Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке

В СВКНИИ Олег Куваев работал с июля 1962-го по март 1965-го – три неполных года. Но здесь год можно считать за три.

Столица Колымского края

С Магаданом у Куваева были непростые отношения. Жил он там сравнительно недолго – в Подмосковье дольше. Да и когда жил, подолгу пропадал на Чукотке. Настоящим рабочим местом Куваева был не магаданский кабинет, а тундра, лёд и горы, куда дурак не пойдёт. Уезжал Куваев из Магадана не по-хорошему, в письмах проходился по своим здешним недругам… Позже, после выхода «Территории», магаданский геолог Василий Белый начал настоящую антикуваевскую кампанию.

Отношения Куваева с Магаданом похожи на отношения Шукшина с родными Сростками. Свои всегда придирчивее, ревнивее… Это потом, после смерти, делают брендом и легендой. В Магадане теперь проходит Куваевский костёр, в 1999-м его именем названа центральная городская библиотека. В ней есть Куваевский зал: книги, фотографии, пишущая машинка, геологический молоток, магнитометр из Ичувеемской партии.

Как бы то ни было, Магадан стал одним из главных городов в жизни Куваева, а сам он оказался одним из здешних «гениев места», литературным символом Магадана и всего Северо-Востока (не единственным, конечно; у Магадана богатейшие история и мифология, даром что пока короткие, длиной всего в одну человеческую жизнь). Да и любимая куваевская Чукотка прежде ведь относилась к Магаданской области, сколь бы далеко ни отстоял заполярный Певек от охотоморского побережья.

Колыма – не только река, но и масштабное культурно-географическое понятие. Две трети водотока Колымы приходятся на Якутию, впадает она в Ледовитый океан, тогда как Магадан стоит на берегу Тихого и в полутысяче километров от истоков Колымы. Но именно Магадан – столица огромного «Колымского края». Примерно так же язык обошёлся с Амуром: строго говоря, Приамурье – огромный край от Забайкалья до Татарского пролива, но в узком смысле под этим термином понимают Амурскую область, хотя основные амурские волны плещутся восточнее – у Хабаровска и ещё ниже.

Есть термины «Север» и «Крайний Север» (на самом деле бескрайний), есть и более точный – «Северо-Восток»: от Лены до Берингова пролива, от островов Северного Ледовитого океана до побережья Охотского моря и Камчатки. Но «Колыма» нагружена смыслами куда сильнее, чем нейтральный «Северо-Восток» (всего лишь компасное направление, указание курса). Порой «Колыма» используется как синоним Северо-Востока. Слова в этих краях нередко приобретают своё, особое значение. Под «материком» понимаются более тёплые регионы страны, в основном в европейской части, под «трассой» – посёлки вдоль дороги «Колыма» длиной 2000 километров, связывающей Магадан и Якутск.

Возможно, Северо-Восток слился в языке с крупнейшей рекой этой территории из-за первых билибинских экспедиций, называвшихся Колымскими и направлявшихся в бассейн Колымы через Олу и будущий Магадан. В 1939 году в составе Хабаровского края образовали Колымский округ с центром в Магадане. В 1953 году появилась Магаданская область, в которую до начала 1990-х входила и Чукотка.

Магадан – один из самых удивительных и мифологизированных российских городов. Все о нём знают, но далеко не все видели.

Это молодой город. Отсчёт магаданской истории ведут с основания Восточно-Эвенской культбазы на берегу бухты Нагаева в 1929 году. В акте, подписанном председателем Ольского райисполкома Иваном Мариным, говорилось: рядом с жилыми домами должны появиться садики и спортплощадки, улицы следует устроить «с панелями по пять метров под посадку деревьев, сохраняя таковые по возможности при вырубке и корчёвке». Культбаза создавалась в составе «общей части, больницы на 15 коек, школы с интернатом на 40 человек, ветеринарного врачебного пункта и бактериологической лаборатории». Тут же ставился вопрос о создании молочной фермы. В бухте Нагаева развивался порт.

Статус города стремительно растущий Магадан получит в 1939 году. В конце 1940-х здесь откроют новый кинотеатр «Горняк» и новый роддом, институт ВНИИ-1 и магаданское отделение ВНИРО, здесь пройдут всеколымский слёт пионеров и всеколымские же соревнования по боксу. В 1950-м прибудут из Москвы на постоянную работу артисты оперетты, откроется цветочный ларёк. В 1953-м начнётся регулярное сообщение «Москва – Магадан» на самолёте Ил-12 (сорок восемь часов в один конец). Выйдет сначала сборник «Литературная Колыма», а потом и альманах «На Севере Дальнем». В 1956-м сдадут здание аэровокзала, пройдёт первое областное совещание молодых писателей. Ленинградский архитектор Лев Вертоусов разработал генплан города. В 1960-м в Магадане появились СВКНИИ и отделение ТИНРО (Тихоокеанского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии), работы магаданских графика Дмитрия Брюханова и скульптора Михаила Ракитина экспонируются в Москве. В 1961-м открыто воздушное сообщение со столицей через северные порты – рейс теперь длится всего четырнадцать с половиной часов. Открыт пединститут. На гербе Магадана появился олень, из-под копыт которого летят самородки. В 1962-м введена в строй Магаданская ТЭЦ, в Нагаеве впервые осуществлена круглогодичная навигация. В 1965-м в Магадане прошла выездная сессия АН СССР, открылся новый Дом Радио. Книжное издательство выпустило 97 книг общим тиражом 383 000 экземпляров, прошли концерты Людмилы Зыкиной. В 1966 году Ил-18Д произвёл беспосадочный перелёт из Москвы за 10 часов 17 минут, причём вёл самолёт единственный в мире женский экипаж во главе с Героем Соцтруда Любовью Улановой…

Эпоха Дальстроя закончилась. Если до XX съезда интеллигенция нередко попадала на Колыму не по своей воле, то теперь – уже добровольно. За длинным рублём, за романтикой и, как ни странно, за свободой: Магадан стал одним из самых свободных мест СССР. Мифы о Колымском крае ещё в 1960-х разоблачал Высоцкий:

Быть может, кто-то скажет: зря,Как так решиться – всего лишиться,Ведь там – сплошные лагеря,А в них убийцы, а в них убийцы.Ответит он: не верь молве,Их там не больше, чем в Москве,Потом уложит чемодан —И в Магадан.

