, иногородние остались. Речь зашла об охоте, оружии. В центре внимания оказался этот невысокий крепыш в свитере, как у Хемингуэя на известном фото. Он с характерным несильным вятским оканьем рассказывал о ружьях, о калибрах… Казалось, об оружии он знает всё. По артистизму в искусстве устного рассказа его можно было сравнить с Ираклием Андрониковым – с поправкой на более спокойную северную манеру».

Сопоставляя это свидетельство с предыдущим, неизбежно ощущаешь определённое противоречие: человек, который не мог «вообще разговаривать», с трудом соотносится с мастером устного рассказа. Но, по всей видимости, противоречие здесь ложное. Вероятно, Куваев был способен «включать Цицерона» только тогда, когда чувствовал в этом потребность. Так, в начале 1960-х он писал с Чукотки Элле Бекчентаевой: «Я тут вечерами развлекался, когда был в ударе, тем, что читал парням разные лекции об устройстве мира. Очень интересно в один вечер убедить людей в одном, а на следующий день убедить в совершенно обратном».

Вопреки возможным упрёкам в несоизмеримости явлений, сеансы взаимоопровержений, устраиваемые Куваевым, напоминают эскапады Владимира Соловьёва (1853–1900). Александр Амфитеатров, передавая воспоминания «одного московского литератора», так описывал умение знаменитого русского философа переключать «полюса» аргументации по своему усмотрению: «Удивил нас Соловьёв… Разговорился вчера. Ума – палата. Блеск невероятный. Сам – апостол апостолом. Лицо вдохновенное, глаза сияют. Очаровал нас всех… Но… доказывал он, положим, что дважды два четыре. Доказал. Поверили в него, как в бога. И вдруг – словно что-то его защёлкнуло. Стал угрюмый, насмешливый, глаза унылые, злые. – А знаете ли, – говорит, – ведь дважды два не четыре, а пять? – Бог с вами, Владимир Сергеевич! Да вы же сами нам сейчас доказали… – Мало ли что – „доказал“. Вот послушайте-ка… – И опять пошёл говорить. Режет contra, как только что резал pro, пожалуй, ещё талантливее. Чувствуем, что это шутка, а жутко как-то. Логика острая, резкая, неумолимая, сарказмы страшные… Умолк – мы только руками развели: видим, действительно, дважды два – не четыре, а пять. А он – то смеётся, то – словно его сейчас живым в гроб класть станут».

Но вернёмся из литературных салонов конца XIX столетия в Певек середины минувшего века. Сам Куваев так вспоминал начало своей работы: «Незадолго до моего приезда здесь открыли хорошее промышленное золото, в геологическом управлении и в посёлке жизнь била ключом. Материальная база управления была слабой, и всякий начальник партии и сотрудники её в значительной степени стояли в зависимости от собственной энергии, энтузиазма и… физической выносливости. Я прожил там почти три года, даже научился ездить на собачьих упряжках – всё это послужило отличной школой. В управлении царил здоровый дух лёгкого полярного суперменства, что только помогало работе. Работа, собственно, была основным занятием, и просидеть до 12 ночи в управлении не считалось чем-то необычным, особенно когда подходил срок сдачи отчёта».

Атмосфера здесь была иной, нежели на Колыме. Чаунское райГРУ создавалось не при Дальстрое, а при Главсевморпути со штаб-квартирой в Ленинграде. Поначалу задачи райГРУ были связаны с обеспечением сквозного прохода кораблей с Тихоокеанского флота на Северный и обратно: необходимо было найти запасы угля и нефти для баз бункеровки. Даже разведкой обнаруженного на Чаун-Чукотке олова сначала занимались геологи Главсевморпути. Затем управление переподчинили Дальстрою, но была определённая инерция, да и находится Певек слишком далеко от Магадана – только лётной погоды можно было ждать по месяцу. Снабжение по-прежнему шло из Ленинграда, а не из Магадана, и вообще, Чаунское райГРУ отличалось определённой самостоятельностью. Это видно по фигуре Чинкова из «Территории» – певекского начальника, ведущего себя независимо (порой даже демонстративно) по отношению к магаданским руководителям. Кроме того, Певек не был сугубо геологическим посёлком, как колымские Хасын или Нексикан: здесь действовали порт, энергокомбинат и др. В чисто дальстроевских структурах обстановка была куда жёстче. Так, Восточно-Чукотская экспедиция в заливе Креста создавалась непосредственно Дальстроем, и, как вспоминал геолог Герман Жилинский, первые два года горняки и работники строящегося оловянного рудника буквально боролись за выживание: гибли, мёрзли, разбирали на дрова уже построенное, случались даже восстания заключённых.