Сюда поехали талантливые журналисты: Юрий Клепиков, Игорь Кохановский (это о нём Высоцкий написал процитированную песню «Мой друг уехал в Магадан»), Валентин Черных, Владимир Севрук, Эдуард Дубровский… В Магадане было проще добиться, чтобы книжку включили в план издательства: у Кохановского, скажем, первый сборник стихов вышел именно здесь. Примерно по тем же причинам Сергей Довлатов в своё время уезжал в Таллин. Прибалтика и Северо-Восток были окраинными оазисами, подходящими для «внутренней эмиграции» или бегства от себя. Это было если не массовым, то достаточно распространённым явлением. Неслучайно один из героев культовой шестидесятнической ленты Марлена Хуциева «Застава Ильича» бросает в порыве отчаяния: «Уеду!» – «Куда?» – «В Магадан!» Кинематографический образ бродяги той поры, напоминающего самого Куваева, создал тот же Высоцкий в «Вертикали» Говорухина и «Коротких встречах» (1966–1967) Муратовой: «альпинист Володя» и «геолог Максим» с неизменными гитарой и бородой.

Анатолий Лебедев рассказывал: «Тогда было настоящее паломничество в Магадан, на Чукотку. Моя жена в Магадане работала на телефонной станции, куда зимой стягивались бичи, философы, беглые диссиденты, художники, поэты. В Магадане я встречался с диссидентом Андреем Амальриком[11] у другого диссидента – Мирона Этлиса[12]. Много было интересных людей. Тот же Коля Балаев[13], который то ли бросил МГУ, то ли его выгнали с философского факультета за какие-то публикации… Такая концентрация неординарных талантливых людей повлияла на формирование северной школы писателей. Мы были люди своего поколения: работа, Север, преодоление себя, риск. Горы и Север – эти стихии были точкой духовного стремления. Север был территорией свободы[14]. Была романтика, заработки, но была и особая атмосфера. Когда вокруг тундра, и, чтобы выжить, нужно сопротивляться дикой природе, – это создаёт совершенно иной формат мироощущения, поведения, мышления».

С одной стороны, это было бегство (не обязательно осознанное) от государственного контроля, фальши официоза. С другой – освоение новых территорий во имя того же государства. У движения на суровую неосвоенную периферию («Я – перифериец», – однажды записал Куваев) – глубокие корни в российской истории. Можно вспомнить казаков, ссыльных, разного рода авантюристов: воля, экстремальные пограничные условия, борьба с собой, природой, противником… Итогом бегства от государства становилось расширение и усиление государства – в соответствии с диалектикой империи, на которую в конечном счёте работали даже бунтовщики. В рассказе «Через триста лет после радуги» Куваев прямо сопоставляет себя и своих товарищей – геологов, рыбаков, бичей… – с землепроходцами, пришедшими на Север тремя веками раньше ещё без вездеходов и вертолётов; с казаком Стадухиным, основавшим первый русский посёлок в низовьях Колымы.

Чем суровее условия, тем теплее отношения между людьми. Север был ближе к коммунизму, чем остальной Союз. Сюда гораздо позже проникли потребительство, «мещанский конформизм» – по Куваеву, «страшная сила».

В 1969 году Магадан произвёл самое благоприятное впечатление на Фарли Моуэта: «Чистый, современный, привлекательный город, который планировался и строился людьми с воображением и вкусом… Здесь есть всё необходимое в материальном и культурном отношении, отсутствуют многие недостатки больших городов». Ещё больше Моуэта удивила атмосфера свободы: «Меня часто удивляла и даже пугала откровенность, с которой русские говорили о вещах, которые, как я думал, были табу… Но нигде не было такой свободы, как в Магадане. Магаданцы громко и публично говорят о том, о чём следовало бы говорить наедине шёпотом. Может показаться, что мы, западные люди, дезинформированы о степени свободы слова в СССР или же что магаданскому отделению КГБ нужна хорошая встряска. Но, вероятно, дело в том, что люди в России, а особенно в Сибири (к Сибири Моуэт, как это принято на Западе, относит и Дальний Восток. – Примеч. авт.), просто не посвящены в умозаключения западных журналистов, сделавших вывод, что после короткого периода хрущёвской либерализации гайки опять закрутили».

Сегодня в Магадан мало кто стремится, население Колымского края уменьшается. В 1991 году в Магадане жило 155 000 человек, к 2019-му осталось неполных 92 000.

…На снижении из иллюминатора видны озёрца-болотца и строгие иголочки лиственниц. Баннер «Добро пожаловать на Колыму!». После континентально жаркого Хабаровска здесь как будто кондиционер включили. Аэропорт «Сокол» – раньше его называли просто «56-й километр». «Креатив»: магнитики с беззубыми парнями в ватниках и лагерными прибаутками, фигурка «Зэк на рельсах»…

Летом в Магадане белые ночи. Город, лежащий на ленинградской широте, связан с Питером множеством ниточек – архитектурных, кадровых, культурных… Уютный, спокойный. Почти всё здесь можно обойти пешком – от Нагаевской сопки до Марчеканской. Город маленький, но не захолустный, какими часто кажутся другие города сопоставимых размеров.

Центр города – заповедник «сталинского ампира». Из «Территории»: «Город выглядел очень современным, культурным, потому что он был махом воздвигнут в эпоху архитектурных излишеств. Единый стиль башенок, колонн и выступов придавал ему законченный вид».

Магадан – город северного аскетического достоинства, контрастирующий, если брать другие дальневосточные города, с южно-развратно-расслабленным Владивостоком. Последний – нечто вроде дальневосточного Сочи или Одессы с поправкой на охолаживающее дыхание колымской долготы, тогда как Магадан – восточный Ленинград: гостеприимный, светлый, деликатный, с вежливыми водителями. Город читающий и пишущий, с мощной интеллектуальной жилой, связанной с взрывным ростом города в 1930–1950-х и с тем, что сюда так или иначе попадали отборные кадры. С традициями бичевыми и лагерными (в память об узниках колымских лагерей на сопке Крутой установлен монумент «Маска Скорби» работы Эрнста Неизвестного), но и интеллигентскими, производственными, научными.

Магадан можно назвать городом-forty-niner, то есть «сорокадевятником» – не только из-за регионального кода 49 на автомобильных номерах, но и из-за того, что forty-niner в США называли тех, кто заболел золотой лихорадкой 1849 года и двинулся на Дальний Запад, отчаянных парней с авантюрной жилкой.

Памятная доска Куваеву работы магаданского художника Евгения Крамаренко, изготовленная при содействии магаданского губернатора Валентина Цветкова (впоследствии убитого в Москве), висит на проспекте Ленина, 11, где когда-то был книжный магазин «Знание». Теперь вместо него – гламурный «Подиум», торгующий обувью. Кажется, здесь Куваев не очень уместен. Есть ведь старое здание института, есть дом, где он жил…

Старый корпус СВКНИИ – на углу Дзержинского и Карла Маркса, теперь здесь научно-исследовательский центр «Арктика» ДВО РАН. Напротив, по диагонали через перекрёсток, Г-образный трёхэтажный угловой дом (Карла Маркса, 27), в котором Куваев некоторое время жил. Это первый каменный жилой дом в Магадане, его построили в 1936 году. «В квартирах нового дома центральное отопление, водопровод, канализация, электричество, ванные… Первый на Колыме 36-квартирный трёхэтажный каменный дом построен, несмотря на то что многие специалисты считали и считают, будто в условиях севера в зоне вечной мерзлоты лучше и надёжнее строить дома в два этажа… Практика нашей работы показала, что эти мнения лишены какого бы то ни было основания», – сообщала «Советская Колыма» 2 марта 1936 года. В этом доме жили, помимо младшего научного сотрудника Олега Куваева, член-корреспондент АН СССР, известный археолог Николай Диков, доктор медицинских наук Сергей Навасардов, литератор Альберт Адамов…

Были у нашего героя и другие магаданские адреса. Поначалу, когда жить было негде, Куваев обитал дома у Галины Остапенко – автора повестей «Настоящее», «Я выбираю путь», романа «День будет солнечным». Её в Магадане звали иронично, но с почтением – «бабка-классик». Куваев называл её «мама Галя». В её квартире был Диван Куваева, он же Диван для Всех. В другой период две подруги, Марина Реброва и Лариса Потёмкина, как было здесь принято, дали Олегу ключи от своего барака, уезжая в долгий «северный» отпуск. Потом он получил свою комнату в том самом каменном доме. По воспоминаниям Германа Павлова, в комнате Куваева на столе стояла пишущая машинка, лежала трубка, в банке из-под тушёнки был заварен кофе (вот и Баклаков в «Территории» пил чай только из консервной банки: любил, чтобы «припахивало железом»). На стене висели шкура белого медведя и пятизарядное бельгийское ружьё «Браунинг».

В 1970-м, когда Куваев жил под Москвой, институт переехал в новые корпуса на Портовой. Теперь СВКНИИ носит имя академика Шило, здесь сохранён его кабинет. В институте – роскошный Музей естественной истории. Билибинское золото – грязно-жёлтые блёстки в белых кусках кварца, аметисты, агатовые жеоды Ольского плато, образцы из коллекций Шило, Белого, Седова… Киноварь месторождения «Пламенное», открытого геологом Копытиным, – она фигурирует в «Территории», только вместо Копытина в романе – Копков, а вместо «Пламенного» – «Огненное». Редкие земли редких земель: молибден, вольфрам, уран… Пол выложен дальнегорским скарном из Приморья и полирован – ходить здесь полагается в специальных мягких тапочках.

За институтом – сопка, дорога спускается к той самой бухте, которую все знают из песни Высоцкого «Я уехал в Магадан» (он действительно приезжал в Магадан к Кохановскому) как «Нагайскую», хотя называется она «бухта Нагаева», а порт и соответствующий район города – «Нагаево». В местную специфику Высоцкий не вдавался, исковеркав название бухты и придумав некие «тракты». Впрочем, если:

…Я сразу там напился вдрабаданВодки…

– то оно и неудивительно.

Магадану вообще посвящено множество песен – от блатных до композиций владивостокского рок-музыканта Ильи Лагутенко, у которого в Магадане родилась мать. Это один из самых воспетых городов России.

…Лето 2016 года. В радиопередаче «Утро высоких широт» передают таблицу приливов и отливов. У здания миграционной службы толпятся среднеазиатские гастарбайтеры, сменившие куваевских тундровых и поселковых бичей. В бывшей штаб-квартире Дальстроя на Пролетарской обитает налоговая инспекция и рудник имени Матросова – осколок советской золотой империи. Старые двери и дверные ручки, лестница явно прежних времён… но кабинеты уже превращены в обычные современные офисы.

Прибрежное плавание

Прибыв в СВКНИИ, Куваев за считанные дни представил руководству программу двухгодичных геофизических исследований на шельфе арктических морей и уже в июле отправился в первые «поля» в качестве сотрудника института. Разумеется, на свою любимую Чукотку. «В конце июля про экспедицию говорить смешно. Но чертовски хотелось, и потому ещё в самолёте возник план на оставшийся огрызок лета. Много было причин для этого плана, и наука, если честно сказать, занимала в нём не первое место», – напишет Куваев потом.

Служебная задача состояла в геофизическом исследовании Куульского антиклинория (сложный изгиб складчатых толщ горных пород с подъёмом в центре). Тема была сформулирована так: «Изучение аномалий гравитационного поля Земли на антиклинальных выступах палеозойских отложений Чукотки». На 1962 год Куваев запланировал съёмку западной половины профиля.

Была и другая задача – личного характера: пройти по следам славного морехода Никиты Шалаурова, загадка гибели которого давно интересовала Куваева. Великоустюжский купец Шалауров нанёс на карты арктический берег от устья Лены до Шелагского мыса, открыл Чаунскую губу, остров Айон и в 1764 году погиб, пытаясь отыскать путь из Ледовитого океана в Тихий. «Имя его можно найти только на очень подробных картах, – писал Куваев. – Я назвал бы судьбу Шалаурова странной, потому что сей неистовый человек изменил купеческому предназначению ради морской гидрографии и открытия новых земель (вот чем он был близок Куваеву – своей, скажем так, небуржуазностью. – Примеч. авт.). Для географической науки он сделал достаточно много, больше многих прославленных путешественников, но имя его более известно как символ редкого упорства и редкой неудачливости. Хотя в одиночку он сделал работу крупной государственной экспедиции, его фамилия не прижилась в летописи географической славы. И тут ему не везло».