Молодого специалиста сразу назначают на руководящую работу. В первый же сезон (апрель-октябрь 1958 года) Куваев становится начальником геофизического отряда Ичувеемской партии, занимавшейся разведкой первой чукотской золотой россыпи – той, что описана в «Территории». Разведку вели вручную: ломы, кувалды, лопаты; шурфовка, бурение, взрывные работы… Здесь было вполне применимо военное выражение «Ты бы пошёл с ним в разведку?». Именно опыт работы на Ичувееме («Ичувээм» – так в его старых записных книжках) позволил геофизику Куваеву детально и достоверно изобразить нюансы разведки россыпей в своём романе.

Первая задача Куваева состояла во внедрении на Чукотке метода ВЭЗ (вертикальное электрическое зондирование). Это своего рода пытка Земли током при помощи электродов. ВЭЗ позволяет быстрее и дешевле, чем при шурфовке, определить глубину поверхности плотика – массива плотных пород, где концентрируется россыпное золото. Тем самым Куваев, указывает летописец дальневосточной геологии Юрий Прусс, положил начало геофизическим исследованиям на Западной Чукотке.

Борис Седов считает: согласившись на эту работу, Куваев проявил себя «либо достаточно безрассудным, либо очень смелым человеком». Во-первых, у молодого геофизика не хватало опыта, во-вторых, в возможностях применения метода ВЭЗ на Чукотке многие сомневались. В-третьих, контингент, которым пришлось руководить, был специфический: бичи, бывшие зэки. Чукчи рабочими не нанимались: у них, считает Седов, существовало «что-то вроде табу на копание в земле».

Куваев выполнил задачу с блеском, доказав, что метод ВЭЗ в условиях Чукотки вполне применим. Его стали широко использовать при разведке, а сам Куваев по итогам сезона написал не только «Отчёт о работе Ичувеемского геофизического отряда за 1958 год», но и статью «Особенности интерпретации данных ВЭЗ способом дискретного ρ2 в условиях маломощных наносов».

«Случай, когда молодой специалист после первого же полевого сезона публикует научную статью, был необычным. О серьёзности проведённых исследований говорит и тот факт, что этот же материал позже лёг в основу коллективной статьи по вопросам электроразведки в районах многолетней мерзлоты», – рассказывает Борис Седов.

Ветеран Чаунского ГРУ Яков Ларионов вспоминал: «Всем у нас понравилось и то, как эти работы были проведены, и их результаты… Решили и дальше внедрять перспективный метод… Он… давал возможность узнать мощность рыхлых отложений в том или ином участке долины, характер поперечного профиля долины, что позволило правильно определять и планировать объёмы разведки… А ещё потому они были признаны удачными, что уже первый опыт внедрения таких работ… дал высококачественный положительный результат. Но это уже следует отнести на счёт Олега: очень хорошо он их провёл, умело, старательно, энергично – разумеется, со всем составом своего отряда». Несколько лет спустя заведующий лабораторией региональной геофизики Северо-Восточного комплексного НИИ Виль Якупов, представляя Куваева на учёное звание младшего научного сотрудника, подчёркивал новаторский характер и научно-практическое значение его работ на Чукотке. А сам Куваев вспоминал: «Я с удовлетворением узнал, что в древнем тальвеге (погребённом русле) ручья Быстрого, впадающего в Ичувеем, который мы обнаружили электроразведкой в прошлом году, найдена крупная золотая россыпь. Её обнаружили разведчики, которые провели поперёк погребённого русла линию шурфов. Геофизические методы в геологических работах Чукотки только начинали разворачиваться, но уже давали ощутимые результаты» (один из героев «Территории», действие которой происходит за несколько лет до прибытия Куваева на Чукотку, констатирует: «Мудрые геофизики сюда не добрались. Геохимию здесь знают лишь понаслышке…»).

В записных книжках Куваева 1958 года – не только геология. Тут и стихи:

У Валерки был взгляд по-мальчишески прост,У Валерки был голос по-детски ломок,У Валерки совсем незначительный рост,Но в мечтах его путь был, как выстрел, громок…

И обширные планы: «Пути: геофизика, геотектоника, космогоника, большая литература, история, географические исследования». «Главное во всех направлениях – работа, работа и ещё раз работа!»

Он набрасывает темы рассказов: «Первая должность» (о молодом специалисте, прибывшем на Чукотку), «Душа тундры», «Люся с 47-го», «Восьмая транзитка», «Средства передвижения»… Записывает историю о том, как тракторист Василий Меркулов провалился под наледь, но дизель, даже залитый водой, работал. Изучает книги по истории Чукотки, делает выписки.

15 июня 1958-го

Тема: Рассказать о том, как нашли золото на Чукотке. Прототип Д. Лондона «Любовь к жизни». Главный герой Л.В. Обдумать! Обдумать!

Это, вероятно, самые первые подступы к «Территории». Вот только кто такой «Л.В.» – Лёша Власенко? (О нём расскажем далее.)

18 ноября 1958-го

«Люди с переднего края» (о геологах Чукотки).

Куваев намеревается написать «в какой-нибудь толстый журнал» об истории открытия золота на Ичувееме – опять-таки сюжет будущей «Территории». Планирует очерк о геологах «Люди счастливой профессии», «патетический гимн» геологии и геофизике под названием «Планета, открытая заново»… Записывает тему научной работы: «Влияние изменения углов вращения Земли на формирование её облика» – о деформации континентов.