Поход вдоль северного побережья Чукотки в июле-сентябре 1962 года по маршруту Певек – Биллингс – Певек – около 600 километров в оба конца – описан в куваевском «Дневнике прибрежного плавания» (при первой публикации 1969 года в журнале «Вокруг света» – «Странная судьба Никиты Шалаурова»). Здесь проявился типичный для Куваева подход: провести экспедицию как можно более экстремальным и при этом недорогим способом, выполнив такой объём работ, с каким никто больше не справился бы. Писатель вспоминал: «Свобода выбора для нас заключалась в том, чтобы при минимальных средствах выполнить работу с должной степенью надёжности, ибо гравиметры, меряющие земную тягу, капризны, как больные младенцы. В обычных условиях, когда работают, допустим, фирмы, финансируемые богатыми нефтяными ведомствами, всё делается с применением могучей транспортной техники. С той техникой вначале создаётся тщательно проверенная опорная сеть наблюдений, а потом уж идёт работа, так что каждый участок работы гравиметр начинает танцевать от печки и кончает его тоже на печке. Капризный его нрав просто не успевает разыграться». Работу решили вести на вельботе силами двух человек: м.н.с. и лаборанта. Поставленные задачи можно было выполнить буквально за несколько дней на вертолёте, но арендовать во второй половине лета вертолёт, занятый решением «народно-хозяйственных» задач, было почти нереально. Куваева это, кажется, только радовало: «Шестисоткилометровое плавание на шлюпке с ненадёжным бортом вдоль хмурых берегов как бы приобщало нас к методам работы старых времён, которые всегда кажутся героическими… Мы… перевернули с ног на голову обычный порядок работы и этим выиграли время и деньги».

В Певеке Куваев и его напарник, техник Женя, отыскали разбитую двухвёсельную шлюпку-тузик: «Сквозь продавленный тракторными гусеницами борт торчали обломки шпангоутов». Начали приводить плавсредство, наречённое «Чукчанка-II», в божеский вид: приспособили, как уже приходилось делать прежде, фанеру, промазали борта гудроном, наложили на проломленный борт брезент и промазали ещё раз, установили шестисильный мотор от водяной помпы. Время уходило. «Стояло начало августа, и впереди у нас было шестьсот километров морской дороги. Северные ветры нагнали в Чаунскую губу лёд. Льдины, источённые ветрами, волнами и течениями, имели самоуверенный вид, теперь уж они надеялись, что доживут до зимы и уходящее лето их доконать не успеет».

Наконец 10 августа тронулись. С трудом обогнули Шелагский мыс. Выносная полярная станция на острове Шалаурова – скале, торчащей из воды на границе Восточно-Сибирского и Чукотского морей, – дала материал для рассказа «Где-то возле Гринвича» (в нём появляется радист Гоша Виденко – на самом деле Геннадий Видмиденко). Здесь Куваев увидел остатки старинных жилищ, вероятно, тех самых загадочных онкилонов, о которых Владимир Обручев написал свою «Землю Санникова» (ещё раньше Олег, обдумывая «Экспедицию „Онкилон“», записал: «Анкалин – приморский чукча. Не от этого ли слова произошло древнее легендарное название онкилон?»).

А потом на мысе Шалаурова Изба он наблюдал не менее загадочные носатые каменные фигуры – точно как на острове Пасхи. Фотографировал их, но на обратном пути судёнышко захлестнёт волной, и снимки таинственных истуканов так и погибнут в фотоаппарате «контакс», слишком долго проплававшем в солёной воде на дне лодки. Позже подобные фигуры отыщутся в Карском море и в Канаде на острове Виктория; об их происхождении учёные спорят до сих пор. Интересно, что ещё раньше, в повести «В то обычное лето», герои Куваева мысленно перемещают онкилонов не куда-нибудь, а именно на остров Пасхи.

Пытались пробиться на лодке к острову Врангеля, но не пустили льды – «может быть, к счастью». Неожиданно сдох мотор: «Мы пинали его по очереди и оба вместе, меняли свечу, проверяли искру и вливали чистого бензинчика в цилиндр. Он был мёртв и холоден, как бессмысленный кусок железа».

Наконец «Чукчанка-II» добралась до мыса Биллингса. Здесь к геологам отнеслись с подозрением: то ли беглые арестанты, то ли шпионы. «Краем глаза я заметил, что карабин наш и обе двустволки как-то незаметно очутились в стороне, около них стоял солидный человек в телогрейке, и тут я понял и полез за вырез кухлянки, извлёк резиновый мешочек, а в нём завёрнутые в целлофан бумаги с печатями и грифом „АН СССР“. И всё встало на свои места», – вспоминал Куваев. Элле Бекчентаевой, в которую он тогда был влюблён, Куваев сообщал детали, не вошедшие в «Дневник прибрежного плавания»: в посёлке был праздник, местные красотки расправились с местным донжуаном по имени Федя – «прокусили щёку и разорвали рот», а случайный собутыльник куваевского напарника упился и кинулся на Женю с ножом, так что Куваеву пришлось швырнуть агрессору шубу в лицо…

На обратном пути мотор снова капризничал, приходилось подсасывать бензин ртом. «После каждого „прососа“ мотор работал минуты три, потом снова надо было „сосать“. По-моему, я выпил с пол-литра этилированного бензина, Женя ещё больше. Авось, не умрём». Жене в этом походе особенно не везло: серьёзно отравился, временами терял сознание. Местный житель – «темнокожий бог тундры в меховой одежде» – сделал ему промывание желудка народными методами.

Наконец у полярной станции Валькаркай (в 2008-м здесь был снят фильм «Как я провёл этим летом») мотор умер окончательно. Повезло, что «случился» вездеход, на котором экспедиция вернулась в Певек. Лодку пришлось бросить. Ещё хуже было другое: при высадке на обледеневший берег Куваев разбил гравиметр – «штуковину очень нежную, дорогую и хитрую». «В институте будут теперь крупные неприятности. Придётся тысячу раз писать всякие объяснения, рапорты и т. д. … Обычно я всегда удачно охмурял начальство, авось охмурю его и на этот раз», – сообщал Олег Элле.

С хрупкими гравиметрами полагалось обращаться крайне осторожно. Сохранился рукописный акт, подписанный начальником съёмочного отряда Куваевым, борт-оператором Максимовым и двумя водителями – институтским Яценко и таксистом Евдокимовым. «По существующим нормам при транспортировке гравиметров автомобильным транспортом гравиметры перевозятся „на руках“ операторов в достаточно свободных условиях», – пишет в акте Куваев. Институтский ГАЗ-69, перегруженный полевым снаряжением, таких условий обеспечить не мог, пришлось вызывать ещё и такси. «Стоимость поездки от СВКНИИ до аэропорта 56-й км составила 8 рублей 95 копеек», – резюмируется в этом акте, написанном для бухгалтерии.

Позже Куваев скажет: «Я стал „специалистом“ по проведению всяких экспедиций максимально диким способом… Мои услуги требуются тогда, когда нет денег на нормально организованные работы, или нет людей, или просто надо сделать дурную работёнку, которая может выехать организационно только на темпераменте исполнителя». Он был «универсальным солдатом»: работал летом и зимой, в голод и холод, мог ездить верхом и на собаках, вместо вертолёта использовать лодку или лыжи, сдружился с лётчиками полярной авиации, байдарными капитанами и каюрами. Куваев был последним могиканином. «Пятидесятые и начало шестидесятых годов на Чукотке были, вероятно, последними годами экзотической геологии, ибо и в этой науке всё большее место занимают трезвый расчёт и возросшая материально-техническая база, – резюмировал он в „Дневнике прибрежного плавания“. – Даже сейчас, спустя несколько лет всего, вряд ли разрешат проводить маршрут на байдаре или на собаках вокруг острова. Об этом уходящем времени, конечно, будут жалеть, как мы жалеем о времени парусных кораблей или как завидуем мы времени первопроходцев Чукотки». В рассказе «Старый-престарый способ дороги» он подпишется под словами исследователя Гренландии и арктической Канады Кнуда Расмуссена (1879–1933): «Я счастлив, что родился в то время, когда санные экспедиции на собаках ещё не отжили свой век» – и добавит от себя: «Может быть, лет через пятьсот, в ультракосмические времена, вот так же будет радоваться человек, которому вдруг понадобится зачем-либо заново изучить ремесло плотника».

На шельфе Ледовитого

Но пока «экзотическая геология» была жива, геологов считали «помесью вьючного животного с человеком», и на следующий, 1963 год у Куваева имелись ещё более серьёзные планы.

Конец 1962-го, Андрею Попову

Сейчас у меня страшная суматоха. Собираю экспедицию на Врангеля и Восточную Чукотку. Февраль, март, апрель буду на собаках гонять по Врангелю и от Врангеля, лето буду плыть от м. Шмидта к Уэлену и потом в Провидения. В общем, за семь месяцев надо сделать около 2000 километров на собачках и 2500 на вельботе. По идее, справляюсь. Сейчас я как раз дошёл до точки определённой зрелости в путешествиях.

Если бы не эти планы, Куваева ничто не задержало бы в институте. Той же осенью 1962-го он писал: «Единственное, что меня сейчас здесь держит, – это остров Врангеля… Жаль упускать такую возможность, а то бы, честное слово, без кривляния спрятал бы я сейчас свой диплом и пошёл бы матросом на кораблик. Как раз набирают взамен разбежавшихся. К морю я по-идиотски неравнодушен».

Большую часть 1963 года – с февраля по сентябрь – Куваев проводит в полях: льды Восточно-Сибирского и Чукотского морей, остров Врангеля, сплав по Амгуэме, плавание вдоль чукотского берега на байдаре «ВН-740».

Он вновь внедряет новый метод геофизических исследований. «Зимой 1962 года возникла идея о том, что исследование структур дна Ледовитого океана можно провести, если посадить геофизиков на маленький самолёт Ан-2, которому легко выбрать посадочную площадку… У полярных лётчиков уже накопился солидный опыт в выборе ледовых площадок для посадки тяжёлых самолётов. Но для Ан-2 это было новое дело, и прежде всего потому, что этот маленький самолёт отнюдь не предназначен для дальних полётов в необитаемые места. Радиус действия его ограничен, навигационное оборудование несовершенно, кроме того, у него всего один мотор. Лётные инструкции категорически запрещают полёты на одномоторных самолётах над открытой водой. А то, что в Ледовитом океане зимой встречаются обширные разводья, было известно достаточно хорошо», – писал Куваев в «Двух цветах земли между двух океанов». Полярная авиация дала добро с условием дооборудования самолёта выносной помпой (чтобы можно было делать дозаправку на льду), навигационным оборудованием и бензиновой печкой, а также увеличения экипажа с двух до пяти человек: два пилота, бортмеханик, радист и штурман. Состав «науки» пришлось сократить до трёх человек. Куваев: «К тому времени наш научно-исследовательский институт окреп и смог платить за самолёт двойную почти аренду (добавка за „страх“, как её в шутку называли лётчики)».

На «аннушке» Куваев и его коллеги летали далеко на север, садились туда, где тремя десятками лет ранее приледнялись спасители челюскинцев. Именно Куваев начал гравиметрические исследования шельфа Ледовитого океана – «ловил» платформу Берингию. Шило вспоминал: «Очень сложно было решиться, а тем более проводить гравиметрические измерения на значительном удалении от берега в море, потому что это было и опасно, работать ведь приходилось на льду, рискуя по нескольку раз в день при посадках и взлётах. К тому же в нашей практике это было впервые, рисковали и он (Куваев. – Примеч. авт.), и я. Но такие работы были очень нужны».