Делает заметки о происходящем в Певеке: южак рвёт доски с крыш, погибло четыре человека. Вечер: «Света нет… Поют за стеной алкоголики».

Размышляет о литературе: «Я был поверхностным дураком… когда считал, что можно заинтересовать читателя лишь филигранной выделкой фраз с давно известным содержанием. Главное – набить массу содержания в то, что пишешь… Если это содержание облечь ещё в броскую, но с тончайшей выделкой деталей форму – это и будет то, что нужно». Ещё: «Книга, повесть, самый мелкий рассказ должны стать соединением науки и искусства. Пржевальский плюс Бунин и Куприн, что может быть лучше. Я думаю, что это единственное для меня направление»; «Писать надо так, чтобы мальчишки сбегали на Иссык-Куль, на Чукотку»; «Нужно писать о своей стране»; «…Надо не только писать о том, как жить, но и жить так же»…

Осенью 1958 года пишет, что решает: быть или не быть писателем. Одновременно упоминает о необходимости взяться за кандидатскую диссертацию… Куваев уже был писателем – только другие этого не знали, да и сам он не был ещё в этом уверен.

С апреля 1959-го по апрель 1960-го Олег Куваев – начальник Чаунской партии, организованной для комплексного изучения четвертичного чехла и тектонического строения Чаунской впадины геофизическими методами. Задача – провести гравиметрические исследования в пределах Чаунской низменности, острова Айон и Чаунской губы. Слово Куваеву: «Чаунская низменность покрыта равниной, озёрной тундрой и почти недоступна для обычного геологического изучения. В то же время знание её структуры и мощности наносов в ней являлось принципиально важным… Происхождение острова Айон было совершенно неясным, так как он сложен песками и торфяниками четвертичных отложений, и геологические исследования коренных пород были на нём невозможны. Вообще, весь этот район относился к наименее изученным даже географически». Но наука и производство требовали данных на уровне середины XX века. «Необходимо было уяснить структуру дна Чукотского и Восточно-Сибирского морей и увязать воедино разрозненные блоки изученных структур Колымы, Чукотки и острова Врангеля».

Это была ещё более ответственная работа, тем более что учёный мог располагать лишь небольшим набором старой аппаратуры и несколькими техниками-самоучками. Не сорвать программу Куваеву помогло то самое «вятское упрямство». Из отчёта Олега Михайловича о работе Чаунской рекогносцировочной геофизической партии за 1959 год: «Заброска партии началась 25 апреля тракторами… Основные затруднения заключались в отсутствии транспорта, поэтому первоначально рейс намечалось выполнить пешком. Однако в последний момент всё же удалось нанять собачью упряжку, и рейс по льду Чаунской губы был выполнен на собаках… Наступившая в первых числах июня распутица вынудила прекратить работы… Для производства повторного рейса вертолёт не явился, и после 6 дней ожидания было принято решение отправиться к месту летних работ пешком, с переносом самых дефицитных грузов на себе. Этот рейс протяжённостью 110 км занял 8 суток, ввиду чрезвычайной трудности перехода по весенней тундре… Сплав по рекам Угаткын и Чаун проходил в условиях острого недостатка продуктов, т. к. организация заброски базы для партии в районе холмов Чаанай руководством райГРУ не была сделана… В Певек партия возвратилась катером 15 сентября».

В записных книжках Куваева находим детали, не попавшие на страницы отчёта.

13 июня

Отъехали от базы на 6 км. Сильный ветер, захлёстывает волна. Из-за поломки мотора пристаём к берегу. После шестичасовой возни с мотором плывём дальше.

16 июня

Снег. Ветер. Продукты распределены на 3 дня. Норма выдачи сахара: кусок в день, галет: по три штуки на обед. Много уток…

20 июня

Люди предельно устали, по нескольку минут стоят по пояс в ледяной воде, и только окрик заставляет двигаться дальше.

2 июля

Перемеряли продукты. 37 кружек гречки, 15 заварок макарон. Хлеб кончился. С самого начала по 0,5 лепёшки на человека. Сахар кончается. При экономии можем протянуть 10 дней.

Дождь. Ветер… Ребята в маршруте… Перевернулась лодка с продуктами… Спальные мешки пропитались водой – не поднять. Сушимся – и снова в путь. Со дня выхода не было ни одного дня с сухими ногами.

7 июля

Чуть пригрело солнце, и снова всё хорошо. Утром плыли, температура была +3°. Ветер тянет лодку назад, против течения, и от мокрого весла невообразимо стынут руки. Пухнут пальцы. Мокрые ноги сводит, и спина болит. Но днём стих ветер, пригрело солнце, и опять всё хорошо. Плывём дальше. Радостно причалить лодку и бежать по косе, собирая дровишки на «чифирок»!

16 августа