Из записок Куваева, датированных февралём 1963 года: «Посадки на лёд. Мыс Шмидта. Холод. Реактивные самолёты. Уютная деревянная гостиница с коврами. Аэропорт. Построили новый дом, и тут же старый забило выше крыши. 12 февраля замёрз тракторист в семи километрах от посёлка… Во время посадки нас предупредили смотреть за лыжами, не покажется ли вода. В случае воды надо громко кричать „Вал!“. От толчка самолёта льдину развернуло. Всего сделали шесть посадок. На одной из посадок льдина под самолётом треснула. Очень трудно замерять, так как лёд „дышит“. Вот, кстати, и ответ на мой вопрос: куда деваются приливы и отливы в замёрзшем море».

Такая работа продолжалась около двух месяцев. Ночевали на глухих полярных аэродромах. Самолёт внутри был похож на видавший виды цыганский фургон: «К потолку привязана алюминиевая лестница. За лестницу заткнуты две пары валенок и гитара, вышедшая из строя: от мороза полопались струны. Спальные мешки и полярная палатка „КАПШ-1“ валяются в хвостовом отсеке. Вход в пилотскую кабину загораживают бочки с запасным бензином. Ящики, тюки и подрагивающие в такт гудению мотора цилиндры приборов. Приборы висят на растяжках: они боятся тряски. В этой гудящей тесноте помещается девять человек (интересно, кто девятый? – Примеч. авт.). Кожаными идолами застыли в кабине пилоты. У них шевелятся только руки. Осторожно и неустанно. Бортмеханик, пристроившись у бочек с бензином, клюёт носом. Постукивает пальцами радист в металлическом креслице. Под щитом радиокомпаса колдует над картой штурман». Не раз возникали экстремальные ситуации: «На третьей посадке попадается невероятно малая льдина… Весь экипаж вымерял эту льдину шагами от края до края, и, когда уже всё было вымерено, самолёт долго, как раненый, кружился у края торосов, пока не развернулся так, что хвост чуть не касался зелёных глыб и впереди было максимально возможное пространство. Мотор долго ревел, набирая обороты, и обороты были всё выше и выше, хотя самолёт стоял на месте, и наконец они дошли до того, что казалось – ещё секунда, и всё полетит к чертям, рассыплется на мелкие куски, – вдруг рванулся и взмыл вверх почти вертикально». Однажды у самолёта заглох мотор прямо в воздухе, в 80 километрах к северу от острова Геральда, но бортмеханик Виктор Михальченко сумел его запустить. «Уже потом, на аэродроме, мы догадались, что это было очень серьёзно», – рассказывал Куваев.

Куваева в полётах сопровождали Максимов и Ильинский. Последний вспоминал: обычно летали всем отрядом, но в самый длинный и сложный полёт – к полюсу относительной недоступности (точка в Северном Ледовитом океане на наибольшем расстоянии от любой суши) – Куваев взял только Максимова, чтобы захватить как можно больше бензина. Стартовали со снежной полосы на острове Врангеля. Куваев и Максимов лежали в тесноте на бочках с бензином, бережно держа гравиметры и благословляя пилота, «художника посадки» Эдуарда Каминского («лётчик Эдик» потом мелькнёт в «Правилах бегства»). Вернулись позже срока – дотянули «на красных лампочках», о чём командир «аннушки» велел не сообщать начальству.

Всего в феврале-марте 1963 года Куваев «залепил» 62 посадки на льды Восточно-Сибирского и Чукотского морей, в проливе Лонга, в 400 километрах к северу от острова Врангеля (об этих авиадесантных гравиметрических работах – рассказ «62», он же «Если трещина – крикни»).

Куваев исполнил свою давнюю мечту – добрался до острова Врангеля, одного из самых глухих мест Советского Союза, откуда только через несколько лет после Гражданской войны, в 1924 году, удалось выдворить канадцев и американцев. Позже на острове оборудовали военный аэродром для возможных вылетов в сторону США.

На острове провели весну 1963 года: «Ходили… на горы Минеева. Забраться наверх можно только с помощью ножа или приклада карабина. Обратно с плато спускались ночью. Склон был заснеженный и крут. Ноги скользили. Спускались, тормозя прикладом карабина. Алик Максимов сорвался, и его всё быстрее понесло вниз, раскручивая и подкидывая. Если человек не сумеет остановиться, то прыжки и броски становятся всё сильнее, и тогда затрещат рёбра, позвоночный столб. Он раскинул руки и остановился в подвернувшемся пятне рыхлого снега за пару метров до камней, торчащих из-под снега. Мы с Сергеем тоже пару раз срывались, но карабин помогал затормозить. Ночью у берега трещит и скрипит лёд».

С каюрами Куно, Ульвелькотом, Апрелькаем и Кантухманом объехали на собаках побережье острова (рассказ «Старый-престарый способ дороги»). Во время этого пробега (300 километров за пять суток) Куваев схватил воспаление лёгких: взмокший от бега, он то и дело сбрасывал кухлянку.

С острова Куваев писал в Магадан Мирону Этлису: «Экзотичнее всего были последние капли керосина в примусе. Здесь травки и кустиков нет, камушки не горят. Колья сожгли и кустик, и палатка растянута на винтовках. Но мы орлы ребята. На последней кружке керосина нагрели воду, кинули в неё мелко нарезанного гуся и так его и сожрали, сырого, тёплого и кровавого. А потом проспали ровно 26 часов. В те сутки мы прошли в тумане около 50 километров по воде, снегу, только водичка вентилировала ноги, заблудились, выспались и попёрли дальше, только матом крыли бога, власть и рюкзаки…» Неудивительно, что один из членов экспедиции, по словам Куваева, «взбесился от перегрузки». Курбатов писал, что Олег «с упорством руководителя-фанатика» требовал от этого парня выполнения порученного дела.

О той весне 1963 года – «Чуть-чуть невесёлый рассказ» (вышел в 1964-м в «Сельской молодёжи» под названием «Тот далёкий остров», был ещё вариант «Немного печальный рассказ»).

В июне-июле – трёхсоткилометровый сплав по реке Амгуэме к морю. Затем – тысячекилометровый поход вдоль чукотского побережья от Ванкарема до Уэлена (самый восточный населённый пункт России и Евразии, родина Юрия Рытхэу) и дальше – в залив Лаврентия и бухту Провидения уже в Беринговом море. Большую часть пути, около 700 километров, – на байдаре, потом – на «резинке» и китобойном вельботе.

Сначала шли на чукотской байдаре из моржовых шкур «ВН-740»: «Байдара была старая, почти отслужившая свой срок, и одна дырка на ней была даже не заплатана, а заткнута кусочком моржового сала. Тот кусочек приходилось часто обновлять, потому что его выедали собаки. И вот на примере старой байдары „ВН-740“ нам пришлось убедиться в гениальной простоте и надёжности этого судна для прибрежного плавания. В байдаре нечему быть изломанным. А если же что будет изломано, попорчено, порвано, то всё это чинится подручными средствами, с охотничьим ножом, куском плавника или обрывка кожи. При попутном ветре байдара допускает парус. И великолепно идёт под любым мотором». Куваев напишет об этом плавании рассказ «ВН-740» («Байдарный капитан»), в котором появится Анкарахтын – «чугунный неудачник», пьяница и великий мореход. С ним они шли из Ванкарема в Колючинскую губу. Байдара «ВН-740» будет мелькать и в очерках Куваева. Он даже выдвинет версию, что именно байдарный флот позволил азиатам заселить Северную Америку, а вовсе не перешеек, существовавший когда-то между Чукоткой и Аляской. Высоко ценил байдары и главный чукотский писатель Юрий Рытхэу. Герой его «Снегопада в июне» говорит: «Байдара во много раз лучше вельбота! Если бы они сегодня пошли не на деревянном судне, а на кожаной байдаре, им легко можно было бы выйти из ледового поля. Конечно, тяжёлый вельбот и тащить тяжело, и неповоротлив он. А про парус совсем забыли. Давай мотор и всё. Иной раз заглохнет он и дрейфует вельбот, а тут дует попутный ветер».

Куваев знакомится с местным населением. Записывает: «У охотников большие мозолистые руки. Как у колхозников в Европе. У пастухов руки по-женски малы, но зато ноги – сплошные сухожилия и развиты феноменально». Или: «В камлейке охотник, разлёгшийся на гальке, удивительно напоминает контуры моржа. Видимо, веками устраняли всё лишнее и добились идеала: стали походить на моржа, такого же земноводного, как и они сами».

3 августа, Колючинская губа:

Вся чукотская еда (мясо) имеет свой привкус. Будь это знаменитая копальхен, моржовые кишочки, вяленая нерпа или просто свежая оленина. Основу всё же составляет мясо лежалое, несвежее. Оно-то и имеет сильный специфический привкус, который дразнит и манит.

6 августа

Мы раскопали (расковыряли палкой) склон одного из холмов. Кости, зола, угли, кости. Черепки посуды! Конец копья из кости! Наконечник сохранился превосходно, даже остро заточенный конец… Археология изучает быт, вещи, внешнюю жизнь людей прошлого. Но как узнать их внутреннюю жизнь. О чём они думали? Что за проблемы были у них, кроме проблем пожрать, попить, поспать? Вероятно, этого мы никогда не узнаем. Нужна психологическая археология или археология психологии.

9–12 августа

Сидим. Очень сильный шторм. Продукты, однако, кончились. Лопаем моржатинку. На наше счастье, выкинуло почти свежего моржа… Вечером варили тухлятинку. Ели в несколько приёмов, потому что сразу съесть кусок со спичечный коробок трудно. Съешь кусок, полкружки чая, потом ещё кусманчик… Утром у Сергея сильно болел живот.

(Употребление мяса по традиционным рецептам северных народов вообще опасно для не привыкших с детства к такой пище людей; упомянутый выше датский путешественник Расмуссен скончался именно от отравления мясом в Гренландии. – Примеч. авт.)

В пути Куваеву исполнилось двадцать девять лет. По этому случаю геологи помылись и достали «секретную бутылку спирта» (сохранился несколько тавтологичный документ на бланке СВКНИИ от 25 июля 1963 года за подписью Куваева, адресованный заведующему торгово-заготовительным пунктом Ванкарема тов. Аветисову: «Геофизическая экспедиция института СВКНИИ АН СССР просит Вас отпустить для нужд экспедиции спирт в количестве 3 л. для производственных нужд»). Закусывали лепёшками на моржовом сале.

В Уэлене, писал Куваев Кожуховой, «закрутился глупейший ненужный роман… Кажется, дело доходило до драки на ножах» – причём со своим же коллегой. Тот в итоге улетел, поклявшись срезать Куваеву карьеру доносами. А доносить, признал Куваев, «есть на что».

В конце 1963 года Куваев в Магадане защищает отчёт о проведённых работах. Отчёт приняли, участников премировали. 12 декабря заведующий лабораторией региональной геофизики Виль Якупов писал в характеристике на Куваева: «Большую часть времени работы в институте он провёл в поле и выполнил весьма трудные в организационном отношении маршрутные гравиметрические работы на о. Врангеля, на льду Восточно-Сибирского моря и на протяжении 1000 км северного побережья Чукотки. В результате этих исследований получены интересные материалы о геологическом строении указанной территории, по которым О. М. Куваев представил отчёт и статью».

В 1964-м Куваев в последний раз отправляется в поля «Большим Добрым Начальником», как его называли друзья. Он снова на побережье Ледовитого, на этот раз западнее, в низовьях Колымы, на территории Якутской АССР (база экспедиции располагалась в Нижних Крестах, только что переименованных в Черский; рядом – Стадухинская протока). Работали «на поплавках» – на гидроварианте самолёта Ан-2. Геофизической съёмкой удалось закрыть огромное «белое пятно» между устьями Колымы и Индигирки. Охотились, рыбачили. По свидетельству Бориса Ильинского, принимавшего участие в экспедиции, Олег так усердно снабжал свой отряд утками и зайцами, что не было открыто ни одной банки тушёнки. Здесь же Куваев познакомился с рыбаком Петром Щеласовым – прототипом Мельпомена (геологи даже поселились в его избушке). Как считает Ильинский, искусству Куваева плавать на каяке завидовал сам Щеласов, причём Олег умудрялся ещё и метко стрелять с этого плоскодонного корытца в полтора метра длиной.

В характеристике Куваева 1964 года за подписью Шило сообщается: «Полученные в результате съёмки данные представляют большую ценность для суждения об отдельных, в т. ч. кардинальных вопросах геологического строения северных территорий Магаданской области и северо-восточной Якутии».

Эти последние поля дали материал для рассказа «Через триста лет после радуги», повести «Тройной полярный сюжет», романа «Правила бегства». В сентябре Куваев написал Курбатову, что Якутия по сравнению с Чукоткой – «курорт», что он «еле пришёл в себя после нынешней запойной зимы» и что есть смысл продолжить работы в Нижне-Колымской низменности ещё на сезон. Но экспедиции 1965 года состояться было не суждено.

Метафизика геофизики

Каким Куваев был геологом?

Профессионалы нас поправят: не геологом, а геофизиком.

Куваев окончил геологоразведочный институт, изучал земную кору, и в этом смысле он – геолог (как генерал – тоже солдат). Да и для неспециалиста геологи – все: от шурфовщиков до академиков, от ищущих руду до познающих общие законы жизни. Но если всерьёз рассуждать о Куваеве-учёном, то следует оперировать более строгим термином «геофизик» (в случае с Куваевым кажется, что геофизика – сплав не столько геологии и физики, сколько географии и метафизики). Ещё одним геофизиком русской литературы, тоже «м.н.с.» (разве что не в Магадане, а в Екатеринбурге) позже станет трагический поэт Борис Рыжий (1974–2001).

Борис Седов считает: «Научные статьи Куваева, в том числе неопубликованные, свидетельствуют о его высоком профессионализме и умении сочетать производственную деятельность с научной. Содержание отчётов и статей Олега говорит о том, что написание кандидатской диссертации, о необходимости защиты которой он неоднократно писал, было не за горами. Несомненно, если бы Куваев продолжил геофизические исследования, это сделало бы его крупным учёным. Он был добросовестным, толковым инженером-геофизиком. Но перед ним ещё в период работы в СВГУ стоял вопрос: быть писателем или учёным?»

Николай Шило рассказывал Владимиру Курбатову: «За три сезона работ – в низовьях Колымы, по побережью до мыса Биллингса, на острове Врангеля – Олег Михайлович провёл очень важные, качественно выполненные гравиметрические разрезы и сумел сделать по ним далеко идущие выводы. Данные замеров позволили ему поставить под сомнение единство одной из геологических структур – бывшего Колымского срединного массива и его продолжения в море. Тогда никто не обратил внимания на высказанные впервые Куваевым сомнения, но я обратил… К тому же я знал Олега Михайловича как вдумчивого результативного геофизика… Опираясь на полученные данные, я писал в одной из своих научных публикаций: „Как показали последние исследования, Срединный Колымский массив не продолжается в Ледовитый океан и не смыкался с Гиперборейской платформой“… Ценность работ, проведённых Олегом Михайловичем и нашим институтом, несомненна; в те годы мало кто мог даже представить их истинную значимость. По существу, мы впервые заглянули в глубины Колымской низменности и шельфа окружающих Чукотку морей. Для того времени работа фундаментальная, сложная и смелая, особенно это относится к проникновению в океан и постановке там гравиметрических исследований. Что они давали науке и что позволяли предположить? Нижнеколымская низменность вообще была белым пятном. Что там за структуры? Куда уходит Яно-Колымская золотая провинция? Ответить на эти вопросы было чрезвычайно важно… Исследования Олега Михайловича позволяли делать определённые выводы о расширении зоны золотоносности Чукотки. В нашем коллективе он успешно рос как геолог и как специалист, был нужен институту. И как к человеку у меня к нему не было претензий, мы с ним неоднократно с удовольствием беседовали».

«Геолог начинается с тридцати», – утверждает Катинский в «Территории». А по-настоящему созревает учёный ближе к пятидесяти. Случай Куваева нетипичен: тридцатилетний неостепенённый мэнээс проводит ответственные работы, внедряет новые методы, выдвигает смелые гипотезы… И это – всего за несколько лет. Он был уже на подступах к кандидатской. Мог сделать её сравнительно быстро и хорошо, чему способствовали и его отношение к работе, и материал.

«Чем отличается Магадан от Москвы: в столице много талантливых людей, но мало материала. В Москве на тему сразу бросаются несколько человек. Кто первый написал, тот и защитится. А здесь было проще сделать хорошую работу в силу благодатного необычного материала», – рассказывает Борис Седов.

«Здесь каждый отчёт должен быть докторской диссертацией, а не ученической схемой», – заявляет Гурин в «Территории».

Магаданский спортсмен, путешественник Рудольф Седов приводит слова чукотского геолога Иосифа Тибилова (1941–2017): «Олег Михайлович сделал первое гравиметрическое пересечение Чаунской губы. По классу точности его измерения соответствовали стотысячной съёмке. Это геофизик от Бога. Несомненно, у него были задатки учёного, а тех первых материалов, которые он собрал, хватило бы на кандидатскую с избытком».

Сам Куваев в 1963-м писал с Врангеля, что набрал «уникальные материалы» для кандидатской: «Года через три помимо воли будешь кандидатом». Но тут же: «Север надоел уже порядком… закончу отчёт, напишу пару статей и уволюсь к чертям, снова буду вольным художником». В этот период Куваева звали в Ленинград – в НИИ геологии Арктики, но он отказался. Писал: «Я просто не способен к стабильной работе в какой-нибудь конторе на долгий срок… Меня уже куда-то тянет из Магадана…»

Он мог работать так, как не может никакой конторский планктон, но не выносил офисного распорядка и дисциплины. Даже в геологии для него было слишком много бюрократии, кабинетной рутины…

Начало 1960-х, Андрею Попову

С седьмого класса я отравился мечтой о тех странах, что лежат за горизонтом, кончил институт и вот, поработав два года, понял, что даже профессия геолога или геофизика не даёт полного удовлетворения этой мечте. Сейчас у меня богатейшие возможности для научной работы и карьеры. Можно даже говорить о кандидатской кличке через четыре-пять лет при определённой интенсивности труда. Ну а дальше что?

1963-й, Галине Куваевой

В Москве работать я не хочу. Ты пойми, что эта наука меня совсем не увлекает. Наука сейчас стала производством, делается массами, и, значит, романтики в ней нет… Единственное, что мне помогает выдерживать или, вернее, поддерживать интерес к работе, – это экзотичность всех моих затей.